Дьявол из ветра

вот и я сквозь пламя иду, иду, высекая искры из-под подошв, на веревке горе свое веду, ну а ты за мною след в след идешь.

Рэй Фейра

«Джонни, Джонни, Джонни Хол! — кричат детишки Тернберри, встречая его, воевавшего за свободу. — Джонни шел, жену нашел! Джонни, Джонни, Джонни Хол, Джонни выжил и ушел!».

«Бетти, Бетти, Бетти-крошка, поиграй с нами немножко!» — он отпускает Бетти к детям и смеется, глядя, как та прыгает в пыль близ городской ратуши, взбивает грязь крохотными ботиночками рядом с сорванцами Лойсонов и Смитов.

«Ах, Этель, душа моя, в мире грустно без тебя!» — Томми-хохмач улыбается, вспоминая любимую песню. Томми-хохмач — седые волосы и загорелое лицо, в уголках глаз добрые морщинки. «Эй, Джонни, — говорит он, — не отпускаешь женушку в город, да? Когда ж мне увидеть милую Этель?». Джонни молчит и улыбается в ответ, слова — он никогда не был в них силен. Этель дома, у нее огород и ткацкий станок, ей готовить ужин и ждать гостей.

«Принимай товар, — говорит Джонни, разгружая телегу, выделанные шкуры. — Тебе, как всегда, самые лучшие. Принимай. Вернуться бы до ужина».

«А что ж меня на ужин не зовешь, Джонни?»

Джонни бы и рад — Томми хорошо платит и всегда добр к нему, — да только нынче у них ужинает пастор, а тот очень не любит Томми за глупые песни и редкую прозорливость.

Томми фыркает, догадавшись о гостях, и машет рукой Бетти, забывшей вовремя поздороваться. Бетти у городской ратуши выдергивает ладонь из ручек приятелей и машет в ответ, широко улыбаясь. Солнце красит столпы пыли золотом, и в золоте она застывает, так, что у Джонни дух перехватывает — чем он заслужил это? Такую жену и такую дочь, такую жизнь после войны, такой маленький прекрасный Тернберри.

— Этот пальчик пошел погулять...

Голос у него — положить да зарыть бы в землю, чтоб проросли на нем колючие кусты. Голос у него — в глотке изрезанный терном. Дать бы его призракам, чтоб пугали малышню Тернберри, говорить — то с Салема шепчут сожженные ведьмы, то с Роанока говорят пропавшие люди, одно и другое тут близко, слышишь, доносятся их голоса.

— ...и заснул в салуне... Этот пальчик хотел поиграть, но прилег на шкуре...

Палец скользит по ладошке. Дочка его еще малышка, то и дело просит — папа, уснуть не могу, поводи, расскажи.

Пальцы у него — царапать бы сталь, огрубевшими, жесткими. Пальцы у него — чистить бы ружья, заряжать, вскидывать, стрелять. Пальцы у него — с войны остались, дочь — осталась с мира. Дочь просит — папа, уснуть не могу...

— Где же пальчики? Все спят... Сонные звезды в ладонях горят...

Дочь хмурится — шум за порогом. И трет непослушными ладонями сомкнувшиеся веки.

— Звездные травы из рук прорастут... когда ты, малышка, уходишь ко сну.

Джонни заканчивает песенку, целуя ее ладони. Разглаживает одеяло, говорит:

— Спи, Бетти. Это пастор вновь забыл у нас свою шляпу.

— Смешной пастор, — хихикает Бетти, не открывая глаз, уже совсем сонная.

Джонни подходит к двери, прихватив шляпу пастора Хейза. Подходит, улыбаясь, готовый пошутить уже в который раз — эх, пастор, вам бы подвязывать ее под подбородком лентами или шнурами, как делают дамы и ковбои... Дверь срывает с петель, и вместе с ней падает Этель. Вышла она за порог, удивившись позднему стуку. Сколько раз говорил ей Джонни... а что — он вспомнить не может. И говорить не может, и кричать, только бросается к ней, согнувшейся на полу, прижавшей руки к животу, надрывно кашляющей после удара.

Он еще слышит, как выбивают позади него окно, с треском ломают ставни. Он кидается к ружью у порога. Он еще видит фигуру в дверях, когда пули пробивают грудь его насквозь. Цепляется за ствол ружья, за крючок, а ботинки вошедшего останавливаются напротив его глаз, трогают подбородок, поворачивают лицо грязной подошвой. Сухой навоз, песок и пыль забивают ноздри, но Джонни хрипит не от этого. Он видит веснушчатое лицо, длинное и острое, и рыжие волосы, и думает — Дьявол. Дьявол на пороге, он пришел убить его. Память о тех, кого Джонни убил на войне, бьет в виски, но Джонни кричит не от этого. Его крик вторит крику Этель.

