Глава 13
ЛИСА
В течение нескольких дней я постоянно ходила в душ и мылась. Плакала, натирала себя мочалкой и снова плакала. Мне казалось, что из меня до сих пор течет кровь. Настоящая боль спала, но воспоминания обновляли ее и пускали по кругу, и никакие позитивные установки и вера в лучшее мне не помогали.
Круг моего общения расширился. Ко мне приходила Хиллари - так звали чернокожую женщину, судя по морщинкам в уголках глаз и на лбу, ей было больше пятидесяти лет. Она представилась медсестрой, что посадило во мне новое зерно ненависти к Чонгуку.
Прислал мне медсестру? Чтобы залатать мои раны? А медсестры, которая склеивает душу, у тебя не найдется, тварь?
Я купалась в ненависти к нему. Но еще ужаснее было то, что я стала думать ТОЛЬКО о нем. Все время. Двадцать четыре часа в сутки. Я часами не могла уснуть, думая о Чон Чонгуке.
Сначала это были жестокие картины моей расправы над ним. Я представляла его в психушке или тюрьме и отмечала это в ресторане с подругами.
Я проваливалась в сон, и все мысли о Чонгуке становились такими...мне было стыдно за них.
Он снова трахал меня.
«Тебе понравится трахаться. Рано или поздно тебе все понравится. Ты сама будешь просить меня о том, чтобы я связал тебя. Поверь.» - его голос постоянно сопровождал мою жизнь, как дебильный, заевший меня до дыр саундтрек.
Хиллари была довольно молчаливой женщиной - она ухаживала за моим телом, давала мази, делала компрессы из каких-то растворов...поила меня обезболивающими.
Я была рада, что вижу хоть какого-то человека. Но мне хотелось бы пообещаться с Энджи. Только не в таком виде.
В то же время, Хиллари меня раздражала. Как она может работать на эту ублюдочную семью?! Она же видит, что здесь происходит! До какого состояния доведена невинная девушка! Когда я задала женщине этот вопрос, она пожав плечами ответила, слегка смутившись:
- Я нахожусь здесь незаконно. Я с Ямайки. Мои дети остались там, и я вынуждена работать и содержать их. Я хочу им хорошей жизни...понимаешь? - взгляд у нее был не виноватый. Нейтральный. Будто она привыкла к такого рода вещам. Я поняла, что она может быть полезной мне в плане информационного источника, но больше Хиллари со мной не откровенничала.
Только однажды сказала, перед тем как уйти:
- Не создавай стрессовых ситуаций. Не буянь. Хозяин слетает с катушек, когда кто-то спорит с ним или пытается идти против него. Такой человек. Ты должна понять. Мужчины в этой семье - проклятье для любой женщины, - слова Хиллари прозвучали довольно загадочно.
Мужчины? Сколько их? Джин...он отец Энджи. Я помнила, из источников, что отца Чона звали Уилл. Ох, Боже...а кто есть еще? Сколько этих братьев? Один Чонгук кажется мне кошмаром, но если их несколько?!
А если они все повернутые на голову?!
Я варилась во всех этих мыслях, в этом дерьме об этой семье и почти уже не вспоминала свою прошлую жизнь. Страшно признаться, но я забыла лица своих родителей и Мейсона. Конечно, я собирала их по кусочкам, но очень отдаленно, блекло - в моих воспоминаниях они перестали быть живыми и настоящими.
Единственное, что было настоящим в моем кошмаре - это Чонгук. И у меня не было никаких сомнений в том, что он вернется.
Ужас прошлых лет повторился. Разница лишь в том, что изнасиловал меня не прокуренный наркоман из компании Мейсона, а уважаемый конгрессмен, миллионер, и в тот момент, когда он стягивал с себя боксеры, они были не из ближайшего секонд хэнда, а от гребанного Armani.
Я бы с удовольствием запихнула их ему в зад. Так я его ненавидела. ТАК СИЛЬНО.
Правда, Лиса? Но это же ложь. Лалиса ненавидит его. А ты? Тебе уже все равно. Ты - шлюха еще с того момента, как переступила порог дома шейха.
В тот раз все было иначе. То было отвращение и страх к человеку, который склонился надо мной и собирался урвать свое.
Мне был противен его запах. Изо рта, запах его тела. Его руки с полопавшимися мозолями на пальцах...
Меня передернуло.
С Чонгуком было иначе.
