Глава 2
Сегодня был ужасный день, когда надо жить не под красивым псевдонимом мисс Мин, а под настоящим именем На Кыт Сун. Бамбуковая корзина с едой, которую дала ей Табакне, когда она утром выходила из Буёнгака, была очень тяжелой, поэтому плечо постоянно оттягивало на правую сторону.
— Хотя порядок обряда свадьбы поменялся, а он, к сожалению, сильно поменялся, помни, что сегодня ты идешь не просто к себе домой, а у тебя послесвадебное посещение. Ты посещаешь дом родителей после свадьбы без жениха, но ты не огорчайся! — напутствовала ее Табакне.
В наполненной до краев корзине лежали говяжьи ребра, хлеб, сладкий пареный рис, разные поджарки и морепродукты. Если бы она не видела грубые шершавые руки Табакне, которые крепко обвязали корзину платком с четырех сторон, чтобы не просочился наружу запах, то она сразу после того, как приехала в Сеул, бросив ее перед дверями дома, ставшего ей чужим, ушла бы, даже не входя. А после этого она развлекалась бы, в послесвадебном настроении, в каком-нибудь из увеселительных рок-кафе в районе Синчхон или Хондэ, где собирались и гуляли красивые девушки и симпатичные парни.
«Эй, посторонись! Прочь с дороги! — крикнула бы она им. — Пришла лучшая кисэн-танцовщица Буёнгака, о которой говорят, что она умеет танцевать даже на семечках павлонии». Наконец-то, при нормальном освещении, словно моллюск без костей, с мягким волшебным движением магического танца-волны, она показала бы всей этой зазнавшейся молодежи. «Эй, девушки, — воскликнула бы она, — знаете ли вы то, что даже в этом ультрасовременном высокотехнологичном XXI веке существует старинная профессия кисэн? Не смотрите такими презрительными взглядами! Кто из вас в день своего рождения мог знать то, что не станет кисэн? Я лишь пошла по более легкому пути вместо того, чтобы всю жизнь терпеть трудности, как ученица-танцовщица бог знает какой духовной культуры, у которой впереди только бедность и одиночество. Если бы я танцевала, словно сумасшедшая, в центре сцены-площадки, как босоногая Айседора Дункан, успокоилась ли бы тогда хоть немного моя душа?» Такие мысли посещали ее, пока она ехала в отчий дом.
Чтобы добраться до назначенного места, ей надо было велеть водителю такси доехать до магазина «Чхонвансюпхо» возле комплекса зданий под названием «Самчхолли», но она не могла вспомнить это название, поэтому сошла не там, где ей надо было, а чуть ближе. Она подумала, что совершила ошибку, сойдя раньше, и держала корзину с едой перед лицом, не желая видеть лицо таксиста, который ворчал из-за того, что ему было трудно развернуться.
Район, где она жила в детстве, превратился в развитой жилой комплекс с многоэтажными домами, тесно располагавшиеся здесь некогда завод по производству молотого перца и лавки, торговавшие хламом, исчезли, а вместо них встал комплекс зданий, которого здесь раньше не было.
Мисс Мин проходила эти места в течение девяти лет, пока училась в начальной и средней школе. Изначально на том месте, где сегодня находился комплекс зданий «Самчхолли», стоял завод по производству угольных брикетов с одноименной маркой. Она помнила, как в те дни, когда шел дождь, возле угольных насыпей, стоящих, словно горы, черная вода покрывала дорогу, а в обычные дни, когда дул ветер, из-за разлетавшейся в воздухе угольной пыли ноздри, руки и шея становились черными. Дорога же становилась такой пыльной, что нельзя было даже открыть глаза.