Дьявол пришел убить его, но первой убивает его жену.

— Эта сука собиралась бежать, — говорят его слуги. — А жаль, ты только глянь, какое тело!..

Из груди Джонни по доскам пола тянутся кровавые побеги. Дьявол присаживается на стул и тяжело упирается руками в колени. Говорит:

— Такое дело, Джонни. Гостиница в Тернберри вся занята. Мы думали ночью ехать, да ведьмы из Салема кричат, да люди из Роанока шепчут. Мы думали занять твой домишко, да жена твоя нас пускать не хотела. А нам — путь далекий, к семьям. Сам понимаешь, Джонни. Так что... ах ты ж черт, малая!

Дьявол ловит Бетти, пока Джонни старается подняться и мотает головой. Изо рта его льется кровь, когда он пытается сказать — нет, нет, нет, оставь ее, Дьявол, прочь, Бетти, нет нет нет нет нет.

Он еще видит, как Дьявол подкидывает ее, визжащую от страха. Он еще видит, как стреляет Дьявол ей в висок и отбрасывает тело, и брезгливо вытирает руки, и кивает слугам, чтоб поискали деньги и драгоценности, раз уж оказались здесь.

Джонни смотрит на дочь, и кровавые побеги из их тел смыкаются на досках пола. Джонни пытается дотянуться до ее пальцев, до ее ладоней, хочет сказать — «Спи, Бетти».

Но не может.

Джонни поднимается в полдень, и солнце жжет его веки.

Джонни поднимается в полдень, и солнце красит золотом его жену и дочь.

Он хотел бы верить — это чудо с ним случилось. Но солнце красит золотом тела. Пока он моет их, уложив на лавку у колодца, солнце светит ярче, идет за его руками, гладит лучами белую кожу и черные волосы, руки в родинках и крохотные ладони. Пока он копает землю, солнце горит, и кровь на его ранах исходит паром. Пока он засыпает могилу, солнце горит, и слезы на его глазах исходят кровью.

К окраине Тернберри идет Джонни, где дети поют про него и ждут крошку-Бетти. К окраине Тернберри, где стоит покосившаяся церковь, приход пастора Хейза. Солнце клонится к горизонту, когда Джонни стучит в закрытые двери. Солнце клонится к горизонту, и лучи его красным-красны.

Красным-красны лучи, красным-красно лицо Джонни.

Пастор в ужасе отступает, едва приоткрыв дверь. Людей в церкви нет, только он и Джонни. И Джонни тянет к нему руки.

Святые не проснулись, и не рухнул крест, и Джонни не пахнет серой.

— Вы видели их, пастор? — спрашивает Джонни. — Ведь они пришли из Тернберри, как раз тогда, когда вы ехали от меня домой.

— Вы видели их, пастор? — спрашивает Джонни, и солнце за его спиной пропадает.

— Вы видели их?..

Пастор молчит, как смолчал и тогда — увидев дьявольскую конницу на дороге к дому Джонни Хола. Пастор боится. Джонни идет на него, спрашивая.

— Видел-видел, — Томми-хохмач, как водится, говорит насмешливо.

Джонни оборачивается — Томми, добрые морщинки вокруг глаз и злая улыбка на тонких губах, — идет за ним. Печатает шаг, след в след, и доски под его ногами надсадно скрипят и прогибаются низко-низко.

— Видел, — говорит Томми. — И даже знал, кто они. Мальчишка Лойсонов прибежал со стороны Кимбл, рассказывая о страшных людях на дороге к Тернберри. Наш добрый пастор призвал нас к спокойствию и... — Томми развел руками. — И все и вправду обошлось, как он и говорил. Ах, Джонни, Джонни, согласен ты со мною? Согласись. Ведь ночь страшна, и, увидев на пути лихих ребят, ты бы тоже не рискнул развернуться и предупредить, куда они держат свой путь.

Пастор хрипит и кашляет, не в силах ответить. Горло его распухает, рот разевается в немом крике, там чернеет язык.

— Молчание, добрый пастор, — говорит Томми, садится рядом с ним на корточки, гладит по плечу так ласково. — Молчание, добрый пастор, стоило бы приравнять к греху.

