Сказание о новых кисен

В переулок, где плотно, почти касаясь друг друга, стояли магазины, продававшие традиционную национальную одежду ханбок, урча мотором, въезжал микроавтобус, на боку которого отчетливо был нарисован логотип Буёнгака. Хозяйка магазина «Наммун», работавшего 24 часа в сутки, которая лениво стояла на углу, попивая кофе с молоком, увидев его, быстрыми шагами пересекла переулок. Ржавые ставни, громыхая, стали подниматься вверх. В соседнем магазине «Мёнсин», где также продавали национальные костюмы, тоже быстро начали открывать двери. «Улица кибанов», названная так жителями города Кусана, просыпалась во время заезда микроавтобуса в узкий и длинный переулок.

В это время, издалека, словно из сказочного нефритового моря Окку, прилетел морской ветер. Его называли морским бризом, но он был всего лишь ветром, приносившим с моря едва уловимый солоноватый запах морских рыб, вызывавший сильный аппетит. Примерно в 10 часов утра, очень недолго, можно было смутно ощущать запах моря. Но он почти сразу исчезал из-за неприятного запаха, постоянно идущего из-под земли от сточных вод канализации, текущих от заводов.

Водитель Пак, выйдя из микроавтобуса и прислонившись к нему, прищурил глаза и не спеша разглядывал улицу, где находились кибаны. Когда он стоял, повернув голову, глядя на искривленный вход переулка, похожий на букву «г», то на мгновенье показалось солнце, до этого скрытое облаками, и осветило его. Вне всякого сомнения, он был пожилым человеком. На вид ему было лет 55. Когда человек разменивает шестой десяток, то он стареет иначе, чем в тридцать или сорок лет - намного быстрее. И хотя было видно, что он отказался от всех сомнений, связанных с прошедшими сокровенными, тайными желаниями, тем не менее он не выглядел открытым и беззащитным человеком. Его вид говорил, что он не тот, кто безропотно принимал все, что давала жизнь. У него было сильное волевое лицо.

Проходя через треугольный входа, проложенный в заборе из камней, скрепленных между собой цементом, он мельком посмотрел поверх него. Несмотря на то, что прошло много времени с тех пор, как сняли пришедшие в негодность двери, люди, посещающие Буёнгак, по старой привычке называли вход большими внешними воротами. Фонарь из красного шелка, горящий перед воротами, указывал, что кибан работает. Выключив его переключателем, прикрепленным на столбе, Пак вошел во двор через внутренние ворота.

Ежедневно с наступлением утра он следовал давно установленному порядку: относил на кухню продукты, купленные им на утреннем рынке, и клал их на широкую деревянную скамейку. Если он видел, что в котлах кипели супы или бульоны, которые надо долго уваривать, то тихо следил за их варкой, стараясь не разбудить кухарок, крепко спавших утренним сном. Затем, положив шесть-семь чашек меда в одну большую миску, разводил его в воде в золотом соотношении, которое знал только он. Это была работа, которую он выполнял каждый день на протяжении двадцати лет.

- Это действительно удивительное дело, - каждый раз говорила Табакне, пробуя приготовленную им медовую воду. - Почему только тогда, когда размешивала его толстая и корявая рука, получается вода, которая освежает, не слишком сладкая и не слишком пресная? Интересно, что за чудесная смесь? И как это у него получается? Чудеса, да и только.

После того, как однажды она, покачивая головой от удовольствия, попробовала мизинцем вкус медовой воды, работа по ее приготовлению стала его обязанностью. Что касается секрета золотого соотношения воды и меда, то его подсказало время. Ведь известно, что если посвятить себя какой-то работе, то в конце концов обязательно овладеешь ее секретами и станешь мастером в этом деле.

Поставив на подставку фарфоровые чашки и большую чашу с медовой воды, он осторожно шел по дорожке, ведущей к отдельному домику Ветви падубы, служившие забором для цветочных клумб, цеплялись за брюки и кололи его. «Не позднее, чем завтра, - подумал он, - надо будет заняться обрезкой ветвей». Он поставил чашки в такие места, где их удобно было брать кисэнам, когда они, проснувшись после позднего сна, не раскрывая глаз, выползали из комнат и ощупывали руками деревянный пол в поисках медовой воды. Пространство между чашками, поставленными им на пол, было довольно значительным. Он специально расставил их так, что если они, проснувшись, спросонок размахивая руками, будут искать чашку с медовой водой, даже перевернув одну, не опрокинулись бы остальные.