Она вспомнила случай из детства. Однажды, когда она считала, что уже прошла заводы по производству угольных брикетов и молотого перца, дорогу ей загородила большая, размером с теленка, собака, привязанная веревкой за ржавый кол во дворе лавки, торговавшей хламом. Яростно лая, она нападала так, словно хотела разорвать ее на части. Когда, страшно испугавшись, она сделала шаг назад, то уперлась спиной в забор, верх которого был обит оцинкованным железом. Она вспомнила, как вместо собаки одежду ей разрывали металлические прутья и части железной скульптуры, покрытой оцинкованным железом, остро выпиравшие из забора, как пыталась она высвободить зацепившуюся ткань, но это ей не удавалось: лишь распутывалась текстура свитера и, задираясь вверх, рвалась школьная форма. Вообще, насколько она помнила с самого детства, неприятности никогда ее не обходили.
На площадке, огороженной забором, словно на свалке лежали в беспорядке оторванные дверные створки платяного шкафа, сломанная электрическая рисоварка, смятая пустая банка, разорванная белая коробка… Все это было покрыто красной ржавчиной или плесенью и имело бесформенный вид из-за того, что щели расширились и внутренности вылезли наружу. От свалки шел зловонный, омерзительный запах, словно от выброшенного и утонувшего мешка для риса, выловленного из затхлого пруда. Она хорошо помнила, что во времена детства и юности нельзя было носить светлую одежду и белые кроссовки из-за черной пыли, витавшее в воздухе.
Мисс Мин тогда думала, что ее жизнь в будущем, вероятно, будет иметь такой же вид: она или покроется ржавчиной или плесенью, или ее вывернет наизнанку, как те вещи на свалке. И она будет такой, что нельзя будет даже открыть глаза, словно в них попал жгучий горький перец, и что даже если быть предельно осторожным, то ноги все равно испачкаются в грязной воде.
После того как она прошла мастерскую, где заряжали газом, появился железнодорожный переход. Она не стала переходить по нему, а встала на рельсы. По этой дороге трижды в день по расписанию проходил грузовой поезд. Путь по рельсам был кратчайшим путем домой. Повсюду поверх гальки, разбросанной между шпалами, лежали осколки разбитых бутылок, брошенные окурки, а на полосе земли, тянувшейся вдоль железной дороги, местами были аккуратно посажены перилла, тыква, горох и сорго. Говорят, что когда корейцы эмигрируют куда-нибудь, то первое, что они делают, — сажают семена салата на ближайшем пустыре, и лишь потом выгружают и развязывают вещи. Такой стойкий характер, не позволяющий просто так оставить пустующую почву, был виден даже на этой скверной земле, что лежала вдоль железной дороги.
После того как она прошла мимо стены, защищавшей новый жилой комплекс многоэтажных квартир от шума сталелитейного завода, перед ее глазами открылось такое множество бедных поселений у подножий горы, что просто не верилось, что они до сих пор существуют в Сеуле. Ведь вокруг столицы есть зеленая зона — территория, на которой не то что построить, даже свои дома нельзя было отремонтировать по своему желанию. Она прошла всего один квартал, но уже так четко проявилась граница между богатыми и бедными. У нее вдруг заболело правое плечо; опустив на землю корзину, она устало села на рельсы. Правая рука, казалось, вот-вот выскочит из плеча, спина и подмышки взмокли.
Как она и предполагала, дома никого не было. На двери кухни, через которую можно было войти в дом, висел большой ржавый замок. Домик представлял собой строение площадью примерно в 33 кв. м, с двориком, выходившим к железной дороге. Стена внутренней комнаты и дверь кухни также выходили к железной дороге, а возле двери кухни, на расстоянии одного метра, стоял туалет, наскоро сделанный из досок. Сквозь щели раздвинутых досок были видны следы ног, черные испражнения, начавшие твердеть, и летавшие с громким жужжанием навозные мухи. Хотя несколько кустов клещевины и гребенчатой целозии, словно загораживая от улицы всю эту ужасную картину, красиво обступили помост для чанов с соевой пастой, стоявший вдоль железной дороги, но все равно это было неприятное зрелище. Складывалось ощущение, что цветы сажали, специально выбирая самые безобразные. Возле помоста для соевой пасты виднелось неуклюже лежащее кресло-качалка, неизвестно откуда принесенное. «Если перед домом поставить даже неописуемо красивую новую вещь, — подумала она, — она сразу будет смотреться, как старый хлам». Несмотря на то, что ее ягодицам было неудобно из-за жесткости кресла, а на ноге остались вмятины от его каркаса и тело все время наклонялось набок, ей все равно было приятно, потому что она сидела в своем доме. Когда, примирившись с тем, что кресло такое старое и неудобное, она вытянула ноги, они почти касались железной дороги.
