0.
— Ты ведь знаешь, что нам нельзя видеться?
— А когда тебя это останавливало?
Лёгкие брызги освежали сухую от летнего зноя кожу. Ветер подхватывал их, играючись, и подбрасывал до самого берега, чтобы те затерялись среди горячего песка. В паре метров над водой кружили чайки, выискивая добычу в виде рыбы, а, как замечали любимое лакомство, с ликующим вскриком выхватывали её из морских объятий своими крепкими клювами. Волны бились о берег, шумели и будто разговаривали со всем живущим на неведомом человеку языке. Дело близилось к вечеру: солнце готовилось покинуть линию горизонта; а она, словно чрево, вбирало его в себя, растекаясь по небу пятнами алой крови. Мике нравилось представлять действительность именно в таком ключе, точнее, ей нравилось усложнять и додумывать. Люди находили данную черту навязчивой и раздражающей.
Разумеется, кроме Рафаэля.
Девушка подняла свои «малые небеса» с рядом пушистых ресниц на старого друга. Его очертания, как всегда, казались такими родными и прекрасными, особенно на фоне израненного горизонта. У него были прямые русые волосы — на тон светлее её каштановых — в них запутались лепестки красных роз, упущение, которое Рафаэль не заметил или не хотел замечать, потому как представшая перед ним девушка была важнее всего на свете. Мику посетила навязчивая мысль запустить руку в шелковистые пряди, как она делала это раньше и замереть, смотря прямиком в зелёные глаза. Только вот девушка быстро отогнала от себя подобный бред.
В его волосах она видела свою слабость.
— Нам уже давно не десять, лютик, родители оставили попытки держать нас взаперти, подальше друг от друга. Так в чём же проблема? А может, дело совсем в другом? — Парень сел рядом, на остывающий песок, держа руку в опасной близости от её руки. Говорил он тихо, лаская слух и беспокоя душу. Мика давно понимала, что когда-нибудь им предстоит тяжёлый разговор. Время пришло.
Она не нашла в себе силы ответить. Хотелось сделать хоть что-то, кивнуть, но... Лишь прижалась к нему, как ребёнок, зарылась носом в мягкие пряди, вдыхая аромат черничного шампуня, роз и моря. Рафаэль обнимал её в ответ, как умел только он и никто другой. Плечи чуть подрагивали, а Раф, решив, что та замёрзла, спрятал в своей куртке; она пахла ромашками и домашним клубничным пирогом. Мика, не ведая, что делает, примкнула губами к его шее, целуя мягко и нежно, со всей любовью, которая могла вместиться за все годы в её сердце. Юноша оттянул объемные кудри на затылке, и жест этот оказался до мурашек приятным.
На пляже не было никого, кто мог бы стать свидетелем их любви. Для моря совсем не сезон, день рабочий, время позднее... Но не для них.
Рафаэль обхватил двумя пальцами подбородок девушки. Смотреть на него сейчас невыносимо: взгляд изучающий, заинтересованный, любящий... Мика не до конца осознавала, что любое прикосновение к шее было для него чем-то более интимным, чем простой поцелуй в губы. Она знала его всю жизнь, и в то же время не представляла, что сейчас происходило в душе парня. Девушка, фактически, только что призналась ему в любви.
— Дело в одном очаровательном парне, который усердно делает вид, что наслаждается вниманием других девушек больше, чем лучшей подруги, — укоризненно прошептала она, теребя подвеску на чужой шее. У неё была такая же: символ их вечной дружбы. Или теперь не дружбы вовсе?..
— Кто же этот негодяй? — Рафаэль зажмурился, вбирая в себя свежий воздух. Холодало. А он наглым образом довольствовался всей сложившейся ситуацией. И Мику частенько раздражала его безмерная гордость.
— Сидит напротив.
— Да ну?
Парень прикусывает губу, давясь ухмылкой и тщательно пытаясь скрыть рвущееся наружу довольство. Девушка, кажется, готовилась влепить смачную пощечину, но сдерживалась из последних сил. Не хотелось портить момент. К тому времени солнце скрылось за горизонтом, небесные раны затянулись так же внезапно, как появились; в нём Мика узнавала себя. Всего пару лет назад она любила играться со своей кровью, заворожённо наблюдая за лезвием ножа, что с лёгкостью распарывал кожные ткани. Наслаждение было скорее эстетическим, чем болевым; Рафаэль уговорил её перестать заниматься саморазрушением, и от былого занятия остались лишь неглубокие шрамы.
— Твои руки прекрасны, не режься больше, — говорил он, целуя каждую впадину и родинку на конечностях. Прикосновения действовали, как лекарство.
— Иногда мне хочется стереть этот мир, стереть нас из него, — отвечала Мика, проходясь коготками по серым пуговицам. У Рафаэля сильная грудь, твёрдый живот, подтянутое тело — он следил за собой. Не зря девчонки сходили с ума, завидев крепкого юношу. Даже самые задиристые ребята боялись подойти, когда рядом с Микой стоял он.
А он всегда стоял за неё горой.
— Ты не даешь ему шанса, лютик.
— Он продолжает забирать у меня всё...
— Хочешь, я буду твоим миром?
Мика не сдержала смешок.
— Флиртуешь?
— А если так?
— Прекращай отвечать вопросом на вопрос.
— А ты прекращай избегать меня.
Рафаэль уложил девушку на свою куртку, заботясь о том, чтобы она вдруг не замёрзла. Она всегда мёрзла, а его тело, на удивление, было всегда тёплым... Они впервые поцеловались в губы, заключая друг друга в плен рук. У Рафа имелся странный фетиш. Фетиш на выступающие вены на предплечье. Завидев «голубую ниточку» он тут же принимался выцеловывать её, прижимать к лицу, тереться и ласкаться, как мальчишка, которому так не хватало женской любви. Мама редко проявляла к ним с сестрой интерес, главным приоритетом всегда была работа. Мика, честно сказать, заменяла ему мать, правда, в несколько ином ключе. Она совершенно не такая, как другие...
— Скажи, что любишь меня.
— Я люблю тебя.
— Честно?
— А когда я тебе врал?
— Не припомню.
— Вот.
Девушка прикусила кончик его носа, царапнула живот. Она всегда кусалась, когда не знала, что ответить, причём неважно — буквально или на словах. Рафаэль поднял её на руки и хотел что-то сказать, но Мика опередила его:
— Я тоже люблю тебя.