Осталась последняя чаша для мадам О. Он осторожно пошел в сторону заднего домика, бережно поддерживая двумя руками чашу белого цвета, сделанную из костяного фарфора. В нос ударил запах лагерстремии, легкий ветерок приятно щекотал его, проникая между воротником и рукавом. Из-за того, что Ким сачжан вчера устроил скандал, схватив за шиворот «всезнайку» господина Ли, Буёнгак гудел, словно разворошенный осиный улей. После того как Табакне прогнала его, мадам О молчала и пила лишь сочжу. Никто не осмелился остановить ее, даже Табакне. Количество медовой воды, которую она сегодня должна выпить, было примерно на треть больше, чем в обычные дни. Это было все, что он мог сделать для нее, но, несмотря на это, он был счастлив, потому что мог идти к ней и, подняв белую чашку из костяного фарфора с медовой водой, имел право подойти к двери заднего домика, расписанной цветочными узорами.

Подойдя к двери, он на мгновенье застыл. Затем осторожно поставил чашу с медовой водой на место, которое он считал удобным для нее. В течение двадцати лет он всегда ставил ее на одно и то же место, точно так же, как и сейчас. Даже сейчас, если поднять ее, можно увидеть круглый след от чаши на деревянном полу, словно выжженный утюгом; не несколько контуров, а один-единственный круглый след. Здание Буёнгака, построенное в традиционном корейском стиле, каждые два года требовало ремонта. Табакне считала, что только так можно было поддерживать его в нынешнем состоянии. Деревянный пол тоже раз в два года подвергался капитальному ремонту. Что касается покрытия его воском свечи и натирания до блеска, а также связанных с ним мелких ручных работ, то они выполнялись постоянно. Несмотря на это, темный круг от чаши не стирался. Этот был след, оставленный самим временем за прошедшие 20 лет, который невозможно будет убрать до тех пор, пока не оторвут доски пола.

Положив чашу на пол, он повернулся и, увидев развешанную во дворе заднего двора хлопчатобумажную простынь, внезапно остановился. Висящая на веревке, белая, как снег, она колыхалась на воздухе, словно флаг. Это была внутренняя прокладка одеяла с вышитыми мандаринскими утками, использованная во время церемонии хвачхомори. Солнце, наполовину закрытое до этого облаками, словно стесняясь, выглянуло из-за них. Яркий солнечный свет показался ему более ослепительным, чем когда-либо. Солнечные лучи, летавшие на ветру и рассеивающиеся, словно сосновая пыльца, беспорядочно разбегались во все стороны, ослепляя глаза. Простыня в лучах этого света казалась более тонкой и прозрачной. Она взмывала в небо, словно туго натянутый парус. Пак чувствовал, как внутри этого ветра и золотистого света летал, смешавшись с ними, мягкий запах мыльного порошка. Вокруг было необычайно тихо. Казалось, что все шумы мира были поглощены лучами солнца.

Прищурив глаза, он шаг за шагом входил в эту тишину. Он знал, что в это время всегда было так красиво. Его ноги переплетались, словно играя на воздухе. «В это время я увидел сорокалетнюю мадам О, у которой волосы на затылке были завязаны в узелок, - вспомнил он. - Если говорить откровенно, я не успел рассмотреть ее как следует. Сначала я увидел мочку уха, потом - мельком - профиль. Я разглядывал ее, спрятавшись между простынями, развешанными на веревках для сушки белья. Хотя нет, сначала я, кажется, почувствовал запах мускуса. Он резко ударил мне в нос, словно сигнализируя о том, что она находилась близко. Если бы тогда я не почувствовал мускусный запах... - мелькнуло в голове. - Интересно, как бы изменилась моя жизнь?» Его руки, разглаживающие простыню, мелко задрожали. В это время простыня, развевавшаяся на ветру, резко хлестнула его по лицу. Это вернуло его к реальности.

Он подумал, что если бы внутри той удивительной картины удалось поместить его жизнь, то она, вероятно, подкинула бы его в совершенно неизвестное место. Если бы в тот день солоноватый запах моря не терзал его пустой желудок, то его жизнь наверняка не изменилась бы. Если бы тогда он доверил сбор денег в Кунсане мистеру Киму из отдела продаж, то она, вероятно, пошла бы по другому пути. Невозможно сказать - какой путь был бы правильным, пока он не проживет жизнь. Однако он понимал, что даже если бы он прожил другую жизнь, то сравнить эти две жизни было бы непросто, в отличие от белых и черных шашек на шахматной доске.