Мисс Мин родилась в этом доме, похожем на страшного духа гульвансина,стерегущего по ночам могилы. Она помнила, что когда засыпала, то от звука проходящего грузового поезда гремела крыша, тряслась стена, а пол ходил ходуном. Отец продал администрации железной дороги часть двора, поэтому семья была вынуждена, смирившись, терпеть три раза в день гром и землетрясение. Люди часто говорят, что голос Табакне похож на звук паровозной трубы, но они на самом деле не знают, насколько ужасен этот звук.
В долгие зимние ночи, когда сестры просыпались от него, в маленькой комнате не раз возникала борьба за одеяло. В пронизываемой холодным ветром комнате четыре девочки должны были укрываться одним одеялом. Однако это можно было сделать, лишь если они спали, прижавшись друг к другу, как связка рыб гульби. Во время сна одной из них, обычно той, кто лежал с краю, одеяло не доставалось. Когда она начинала тянуть одеяло на себя, лежащая на другом краю тоже начинала тянуть его, и оно туго натягивалось, словно тент хорошо поставленной палатки. Двум сестрам, лежавшим посредине, тоже было неудобно спать, потому что под туго натянутым одеялом все время сквозил ветер, и у них мерзли плечи. Старшие сестры, лежавшие по краям, боясь, что во время сна утянут одеяло, спали, крепко сжав зубами его край. Поэтому их передние зубы постепенно искривились и впоследствии изогнулись вовнутрь.
Разумеется, в доме было несколько одеял. Они находились внутри платяного шкафа в комнате, но мать не разрешала вытаскивать их. Вероятно, она поступала так, потому что было крайне утомительно их стирать, сушить и сворачивать. Однажды старшая сестра тайно от матери принесла одеяло, но никто не стал укрываться им, потому что от него несло затхлым запахом и оно было влажным.
Как-то зимой сестра Чжон Сун обморозила ногу. Мать, приговаривая, что клин клином вышибают, поместила ее ногу в мешок с горохом и велела ей спать так. Сестра мучилась всю ночь, жалуясь, что нога была то холодной, словно она находилась в морозильной камере холодильника, то ужасно чесалась, пылая, словно была помещена в печку. Каждый раз, когда она страдальчески двигала телом, слышался ее стон и звук перекатывающегося гороха в мешке, поэтому остальные три сестры тоже не могли уснуть. За ночь у всех лица стали усталыми и осунувшимися. Мать же, у которой опухли глаза от долгого сна, как ни в чем не бывало спокойно вошла со столиком для завтрака. Это было действительно страшно.
Если посмотреть на свадебную фотографию родителей, висевшую на стене, то можно увидеть, что отец, надевший шляпу жениха, прикрыл глаза, а мать, в головном уборе невесты чжокдури, наоборот, широко открыла глаза, ее зрачок был направлен вверх. Было ясно, что в момент, когда сработала вспышка фотокамеры, он, не желая видеть будущее без сына, прикрыл глаза, а она чего-то сильно испугалась. Как во время, когда снимали свадебную фотографию, так и всю остальную жизнь мать жила рассеянной, словно была не в себе, как блюдо, в котором не хватало необходимой приправы. Другими словами, она жила, совершенно не думая о настоящем и будущем.
Хотя мать готовила блюда, используя одинаковые продукты, они были или невкусными, или недоваренными, или жесткими. Даже когда она клала в тарелки только что приготовленные блюда, она была настолько рассеянной, что укладывала их так, будто их кто-то уже ел. Но когда она рассказывала о железнодорожном духе, она становилась совершенно другой: собранной, возбужденной. Если сестры, хныча, не засыпали или между ними возникала ссора и становилось шумно, она успокаивала их строгим голосом, с металлическим оттенком.