Голос его сладок и печальны слова:

— Жаль мне, Джонни. Правда, жаль. Не увидеть мне милую Этель. И Бетти, такое чистое создание, не помашет мне рукой издалека.

Томми машет в воздухе револьвером. Ствол длинный, черный, на рукояти клеймо в три шестерки.

— Ведь я люблю тебя, Джонни, — признается Томми-хохмач, вкладывая револьвер в протянутую руку. — Сколько шкур ты мне принес, какие вещи я из них пошил... Это куртку вот, смотри.

Джонни замечает, что Томми-хохмач нынче в красной куртке. Джонни замечает, что Томми-хохмач нынче в красных сапогах.

Красным-красна одежда Томми, красным-красны его глаза.

— Пастор, — говорит Джонни, — я принес вашу шляпу. Вам бы подвязывать ее.

Джонни стреляет в голову пастора Хейза. Из горла пастора рвется крик, глаза распахнуты. Он смотрит в небо за потолком, но падает под землю. Джонни отворачивается и уходит, совсем не желая видеть, как дьявол сдирает с пастора шкуру.

Томми выходит к нему очень скоро. Голос его весел.

— Нынче пастор без ноги, — поет Томми-хохмач, — будет кожа на сапоги...

Размахнувшись, он бросает ее, кожу, и летит она тяжелым покрывалом, чтобы уцепиться краем за изгородь. Ошметки, розово-алые лоскуты и полосы, играет ими ветер.

— Буря собирается, — шепчет Томми.

Джонни молчит, Томми мурлычет себе под нос. Томми ждет. И что же может решить Джонни?

— Приведи, — говорит, наконец, он. — Приведи меня к ним.

— С ним было четверо — Смитсон и Фендер, Койтер и Стивенс.

— А Дьявол? — спрашивает Джонни. Его голосом бы резать стекла.

— Микки Грейс. Но называй как хочешь, — улыбается Томми. — Я не обидчив.

С его языка бы собирать мед — слово за словом, имя за именем, выдает дьявол все на свете. И свет сужается — до Кентукки и Иллинойса, до Миссури и Канзаса, через которые ведет свой путь Микки-Дьявол, до Колорадо, где стоит его дом.

Джонни уверен — он догонит Микки быстрее, чем тот увидит Колорадо. Но у дьявола есть свой план.

— Что ты отдашь мне, Джонни, за эту возможность ходить, когда положено тебе вариться в котле? — мурлычет он. — Я устал, Джонни. Здесь я мог петь, но мне тоже пусто без Этель и крошки-Бетти, слова совсем не складываются. Делай мою работу до тех пор, как убьешь Микки Грейса и всю его семью. Делай мою работу, и я обещаю — никто из виновных не уйдет от тебя.

Джонни прекрасно знает, что это такое — сделка с дьяволом. И тот улыбается, догадавшись.

— Не я ли вывел тебя живым с войны, Джонни? Взамен на всех тех, кого ты отправил ко мне?.. Не я ли поднял тебя, Джонни, чтобы ты провел меня в дом Бога?

Ветер треплет ошметки пасторской кожи. Джонни соглашается. В конце концов, Этель и Бетти ему не увидеть даже после второй смерти. В конце концов, он надеялся лишь на жизнь — и жизнь у него забрали.

Маленький ласковый Тернберри остается за спиной. С детишками, напрасно ждущими крошку-Бетти. С Лойсонами и Смитами, с Джексонами и Левелинами. С веселым Томми, готовым рассказать, как дьявол прикончил пастора Хейза. Лойсоны, Смиты, Джексоны и Левелины — услышат они и примут, что, верно, Бог не смог защитить слугу своего. Что, верно, есть силы куда как более могущественные. Будут молиться они и будут рыдать, а в душе их сомнения пустят корни. И пары лет не пройдет, как Тернберри, где ведьмы кричат и призраки шепчут, повернется ко тьме. И с ведьмами споется, и с призраками сговорится маленький ласковый Тернберри.

Только Джонни вот — никакого дела нет до того. Никакого.

Джонни идет, и святые молчат, и кресты висят на стенах. Только шаги Джонни пахнут серой — прислушайся, поведи носом, в дыхании ветра едкий запах мелькнет на мгновение. Люди говорят — болезнь. Люди говорят — кара небесная. Ведь скот падает, где проходит Джонни, и солнце прячется, и буря за ним шагает. Не смотри, говорят люди, не смотри в нее, песок ослепит глаза. Не слушай, говорят люди, не слушай ее, не говори — Дьявол ответит из ветра.