Ужасно. Страшно. Больно. Но отвращение? Я не могу сказать, что он физически не привлекал меня. Если бы я встретила его на улице, как того парня в метро, я бы обратила на Чонгука внимание. Любая бы обратила на него внимание и еще долго бы провожала его голодным взглядом.
Так, когда? Когда я переступила эту грань и черту? Когда впервые почувствовала связь, образовавшуюся между нами?
Это было давно. Я еще училась в школе. Мне...всегда нравились мужчины старше меня - они казались мне умнее прыщавых одноклассников, думающих только о пиве, вечеринках и доступном сексе. Преподаватели казались мне умными. Парни со старших курсов колледжа - перспективными.
Я тянулась к ним, а когда однажды увидела фотографию Чонгука во всех главных новостных источниках страны, почувствовала легкий трепет в сердце.
Чудовищно красивый.
«Самый молодой конгрессмен США» пестрил заголовок, и я сделала следующий вывод. «Умный, мужественный, разносторонний».
Чонгук не мог не нравится - внешность была его козырем и в выборах. Как ни крути оболочка - это визитная карточка любого публичного человека. Он мог притвориться понимающим. Он нравился людям, потому что умел управлять их разумом. Делать вид, что понимает их и знает какого им сейчас. Гребанный эмпат.
Он программировал всех. Своими речами, которые вещал с трибуны. Которые без конца крутили по телевизору.
Он умел красиво солгать, но я быстро выкинула его из головы, ясно осознав, что вздыхать по недосягаемому мужчине это явно не для меня.
Осторожнее со своими желаниями. Им свойственно сбываться.
Может, тогда у меня и промелькнули подобные мысли. Секс с этим сильным мужчиной. Властным. И опасным.
Но даже в самой страшной фантазии, я бы не смогла воспроизвести ту боль, что разрывала мое израненное тело и искалеченную душу.
***
Я вздрагивала каждый раз, когда слышала чьи-либо шаги в коридоре. Иногда я улавливала звуки классической музыки, голоса целой толпы людей, возможно, в доме проводились вечеринки для местной элиты.
Когда-то я мечтала попасть на одну из таких. Я представляла себя в шикарном вечернем платье с высокой прической и сверкающим колье на шее. Как глупо, но в детстве я была лишена всего, поэтому отчасти мне очень хотелось красивой жизни, и ради этого я готова была идти по головам, но в той сфере, которая мне нравилась.
А я ничего другого и не умела, кроме как строчить свои грязные сплетни. Но я не считала, что делаю что-то ужасное - кто вообще воспринимает эти статьи всерьез?! Мое дело «вкусно» подать скучную новость, а остальное - неважно. Но у закона кармы свои условия.
Я оказалась в шикарном доме, в закрытом бункере, пока какие-то другие женщины расхаживали по залу в красивых платьях.
Я питалась мужским вниманием, хоть и никогда не отвечала взаимностью. В моих мечтах на одной из такой вечеринок я бы обязательно смогла встретить достойного мужчину.
Эта жизнь, которой я довольствовалась в детстве, не для меня. Мои приемные родители усыновили меня, потому что очень хотели девочку. Они долго не решались заводить второго ребенка, потому что у них уже был Мейсон, который сулил им кучу проблем. Ходили по детским домам. Мама рассказывала, что когда они увидели меня, то просто не смогли оставить меня в детском доме.
Уже в детстве я была красивой девочкой, по их словам. «Как куколка», говорила мама. В моем личном деле было написано, что меня отдали в детский дом во младенчестве. Я была не нужна своим настоящим родителям. Мое рождение - это случайность.
На тот момент у моей семьи еще были деньги. Отец владел маленькой автомастерской в Бруклине. Примерно с того момента, как я появилась в их жизни, у них все пошло наперекосяк. Когда я уходила из детского дома, я думала, что обрету любовь и семью, которой мне так не хватало. Мне, черт возьми, просто не хватало любви. Ощущения, что я нужна хоть кому-нибудь. Сначала я поймала это ощущение, но я росла, а родители менялись - Мейсон был слишком неуправляем, и они срывались на мне, пока он убегал из дома со своей злачной компанией.
Нет, меня никто не бил. Но и любви я не получала. А сама всегда старалась хоть как-то помочь родителям, которые вытащили меня из детского дома - каждый раз, зарабатывая сотню долларов на колледж, половину от выручки я отдавала им. Я отчаянно надеялась, что на эти деньги родители восстановят бизнес (ха, маленькая и наивная дура), но деньги улетали в неизвестность. Я мечтала вырасти, заработать и отдать им деньги, купить папе огромную автомастерскую. Я представляла, я отчаянно представляла, как они полюбят меня всем сердцем. Полюбят...