— Сейчас придет дух-калека, у которого тело отрезано поездом по пояс, — начинала она говорить страшным, не своим голосом. — Он придет сюда, таща за собой отрезанную нижнюю часть тела, громко стуча железной цепью.
И тут, словно подтверждая ее слова, когда стихал стук колес мчавшегося мимо поезда, действительно доносился звук стукающихся металлических цепей. Четыре маленькие девочки, дрожа от страха, укрывались одеялом, забравшись под него с головой. Она, наверное, с раннего детства рассказывала им о таких страшных вещах, от которых они съеживались от страха, вместо историй о красивой мечте и надежде, которая есть в этом мире, для того чтобы во взрослой жизни они уже ничего не боялись.
Поздней осенью, по утрам и вечерам, когда стоял плотный туман, учащались дорожные происшествия. Она помнила, что когда выходила за дверь, откуда-то доносились негромкие голоса, были видны спины людей, плывущие в тумане. Если, следуя за чьей-нибудь спиной, долго смотреть на железную дорогу, то обязательно можно было увидеть труп, накрытый соломенным мешком. Почти всех жителей, живших у подножия горы, можно было встретить после того, как случалось такое. Услышав новость, взрослые, придя раньше, стояли с окаменевшими лицами или, засунув руки под мышки, расхаживали вокруг трупа.
Мисс Мин, независимо от того, переехал человека поезд или нет, было интересно, станет ли он духом-калекой. Она помнила, как ей хотелось приподнять соломенный мешок, чтобы удостовериться в этом, но под тяжелым молчанием взрослых она была вынуждена тихо отойти назад. После этого она обычно шагала по рельсам спиной назад. Если, раскрыв руки, шагать спиной назад, то труп и люди, стоящие вокруг него, постепенно отдалялись и уменьшались, пока совсем не исчезали из вида. Она знала, что идя задом, нельзя было падать, иначе можно пораниться. Она помнила, что когда размахивая руками и ногами, она ловила баланс над рельсами, ей в глаза бросались следующее: вдали виднелись черно-белые поля, дикие травы, покрытые росой, белый пар, все время выходящий изо рта людей, плотный туман, делающий влажным даже нижнее белье. Еще до того, как выросла, она узнала, что это за чувство, когда мерзнут кости. Вероятно поэтому впоследствии она так сильно ругала мадам О, когда та простояла всю ночь у двери комнаты с клиентом.
Но даже в такой ужасной обстановке три старшие сестры мечтали. Они безнадежно мечтали и искренне верили, что если пойти в далекие края, пройдя двенадцать гор и рек, то их ждет счастливое будущее. Каждый раз, когда старшие сестры, с искривленными передними зубами, говорили о своих мечтах, они становились нежными и мягкими. Мягкой становилась даже сестра Чжон Сун, у которой из-за второй сестры глаза стали раскосыми, потому что та чересчур сильно натягивала волосы во время заплетания косичек. По ночам, когда сестры, перетягивая друг у друга одеяло, рассказывали перед сном о своих мечтах, она любила слушать их, подперев подбородок двумя кулачками.
Когда она слушала их рассказы, то у нее начинала неметь от волнения грудь, но, несмотря на то, что ей хотелось вставить слово, она молчала, словно у нее во рту был кусок ткани для закрытия щелей в токсиру, с каменным выражением лица, крепко сжав губы. Она лежала, поджав ноги, боясь, что раньше времени выдаст свои сокровенные тайны. Ей было страшно при одной мысли, что они станут видны, словно те предметы на свалке, покрытые красной ржавчиной или плесенью, и старые вещи с вывернутыми внутренностями, которые она видела, когда проходила через территорию завода по выпуску, угольных брикетов «Самчхолли». Она боялась разбить мечту сестер, боялась того, что ее тайные эгоистические желания выйдут наружу, словно пар, выходящий сквозь щели в котле и токсиру, поэтому ей приходилось молчать, держа язык за зубами.