в стиле doggy.
nc-17(pwp, чимин-пассив)
Чимин поправляет тонкое кружево, резинками обхватившее его бедра, молочное и гладкое, будто мерцающее в слабом свете напольной лампы, распространявшей свое тёплое сияние по комнате. Воздух пахнет сладко, фруктовыми отдушками только что затушенных свечей, что ещё дымятся на столе, возле кистей, испачканных в жемчужном хайлайтере и розово-персиковых румянах.
На опухших, покрасневших веках блестят светлые тени, затемнённые к уголку, а на точеной из мрамора щеке, с рассыпанными по ней веснушками, переливается цветами мелкий шиммер. Чимин любит макияж, особенно сейчас, когда безукоризненно выглядеть необходимо как никогда. Он мажет бальзамом пухлые, но сухие, покрытые трещинками губы, искусанные в истерике, дарит им цвет и сочность, которую с упоением выпьет Юнги.
Парень стирает последние солёные кристаллы пальцами, не задевая то, что так долго и искусно создавал на лице, и выходит, едва слышно закрывая за собой дубовую дверь. В остальном доме тихо и сумрачно, солнце еще успевает ласкать границы города, видимые из окна, но Чимину на них плевать, совершенно до чёртиков. Где-то, в веренице комнат и коридоров, скрывается причина его бед и счастья. Где-то, за экраном ноутбука и в ворохе документов, сидит Юнги.
Юнги, который дает деньги, роскошную комнату, полную дорогой мебели, украшения из серебра, всегда только из него и вещи, вещи, много вещей. Юнги, который надевает чёрную кожу ошейника на хрупкую шею каждое утро, еще затемно, и каждый раз, когда маленький замок щелкает звонко, Чимин начинает явственно ощущать кандалы на щиколотках, привязывающие плотно, надолго, возможно, навсегда.
— Детка? — Юнги обнаруживается в пустой гостиной, на диване посреди комнаты, в очках, съехавших на кончик носа. Его голос глубокий и хриплый, рубашка расстёгнута почти полностью, обнажая вид на бледную сильную грудь, а в руке, с кольцами на изящных пальцах, бокал чего-то крепкого, пьянящего Чимина уже из далека.
Парень идет по густому ковру, щекочущему нежные пятки сквозь сетку черных чулок, вышагивает, как можно более изящно, маняще, под звон цепей, завлекаемый протянутой ладонью, а когда касается её, чувствует холодную кожу влажными от пота пальцами.
— Привет, — Юнги улыбается, так хищно, что легкие отчаянно забывают втягивать табачный шлейф, окутывающий мужчину.
— Здравствуйте, — только и шепчет Чимин, будто горло сдавливают надетые путы.
— Пришёл меня порадовать, — и гладит за ухом, в корнях светлых волос, мурашки волнами посылая по всему напряжённому организму, — да, детка, сделаешь хозяину хорошо?
Чимин кивает, дрожа тихонько, и припадает губами к коже на грубой челюсти, размазывает бальзам, пока чужие пальцы теребят серебро цепей. Парень опускается ниже, чертит рукой по груди и ее мелким волоскам, пока не опускается голыми коленями на жёсткий пол, заранее зная, как переплетения нитей натрут розовый шёлк кожи.
Когда из брюк освобождают красную головку, Чимин чувствует себя ёбанной псиной на привязи своих собственных эмоций, непонятно откуда взявшихся. И это "ёбанная" неожиданно принимает самое прямое значение, потому что на нем ошейник кожаный, металлом тонких серебристых цепей звенящий, и член Юнги у приоткрытых губ, набухший и сладко-блестящий.
— Полай, — низко говорит мужчина, подавляя Пака своей массивной фигурой, возвышающейся над хрупким парнем. Любовь собаки к хозяину, верная, сквозь печальные звёзды в глазах, вот, что захлёстывает Чимина с головой, забирая кислород, и он тихо издает этот отвратительный нечеловеческий звук, смотря вверх, наблюдая за животным оскалом, искажающим лицо Юнги.
А потом его тянут за уложенные лаком и украшенные крупными бусинами пряди вперед, дабы он рот приоткрыл и заглотил поглубже. Чимин не может сопротивляться, даже если масло бальзама перестаёт помогать губам, уголки тянет до кровавых корочек, а блестящие болью глаза начинают слезиться.
Чимин учится привыкать.
Привыкать к синякам на хрустальных запястьях и мягких бёдрах, расцветающим каждый день новыми галактиками, полными созвездий лопнувших капилляров. Привыкать к разбивающейся раз за разом собственной хрупкости в руках Юнги. Чимин привыкает ощущать себя игрушкой, но игрушкой, влюблённой в своего хозяина.
Юнги приподнимает бедра, а Чимин давится так, что слюна, взбитая движениями в пену, стекает по подбородку липкой каплей.
— Хорошо стараешься, — хрипит мужчина сквозь зубы, неяркий свет окна играет на его лице, и сжимает свободной ладонью работающее горло, прям над ошейником, и парень, и без того едва цеплявший воздух, задерживает дыхание совсем, — соси дальше, песик.
И Чимин будет сосать, несмотря на онемевшие губы, несмотря на кружащуюся, от отсутствия кислорода в лёгких, голову и сухие пальцы вокруг его шеи, словно Юнги хочет подарить ему собачий кайф. Чимин давно испорчен жизнью и выброшен ей же на свалку. А Юнги доломает его, уже делает это. Парень слишком явственно это понимает.
Он готов сломаться и больше ничего не желает. Только этой ночью опять будет плакать в подушку шёлковую, чтобы та впитала хоть крупицу боли и отчаяния, потирая саднящую кожу шеи искусанными до обнажившегося мяса пальцами, пока не настанет новое утро, не щёлкнет снова серебро замка, закрепив убивающий медленно договор.