У Смитсона нет дома, нет жены, нет детей. Живет он в борделе, когда не поднимает его Микки Грейс на новое дело. У Смитсона ничего нет, а потому так легко ему говорить, обнимая хохочущую Жаннет, — пристрелили, мол, одну сучонку навроде тебя, только покрасивше. Жаль, порезвиться с ней не успели. Жаннет смеется сквозь боль, когда сжимает он свою руку на ее бедре. Жаннет смеется сквозь ужас, ведь у нее в кармашке колечко с руки трупа и другими такими же готов расплатиться Смитсон.

Джонни лежит под кроватью, под скрипучими досками, чудом не развалившимися еще от постоянных скачек. Жаннет смеется и визжит, и хрипит, когда Смитсон сдавливает ее горло. Так он любит, Жаннет знает, сквозь его стоны хрипит, что тоже так любит, что ей очень нравится. Джонни лежит и во рту у него скапливается слюна и рвота.

Приставив к доскам дуло револьвера, Джонни стреляет, и пуля проходит через плечо Жаннет в голову Смитсона. Оглушительный крик не прекращается, даже когда Джонни выползает из-под кровати. Окровавленная Жаннет не чувствует боли, только ужас. Пытается спихнуть, столкнуть с себя тело, но сложно это сделать, если бояться коснуться расколотого черепа и растекшихся мозгов.

Джонни стаскивает труп, пытается разглядеть лицо. Но он не видел его никогда, так нужно ли сейчас?.. Джонни поворачивает голову, и в глазах Жаннет отражаются красные огоньки.

Угли вместо глаз, скажет она. Протянул он ко мне руки, скажет она. Завязал рану, скажет она. Чтобы остановить кровь. А тело Смитсона, скажет она, сожрали крысы. Быстро набежали. Надо бы ловушки поставить.

С ней не поспорят, потому что в комнатах еще долго будет стоять серный запах, а жирные крысы еще неделю будут шнырять под ногами.

И еще десяток людей пропадет в тот день, только быстро — ни выстрелов, ни криков.

А после — сожрет город буря.

У Фенбера тоже нет жены и детей, но есть брат и сестра. Их он очень любит, лелеет. Вернувшись, всегда обнимает сестренку — пусть она старше, но все равно зовет он ее так ласково, «сестренка», — грустную женщину, знающую, откуда в их семье берутся деньги. Вернувшись, хлопает по плечу братишку, нескладного еще подростка, и в который раз обещает, что в следующий раз обязательно возьмет его с собой. Честно-честно.

Стреляя в лоб подростка, Джонни тоже обещает — что возьмет его с собой. В ад.

Честно-честно.

Сестра Фенбера не слышит выстрела. Чуть позже Джонни понимает — глухая она. Улыбаясь своим мыслям, моет она во дворе, в деревянном корыте, монеты. Оттирает щеткой от запекшейся крови деньги из карманов Джонни. Фенбер — он рассеянный, забывчивый, как влюбленный юноша, а не взрослый убийца. Не вымыл монеты, не почистил, торговцы в городе забеспокоятся, увидев их. А ведь у них тут малый рай и тайный сговор — он, Фенбер, здесь не бандит, а мирный житель.

А она — его глухая сестра.

Стащив трупы к порогу, Джонни садится на ступени и щурится, глядя на небо. Фенбер отправился в город, пытаясь продать то, что не успел сбросить на пути домой. Он мирный, он хороший, он знакомый всем барахольщик, и торговцы из города спрашивают о происхождении его товаров, только если замечают на них кровь. Джонни знает — быстро вернется Фенбер, ведь в городе уже бушует буря, что идет за Джонни след в след.

И он возвращается.

И падает с коня, будто кто-то за шиворот потянул его резко. В песке и ветре почти не различим веер красных капель из затылка Фенбера, в песке и ветре почти не различима пуля Джонни. Конь бежит дальше, испуганный, пока ветер жадными руками срывает с Фенбера и кожу, и мясо.

Мирный милый Фенбер, скажут горожане. Ужель это его кости белеют у порога? Буря унесла нынче многих, скажут они, но отчего так взъярилась на Фенбера? Ведь был он так добр и вежлив и никогда ни на кого зла не держал.

И кто-то — вот негодяй! — убил юного Джека и бедняжку Мэри.