В его памяти всплыл тот день...

Когда линии, похожие на нити сгорания, облепившие электрическую лампочку, мерцая перед глазами, собравшись в рой, начали сверкать, испуская свет, он понял, что у него симптомы малокровия. Вчера вечером вместо ужина он выпил сочжу, а утренний завтрак пропустил, поэтому сейчас чувствовал сильный голод. Было раннее утро, до обеда было далеко, а рестораны, стоящие вдоль дороги, пока еще не открыли двери. С урчащим от голода пустым желудком, поглощенный вопросом, где бы поесть, он вошел в этот узкий и искривленный переулок, называемый «улицей кибанов». Он думал вернуться обратно в Сеул сразу после того, как поест суп хэчжангук и обойдет клиентов в Кунсане, но, сколько бы он ни шел, не было видно ресторана, где можно было поесть.

Это был странный переулок, в котором на всю его длину растянулись неприветливые магазины, продававшие национальные костюмы ханбок. В нем, по-прежнему сохранившем вид 60-х годов, куда Пак словно на мгновенье перенесся на машине времени, кружилась расслабленная тишина. Не было видно ни одной пробегающей собаки или кошки. Когда он повернулся, решив выйти из переулка, неизвестно откуда нахлынул солоноватый запах из топей со стороны моря, запах рыбы, и стал терзать его пустой желудок. Внезапно у него закружилась голова и подкосились ноги, он сел под забором, тянувшимся вдоль улицы.

Интересно, самое первое, что он увидел, была текома крупнолистковая, раскинувшаяся поверх забора и свисающая с нее? Или самым первым было то, что его стошнило от желто-красного цвета упавшей под ноги текомы со спутанными ветвями? Или самым первым был услышанный грудной голос, одновременно похожий на звук трескающегося льда в реке, на шум прилетевших птиц, которые терлись шеями друг о друга, на шум перекатывающихся под ветром холмов бескрайней пустыни? С некоторым сожалением он подумал, что уже не помнит, что было самым первым. Он помнил лишь слова «Охо, охоя, о-о-хоя» из песни «Кривые слезы», когда входил в тот дом. И еще он помнил, как, пройдя внешние, а затем внутренние ворота, поднимался по высоким ступеням...

Точно так же, как сейчас, тогда ноги играли в воздухе - он не чувствовал земли. Потому что от голода у него тогда, кажется, были галлюцинации и головокружение. Он вспомнил, как кто-то говорил, что когда куришь марихуану или коноплю, то испытываешь примерно такие ощущения. По мере того, как он входил в дом, следуя за тем грудным голосом, он понемногу стихал. Другой громкий голос, который звучал так, что, казалось, мог разрушить крепкий забор, по мере того, как он входил внутрь дома, тоже стихал и в конце концов стал неясным. Несмотря на это, было непонятно, почему тот грудной голос все время звучал в ушах и не исчезал. Он постоянно звенел в ушах. Конечно, он был не в себе, потому что ему казалось, что это звенели те светящиеся нити электрической лампы, которые он видел раньше, летавшие перед его глазами, что это их звенящий звук то усиливался, то уменьшался. Он до сих пор не знает, почему именно в тот день кухарки Буёнгака, обычно завтракавшие на кухне, вышли из нее и ели, сидя на деревянном полу, за обеденным столиком.

- Надо поставить на стол еще одну ложку и палочки! - чей-то громкий и сильный голос крикнул в сторону кухни, увидев его, поднимающегося, шатаясь, по лестнице.

О том, что голос принадлежал Табакне, он узнал позже. Он молча, словно вернулся домой после длительного отсутствия, поднялся на деревянный пол и сел за обеденный столик. «Даже если я съем все, - подумал он, - они не обидятся». Не обращая внимания на то, что все смотрели на него с ошеломленными лицами, он с аппетитом, сильно потея, съел суп из капусты с ранними овощами, выращенными в начале зимы, громко стуча и скребя ложкой по дну чашки. Сейчас он не помнил, что за закуску он съел в тот день, какой был у нее вкус, но до сих пор он ясно помнил красный суп из капусты с ранними овощами.