Валери, моя подруга, всегда говорила, что внутри меня есть стальной непотопляемый стержень. Мужчины боятся сильных и холодных женщин, вот я и оставалась одинокой на протяжении многих лет. Я не встречала человека сильнее. Морально. Физически. Я не встречала того, кто мог бы заткнуть меня взглядом. Чонгуке это удалось.
В зеркале я увидела сломленную девушку, и в ней не было ни намека на былую красоту и на этот самый «стальной стержень». Наконец, я подхожу к зеркалу, горько усмехаюсь своему отражению. Я до сих пор обнажена, потому что мой шкаф опустел. Если и были там какие-то вещи, до которых я не добралась во время своей истерики, то теперь там не осталось ничего, даже самого маленького халата, которым можно бы было прикрыть наготу.
Я не узнаю себя. И дело не в том, что все мое тело покрывают синяки, а плечи - укусы и багряные засосы, которые оставил насильник. Дело в моем совершенно пустом безжизненном взгляде.
Я и раньше была пустой и одинокой. Теперь я полностью уничтожена. Сломлена. Расплываюсь в вымученной улыбке, замечая, что это ничего не меняет в стеклянно-голубых глазах.
Либо я сумасшедшая, либо еще не все потеряно. Я совершенно дикая. Я не должна с ним бороться - и дуре ясно, чем это закончится. Он будет издеваться надо мной физически, кто знает что у него на уме? Может, совершенно дикие извращения, и все он испробует на мне, если я не засуну свою гордость подальше.
Боже. Он может отправить меня в Мексику к работорговцу, как и обещал. И что будет тогда? Не думаю, что ОН лучше, ну, а вдруг? Вдруг там Чонгук покажется мне почти святым?
Я еще больше боюсь неизвестности, чем своей коробки.
Как бы там ни было, Чонгук пообещал мне, что я буду «очень хорошо знакома с мужчинами» из черной папки. Это еще ничего не значит. Глупая....еще надеюсь, что этот сумасшедший не отдаст меня своим гончим на съедение.
Надеюсь, им нужна была девственница. Но на это тоже рассчитывать глупо.
На моей оливковой коже редко появлялись синяки, но Чонгука удалось их наставить. Под ребрами синеют четкие отпечатки его пальцев, будто он до сих пор держит меня за грудь, мешая дышать.
Содрогаюсь от жутких воспоминаний. Содрогаюсь, когда вспоминаю, как его член таранит меня, не заботясь о моих чувствах и ощущениях.
Это ужасно.
Как? Почему он это делает? Почему человек, который добился таких успехов, на самом деле так страшен? Что сделало его таким, или он просто садист?
Вновь слышу шаги. Мое тело чувствует опасность на расстоянии, ноги предательски подкашиваются, и я дрожу, кидаясь к кровати.
Прикрыться. Прикрыться хоть чем-нибудь. Обматываю себя простыней и забираюсь под плед прежде, чем дверь открывается.
Черт возьми.
Слезы мгновенно подступают к глазам. Зачем он пришел? Повторить?
- Не ждала меня, ягодка? - язвительный голос насильника заставляет мое тело забиться в ознобе.
Нет. Нет. Пожалуйста, уйди. Уйди.
- Отвечай, шлюха, и смотри мне в глаза, - кровь приливает к лицу. Да так, что я вот-вот заплачу этой кровью.
- П-пожалуйста, не надо, - хаотично шепчу, осознавая насколько я убого и слабо выгляжу.
- То-то же. Наконец дошло, что со мной шутки плохи, и ты усмирила свой длинный язык? Смотри мне в глаза, сказал, - приказывает Чонгук, и мне приходится выполнять его волю.
У Чонгука сегодня явно выходной, чем хуже для меня. На нем синие джинсы и простая белая футболка, которая делает его еще более внушительным. Мне и противно. И нет.
Этого не объяснить.
Часть меня всем сердцем ненавидит этого ублюдка, а другая часть не может не восхищаться им. Я не хочу чувствовать это преклонение. Но я, черт возьми, чувствую. И я уверена, что он навязал мне как-то эти чувства и свою волю.
Выдрессировал. Я настолько не сильна в психологии, но уверена, что это возможно. Есть же такие люди. Для них нейролингвистическое программирование не пустой звук, ну, а я всегда относилась к такой ерунде скептически.
