***
В слабоосвещенной комнате, с еле пробивающимися сквозь плотные шторы лучиками солнца, в полумраке сидит молодая девушка, ее маленькие белые, как морская пена, ручки застыли на худом, по-больному бледном личике, стараясь остановить бесконечный поток хрустальных слез, сыплющийся из ее больших лягушачьих глаз. Казалось, что каждая капающая на пол слеза, даётся ей с невероятным усилием, от чего все ее существо резко вздрагивало, выдавливая из бархатного горла шумные всхлипы. Волосы, аккуратно собранные в высокий хвост, давно выбились и липли к мокрым щекам, ещё больше расстраивая это невинное создание. Вдруг из тьмы показалось, совершенно на первый взгляд ничтожное, нечто и уверенными шагами направилось к бедной девушке, хищно скалясь и еле слышно шипя в ее направлении. Услышав его тихие, но такие знакомые ей шаги, она больно завыла, слабо надеясь расшевелить в нем чувство жалости и сострадания, что делала в прочем всегда, и всегда безуспешно. Дитя тьмы подошло к ней практически вплотную, выставив вперёд тонкую сучковатую лапу, увенчанную когтями, превышающими по длине и толщине саму руку, и изо всех сил вырвал из груди девушки еле бившееся сердце, оставив густой кровавый след на молочном кружевном платье. Оно начало демонстративно вгрызаться тоненькими острыми иглами в отчаянно жившее сердечко, отрывая от него большой кусок плоти, выпивая остатки алой крови и бросая нахальный холодный взгляд на дрожащее, мучающееся тело. Девушка смотрела на все это с небольшой отстранённостью, давно смирившись со своей несчастной участью. И как всегда, прокусив сердце практически до основания, существо небрежно бросало его рядом со своей жертвой, оставляя ее на грани жизни и смерти, и медленно исчезало от ее взора, оставляя на произвол судьбы.
Полежав какое-то время на холодном полу, девушка с прерывистыми вздохами клала сердце обратно в грудную клетку и ползла по полу, пачкая дорогое дерево в собственной крови, к входу в сад. Самое тяжелое - первый рывок, потом всегда легче, как только девушка добиралась до сада, ей всегда становилось легче, ее лечило пение птиц, теплые ласковые лучи солнца, шуршание листвы, сладкий запах цветов и ненавязчивый запах влажной земли. Через двадцать минут она уже могла вполне уверенно держаться на дрожащих ногах и, возвратившись в дом, пропахший железом и впитавший в себя всю кровь, переодеть кружевное платье на роскошное пышное бальное платье и поехать на бал. На балу она неловко танцевала мазурку и вальс с незнакомыми ей господами и с каждым новым кругом чувствовала прилив сил и еле уловимое ощущение счастья, принуждала свое сердце влюбляться в каждого нового кавалера, чтобы заставить его снова чувствовать, а к концу бала она уже улыбалась и обводила комнату внимательным умным взглядом. Приехав домой на повозке, девушка поднималась на второй этаж, не обращая внимания на резкий запах железа, сбрасывала теплую соболиную шубку и садилась за угольно-черное глянцевое фортепиано, ловко перебирая костлявыми пальцами по белоснежным клавишам, наполняя дом мелодиями Моцарта, Бетховена, Рахманинова и Чайковского, сердце ее весело билось в такт музыке, наливая кровью впалые щеки и остренький носик.
Подобным образом она жила неопределенное количество времени, уповая в беззвучном счастье, пока сердце ее совсем не заростало, а разум не забывал то тяжелое для нее событие, и именно тогда вновь появлялся он, и лишал ее того счастья, которое она пережила за это время, превращал все ее чудесные воспоминания в прах, снова впиваясь острыми зубками в ее сердце, снова высасывая всю кровь и оставляя ее еле живой, что приносило в два раза больше боли и страдания, чем простая смерть, а она, упертое создание, продолжала жить и пытаться радоваться жизни, осознавая, что делает это только ради последующей боли и унижения...
Если чье-то поражение - чья-то победа, то когда упорное сердечко нежной девушки остановится по ее собственной воле, устав бороться ради больших страданий и длительного, но приятного процесса исцеления, будет ли для ее это горьким поражением или сладкой победой? Ведь так это работает, да?