После того как он поел, звенящий звук в его ушах постепенно прекратился, и светящееся тело, плывшее перед глазами, тоже исчезло. Несмотря на это, перед его глазами по-прежнему стоял ослепительный свет, словно во всем мире мерцало сияние, похожее на мельчайшие частички, оброненные светящимся телом. Вдобавок к этому, перед глазами стояли простыни, висящие на двух веревках для сушки белья. Это была картина, которую обычно не увидишь, входя в Буёнгак. Когда-он увидел развевающиеся белоснежные простыни во дворе, то ему пришло в голову, что они показывали какой-то новый путь в его жизни.

Ему вспомнилась его прошлая жизнь.

Она была дорогой, по которой он шел до сих пор, не задумываясь ни о чем, находясь в абсолютной тьме. Но вот в его жизни, словно после тысячи лет тьмы, вдруг возникла совершенно новая дорога. Ему показалось, что если он будет шагать по ней и, словно шаманка, рассеивающая злые чары, разорвет простыню, то сквозь разрыв покажутся мелькающие воспоминания, связанные с той забытой, прошлой дорогой. «Не встречался ли я с ней где-то раньше?» - пронеслось в голове. Когда он, смутившись, отвернулся от нее, как будто спрашивал о чем-то первого встречного человека, стоя в начале той новой дороги, то ему казалось, что еще немного, и он взлетит над ней, словно птица. После встречи с ней у него на душе стало удивительно легко.

Именно тогда, в пространстве между развешанными простынями, он увидел ее тень. Когда вспоминал ее, то сначала, кажется, он почувствовал резкий запах мускуса, исходивший от нее. Когда одна из простынь, надувшись от ветра, словно парус, взмыла в небо и запах мускуса ударил ему в нос, показалась мочка ее уха. У него онемели кончики пальцев, он не мог дышать. Когда другая простыня, развеваясь на ветру, взмыла вверх, он увидел ее профиль и руку, держащую угол простыни. В тот миг он понял, что она - обладательница того грудного голоса, который все время звенел у него в ушах. Ее силуэт мелькал за полотном простыни, но увидеть лицо было невозможно. У него стало сухо во рту. Ему вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь убрал все эти развешанные простыни. Он был в таком состоянии, что, казалось, не мог пошевельнуть даже пальцем. Он помнил, что она довольно долго прогуливалась, напевая что-то под нос. Под развешанными простынями он увидел шелковое платье с вышитыми на нем цветами и ее резиновую обувь. У нее были такие изящные маленькие ножки, что они могли полностью поместиться на его ладони.

Вот так, плененный ею и ее голосом, он остался в Буёнгаке. Он даже не вспомнил про деньги, не собранные до конца, и фирму в Сеуле. Какой была его первая работа, когда он пришел в кибан? Он вспомнил, что это была работа по выкорчевыванию разросшейся под забором текомы. Делая эту работу, он опасался, что однажды жарким летом, когда палит солнце, кто-то, подобно ему, войдет в эту улицу, и боялся ослепнуть от желто-красного света текомы, которая перелезла через забор и образовала корни, похожие на присоски, в каждом сочленении стебля. Конечно, невозможно преградить путь песне, перелетающей забор, но остановить текому, яд которой ослепляет, так что зрение уже не восстановить, можно. Издавна люди говорили, что текома скрывает в своих листьях яд, от которого человек может ослепнуть. Слышал ли он про это древнее поверье? Естественно, он слышал рассказы о том, что если в глаз попадет ее пыльца, то ослепнешь. Но он подумал, что если и придется ослепнуть, то ему одному и никому больше, поэтому он начал работу с того, что стал выкорчевывать текому, густо растущую под забором.

Он также хорошо помнил, как спросил Табакне: «Какой сегодня день недели? Почему вы приняли меня, незнакомого человека, который нагло вошел в дом без разрешения? Вы, наверное, с первого взгляда поняли, что я не гость, потому что кибан еще не начал работать?»

Он до сих пор помнил, что она тогда ответила ему: «Как можно было не впускать человека, который вошел так, словно вернулся в свой дом?»

Он помнил, что когда спросил ее: «Как вы узнали, что я голоден?», она ответила: «Что касается меня, то я уже 30 лет варю кашу, поэтому стоит мне увидеть лицо человека, я чувствую, сколько дней он не ел».

Конечно, ему трудно было предположить, что было у нее на душе, почему она сразу приняла его, как члена семьи, не спрашивая ни о чем, но с тех пор, как он пришел в Буёнгак, минуло уже двадцать лет. Целых двадцать лет... Время, которое он терпел, рассекая воздух палкой.