Я ошибалась. И опыт с клубникой доказал и мне, и ему, что подчинить человека своей воле возможно. А особенно, если знать его слабые места.
Моим слабым местом всегда было чувство одиночества, и он знал куда надавить.
Чертов психопат!
- Уже лучше, Лиса, - снова эта удушающая ласка. Лучше бы кричал. Лучше бы снова изнасиловал...
- Итак, продолжим уроки, - Чонгук подходит к моей кровати. Я с ужасом ощущаю, как он нежно поглаживает мою шею, направляя мой взгляд на себя, и почти дружелюбно улыбается. Так ласкают котенка, почесывая его шерстку.
Безумие сверкает в его зеленых глазах, но сегодня он снова...в «хорошем» настроении. Это не насильник. Сейчас это Чонгук.
Страшный, жестокий и опасный. Но не убийца и маньяк.
Я решила молчать. Игнорирование - это то, что не выведет его из себя. Это не неповиновение, это просто нейтральное отношение. Игнор. То, что нужно.
- Как твое самочувствие? - интересуется он, и меня начинает колотить от его вопроса.
Этот урод изнасиловал меня своим огромным поршнем...он видит синяки и ссадины на моем теле...вопрос про самочувствие из его уст совершенно не уместен!
Я не выдерживаю. План с игнором рухнул в одночасье.
- Да как ты смеешь меня спрашивать о таком? - вспыхиваю я, оскалившись. Откуда у меня вообще силы на сопротивление. Но мой гнев дает мне эти чертовы силы. Никак я не могу смириться с тем, что он взял против моей воли то, что я хотела отдать сама. Достойному меня, моей красоты и любви. Королю, Богу, но никак не маньяку. Человеку, которого выберу сама. Так жестоко, так грубо. Он обесценил меня. Сделал вещью и резиновой куклой. - Ты больной ублюдок. Как я себя чувствую? Как будто в меня затолкали бейсбольную биту и оплевали!
- Что? Настолько больно? - Чонгук шлепает меня по щеке - не сильно, но это выглядит как явное напоминание о том, что мне лучше держать свой язык за зубами. - Малышка, я не хотел, - он внезапно переходит на нежный и чувственный шепот. - Я пришел к тебе с маленькой черной папкой. С разговором. Ты разбудила во мне зверя. И помни, никогда, - Чонгук делает акцент на этом слове, вновь глядя на меня взглядом, который мне уже хорошо знаком. Таким взглядом можно развернуть войну. Или убить. У этих зеленых глаз нет дна. - Не называй меня психом. Иначе то, что случилось между нами, покажется тебе детской забавой, - его рука опустилась к моей замученной шее.
- За что? - едва шевеля губам отозываюсь я.
- Ты знаешь.
Чонгук опускается рядом со мной. Это выглядит даже странно. Со стороны может показаться, что мы влюбленная пара: я недомогаю, а он присел на мою кровать, чтобы позаботиться обо мне.
Но эта «картина» вновь меняется на диаметрально противоположную:
- Опусти плед. Сама. Слушайся, подчиняйся. Давай. И простыню тоже. Покажи мне себя, - приказывает Чонгук непоколебимым тоном.
Веки дрожат, сердце ломает ребра. Вены проступают на лбу и шее. Я не хочу показывать ему себя. Да, он уже все видел, но...не так.
Понимая, что могу разбудить в нем зло, я повинуюсь. Пусть смотрит, хотя, вряд ли у него проснется совесть, когда он увидит, что натворил.
- Зачем? - срывается с губ, когда я опускаю и простынь, и плед до пояса. Кай задумчиво рассматривает отпечатки своих рук на моих ребрах. Это правда выглядит жутко. Почти как шрамирование.
На доли секунды в его глазах что-то вспыхивает. Удивление? Злость? Непонимание? В общем, нелогичные для насильника, который сделал все это сам, чувства. И в то же время...желание.
Я тоже умею читать твои мысли, Кай Стоунэм.
- Я одарил тебя всем, Лейла. Не забывай. Я не кинул тебя в холодную и сырую комнату в подвалах этого дома. С крысами. Я вознес тебя до уровня гостьи. Ты жила в прекрасных условиях, как гребанная принцесса. Красивая одежда, вкусная еда. Ты не можешь не согласиться с тем, что я не проявлял к тебе жестокости. Не так ли? Его слова загнали меня в тупик.
