10 небольших историй про сердце, которое большое
Она лежала, изнеможенная, растрепанная и потная, сжимая в руках спящего его, и смотрела на маленький, будто ненастоящий, нос, на красные прозрачные на свету уши, и думала, как чистить эти уши и что же, вообще, с ним делать, думала, что она может не справиться, что они оба могут не справиться. Но внутри рождалась и крепла сила – всевластная, как громадный водопад, и одновременно тягучая, нежная, словно сентябрьское полуденное тепло. Она лежала и улыбалась.
– Ба! Уже можно? – спрашивала она, заглядывая в духовку, – Ну, ба, можно?
И ба говорила, что да, теперь можно, и доставала ароматную противень, а она тут же хватала своими крохотными ручками обжигающий, блестящий, будто отполированное стекло, пирожок с яблоками, и оттопырив губу, дула на него и думала, что это самое лучшее в мире лето, и её ба – самая лучшая в мире ба.
Она хорошо запомнила этот день потому, что спускаясь в лифте, посмотрела в зеркало и увидела глаза, которые не видела до сих пор – смешливые и печальные, сострадательные и безжалостные, детские и взрослые, честные и лживые – такие разные, свои бесценные глаза. Она смотрела и смотрела, пока наконец не услышала:
– Девушка, первый! Будете выходить?
И она не ответила, но теперь знала, куда ей идти.
Она долго вглядывалась на этот пёстрый карнавал зелени и вслушивалась в эту живую капеллу ветра, насекомых и птиц, а затем сняла кроссовки, носки, подвернула джинсы и встала босыми ногами на сырую ледяную траву.
Её захватил неведомый трепет доверия всему, что звучит, движется и происходит, и она подумала, что это, должно быть, и есть оно – благословение.
Он, краснея влажными глазами, немного стесняясь этого, вдруг положил руку ему на плечо и сказал:
– Даже не помню, когда в последний раз виделись.
Они оба не помнили, но чувствовали, что равны в своей преданности и честности друг к другу с тех пор, как стояли мальчишками в одной очереди за мороженным и один одолжил второму ржавую монету в 2 копейки на дополнительную порцию, которую они позже съели вдвоём, сидя на ступеньках перед дворцом пионеров в тени гигантского тополя, что уже давно нет в живых.
Мягкое и скользкое вилось под её ловкими руками – она танцевала по глине пальцами свой сакральный танец, создавая форму будущего горшка. Она улыбалась, вспоминая, как муж говорил ей, что весь дом в грязи, в её глине, что люди выбросят это как хлам, а еще хуже – сделают пепельницей, а она отвечала, что случается всякое, и не ждёт ничего взамен, а просто отдает часть своего сердца, ведь оно такое большое.
Он молча смотрел, как она собирала вещи – одежду, обувь, кофеварку, ноутбук, документы – всё, что казалось таким незначительным. Нутро его задыхалось, а в центре горла пламенел зияющий котлован, но он молчал – он знал, что таков выбор, так будет лучше. Так будет лучше. И когда она уйдет, он закричит, потому что бывает порой мучительно молчать, принимая данность, но только так можно сохранить хрупкую сердечную мудрость во имя грядущего.
Он положил руку на мохнатую маленькую голову и засмеялся, нащупав мокрый холодный нос. С тех пор, как глаза его не видят, это простое действие стало выражением его немеркнущей признательности за связь с живой красотой всего происходящего.
Она проснулась, когда первый солнечный свет спустился на его плечи и волосы. Она сложила свои ладони, и прижав их к сердцу, благодарила Бога за него и просила помочь ей смотреть на него всегда лишь чистой душой.
Он сидел в её любимом кресле, дряхлом и выцветшем, в обивке с невообразимо убогими ромбами, и слушал запах – медовый и терпкий, привычный до слёз – её запах.
– Я скучаю, – прошептал он и, ему казалось, откуда-то сверху сквозь тяжелое синее облако в окне мама улыбается в ответ.