Трудно с ним поспорить. Как искусно он преподносит мне эту чертову информацию. Не придерешься. Из его уст это звучит совсем иначе, благодаря его опьяняющему и умеющем убеждать голосу.
- Я не люблю, когда девушки отказываются от моих подарков, - его голос звучит маниакально-озабоченно. «Подарки» и их приятие явно его больное место. - Ты меня разозлила, - смотрю на него и поражаюсь, как этому человеку удается оставлять свой голос ровным и мягким, при этом таким угрожающим, что волоски на коже встают дыбом.
Это искусство.
Разглядываю идеальные черты лица Чонгука, четкую линию его челюсти, острые скулы и родинку на одной из них, что всегда притягивала мой взгляд.
Я не сдержалась снова. Терять уже нечего. Девственность отдана, да и душа почти тоже.
- Ты! Думаешь, я должна быть благодарна тебе за это? За то, что ты изнасиловал меня?! Посмотри! - мой голос срывается, я прикрываю свою грудь руками, но Чонгук немедля берет меня за предплечья и с силой жестко припечатывает мои запястья к изголовью кровати над моей головой.
Даже в кошмарном сне я не могла представить, что мои соски затвердеют, когда мой насильник сделает это. Возьмет надо мной верх. Израненные запястья заныли в его ладонях. Я зашипела и скривилась от боли.
- Ты хочешь, чтобы я отрезал тебе язык, сладкая? - язвит Чонгук, тяжело дыша около моих губ. Его мятное дыхание проходит сквозь меня, обволакивает им. Теплое, терпкое. - Мне бы этого не хотелось. Твой язычок нужен мне для некоторых...удовольствий. Мужчинам, которых, я надеюсь, ты изучила. Так ответь, ты хочешь, чтобы я его отрезал тебе, сучка неблагодарная?!
Пот ручьями стекает по пояснице. Мне кажется, что я лежу на влажных простынях и подушке.
- Н-нет, - пытаюсь отвернуться от Чонгука.
- Отлично, - заключает он, отпуская мои запястья. Он медленно берет с тумбочки крем с мазью, которая принесла Хиллари.
- Даже эта чертова экспресс-мазь. Она стоит две тысячи долларов. Наверное, ты столько за свою сраные статьи не получала. Это для тебя, Лиса.
Псих. Я чертовски благодарна тебе за то, что ты изнасиловал меня до полусмерти, а потом купил мне мазь за две штуки. Прекрасно.
Хочется жалобно взвыть от подобной несправедливости. Боли. От воспоминаний, терзающих меня, когда смотрю на его руки.
Красивые мужские руки. И это они раздвинули мои бедра, и помогли причинить мне столько боли. Это их отпечатки останутся под моими ребрами. Удивительно, что он мне их не сломал. Правда, удивительно.
- Я знаю, о чем ты думаешь, девочка. Что тебя изнасиловали. Ты боишься меня. Это правильно. Но насилия не было, - продолжает убеждать меня Чонгук. Его голос дурманит и гипнотизирует. Таким детям рассказывают сказки.
То, что он отрицает факт насилия, делает его в моих глазах еще более безумным. Он как наркоман, который отрицает свою зависимость. Человек не в себе и совершенно не ведает морали и не отдает отчет своим действиям. КАК? Как он стал таким человеком? Как его вообще взяли в конгресс?
Насколько нужно быть великолепным актером, чтобы скрывать в себе ТАКОЕ зло?!
Мужчина прикоснулся к моим ребрам, залечивая мою рану «волшебным» кремом.
Дрожь усиливается.
Пальцем Чонгук ведет по моим ребрам, животу и поднимается к груди. Он размазывает мазь на синяки, что оставил там, и игриво щипает меня за сосок. В глазах - все те же искры безумия, интереса и похоти.
Я в ужасе. Замираю. Возбуждение накрывает острой волной.
Я понимаю, что происходит страшное, непоправимое. Я его жертва. И теперь я хочу найти утешение в объятиях своего душегуба.
Это начало болезни. Зависимости. Мне почти хочется прижаться к его сильному мужскому плечу и расплакаться, вымаливая большую ласку от этого мужчины.
Мне хочется вымолить хоть каплю любви. Хоть от кого-нибудь. Хотя бы на секунду забыть насколько я одинока.
Что даже родители меня не ищут, подруге наплевать, а Крис, наверное, уже давно женился и обзавёлся детьми.
Настолько мне всю жизнь не хватало любви...
- Жесткий секс, не более. Ты к нему привыкнешь. Давно пора. Твой организм, твоя киска давно хотели этого. Ты уже взрослая девочка, не так ли? Недавно стала, - он глухо смеется, как будто это, черт возьми, смешно.
- Не веришь? Смотри, какие острые вишенки, - сквозь вату слышу я, ощущая как его чувственные полные губы накрывают мои соски и втягивают в рот. Легкий укус, и все мои гормоны поднимают бунт в разгоряченной крови. Внизу живота вспыхивает первобытный инстинкт, с которым я уже прекрасно знакома.
Я не верю в это. Не верю, что это мои чувства. Он навязывает мне все это, а я не могу бороться.
Сейчас, когда Чонгук рядом, я почти не чувствую боли, словно он способен забирать ее своим присутствием. И даровать тоже. На моей шее затянулся невидимый ошейник, аркан, который повесил на меня этот мужчина.
В глубине души я осознаваю, что он начинает полностью владеть моими чувствами. Болью, желанием, доверием.
Чонгук посягает на мою душу, становится ее хозяином.
«Я не отдам тебе свою душу, ублюдок. Никогда. Я с удовольствием буду смотреть в твои глаза, когда ты будешь гнить за решеткой. Или в психушке.Смейся, смейся. Я буду смеяться последней», - кричит Лалиса внутри меня.
Лалиса вякает, пытается бороться. Лиса совершенно же разбита.
Вот так и я начинаю сходить с ума, думаю о себе в третьем лице, да и к тому же, успела поделить себя на две абсолютно разных личности.
- Н-н-не надо, - лепечу я, но требовательные губы продолжают ласкать мою грудь, не считая укусов, это ощущается нежно. Я нахожусь в шоке. Качаюсь на эмоциональных качелях, американских горках, и от всего этого у меня захватывает дух.
Я вот-вот полечу вниз, только что пережив мертвую петлю. Нет, нет....верни мне рассудок, разум. Дьявол...
- Опять отказываешься от подарка? Одно мое прикосновение - это уже подарок. Видимо, хочешь, чтобы я вернулся к грубости. Хорошо, за этим я и пришел.
- Что ты имеешь в виду?
- Нашу маленькую черную папку. Одежду ты всю испортила, я так подумал, тебе нравится быть голой. Через несколько месяцев мы - члены закрытого клуба, куда тебе не стоит совать свой журналистский нос, устраиваем аукцион. Ты будешь прекрасным его украшением, ягодка. Я не стану недооценивать твою красоту, - он усмехается, его сильная рука мягко касается моей кожи в последней раз. Я ощущаю жуткий холод, когда он разрывает контакт.
- Что...ты не можешь...
- Еще как могу. Успокойся, Хиллари тебе все объяснит. И кстати, с этого дня ты можешь выходить из комнаты, НО не дай Бог тебе с кем-нибудь познакомиться в этом доме.
Чонгук встает, небрежно кидая тюбик на тумбочку. Его взгляд все еще плотоядно скользит по моей груди. Я вздрагиваю, когда замечаю, как его члену становится чертовски тесно в джинсах.
Я не могла оценить размер объективно, когда он одет, но что-то подсказывает мне, что нет никаких шансов, что это могло войти в меня. Но вошло. Врезалось. Разбило.
- О-одежда. Мне н-нужна одежда.
- В этом и фишка, девочка. Привыкай ходить без нее. В следующий раз будешь думать, прежде чем отвергать мои подарки. Не стоит оскорблять меня своим высокомерием. Раз ты сильная и независимая женщина, получай соответствующее отношение. Время - деньги для меня, и уничтожив свой гардероб, ты выкинула в помойку 500 тысяч долларов. Полмиллиона. Да. Считай, ты перечеркнула неделю моей жизни. Хм. А я-то всего лишь забрал у тебя девственность. Не время. Почувствуй разницу и подумай над этим. Будешь расхаживать по дому голая, либо сидеть в своей коробке, - одарив меня злобной ухмылкой, Чонгук покидает мою спальню.
Я начинаю плакать, впиваясь ногтями в подушку. Надрывая связки в своем отчаянном вопле, я плачу и не могу остановиться, зарывалась с лицом в плед и делаю его насквозь мокрым. Из носа текут сопли. Изо рта - слюни. Из глаз - кровавые слезы. Капилляры наверняка полопались...а я продолжаю желть себя.
Но ответственна за все случившееся только я. Когда-то я сделала выбор, который привел меня сюда.