Койтер — с ним сложно выходит, страшно. Добрая его жена, успевает она уговорить того, убедить бросить темные дела, повернуться к свету и Господу нашему, замолить, простить и прощенья попросить. Они и дом свой превращают в приют для нищих.

Нижний этаж заполнен койками, у стены стол с пустым уже котелком из-под каши. Сытые впервые за много дней, разомлевшие в тепле и непривычной доброте, бродяги спят, когда крадется меж ними Джонни. Койтер на чердаке, коротает там вечера и ночи, ведь жена его сказала, что не стоит прикасаться к ней ближайшую неделю.

Джонни думает — жаль, не увидит Койтер смерть любимой. Джонни проходит в ее комнату, и половицы под его ногами бесшумны. Захлебывается он страхом и памятью, когда видит ее, спящую, — так изящно повернута голова, так трогательно спускается рука с постели. Улыбается во сне Энн Койтер — так знакомо.

Так больно смотреть.

«Звездные травы из рук прорастут, — поет Джонни внутри, своим голосом и голосом Томми-хохмача, — когда ты, малышка, отходишь ко сну».

Джонни вскрывает ей вены, чтобы росли из них длинные стебли. Это милость, думает он, что Койтер не видит ее смерть и что умирают они, супруги перед Господом, одинаково. Жена Койтера пытается вырваться и кричит, с лицом, накрытым подушкой. Но стебли растут, а бродяги все спят и спят, сытые и околдованные, убаюканные голосом подступающей бури.

А когда просыпаются — от крови, пролившейся сквозь ветхий пол на лицо одного из них, — Джонни уже целует красные женские ладони, прощаясь.

Один из бродяг, добежав на второй этаж, видит, как поднимается с коленей Джонни, и трясется от ужаса и непонимания, ведь вот он был — а вот исчез, только ветер летит в распахнутые ставни. Только капает, капает кровь из вскрытых запястий доброй и ласковой Энн Койтер.

Другой бродяга, забравшись на чердак, кричит. Там висит под потолком тело Алана Койтера, но не видно ни петли, ни веревки. Смотрит Койтер, мертвый, в небо за потолком, только стебли красные ползут вниз и жгут пол. Как на нитях, качается Койтер на них, нарушая земные законы.

А после падает вниз, резко, быстро, и пробивает пол, и этаж, и фундамент. Из ямы в земле ползут жирные черви.

Бродяги думают — кара небесная.

Бродяги думают, забрать бы вещи. Дом испорчен, дом проклят, никто больше не поселится в нем.

Не пропадать же добру.

Стивенс умирает сам и злит тем Джонни до крика. Пугает его голос воронье на крыше старой хибары.

Стивенс умирает сам, в петле. Ее он набросил на шею, едва только Джонни ступил за порог. В его дневнике, в его корявых записях Джонни читает о своем приходе. Люди говорили, и голоса их донеслись до Стивенса. Люди говорили о буре и страшных смертях, и Стивенс все понял раньше, чем Джонни добрался до него.

Остывая, Джонни думает — и ладно. И хорошо. И все проще теперь, и нет нужды и дальше уносить с собой души грешников по договору с дьяволом. Ведь остался лишь Микки Грейс и до него Джонни уже почти добрался.

Микки Грейс — рыжий Дьявол. Джонни видел и настоящего, но все зовет того земным именем. А Дьявол у него свой, с острым длинным лицом и темными холодными глазами. Живет он на отшибе, далеко за городом, как жил когда-то Джонни. И так же, как у Джонни, есть у него жена и дочь.

В оцепенении замирает Джонни, когда слышит звонкие голоса за забором. В ужасе прячется, чтоб не заметила его выглянувшая за калитку девчушка.

Не так, думает он и успокаивается. Не сейчас. Он не станет убивать их, как брата и сестру Фендера, не будет стаскивать тела их к порогу.

Микки Грейс должен видеть.

Прибежит он на крик дочери, вместе с женой. Он промедлит мгновение, просыпаясь, и память о промедлении отравит его последние минуты. И кровь их спутается, совьется стеблями на полу. Пусть видит. Пусть умирает долго и страшно.

Джонни прячется в шкафу в комнатке Лиззи, почти не дыша. Дочка Дьявола — совсем малышка, просит отца, уснуть не могу, поводи, расскажи... Джонни зажимает рот обеими ладонями, как ребенок, и глаза его болят, когда он всматривается в крохотную щель в двери.

И глаза его слезятся.

— Ну, полно тебе, кроха, — смеется Микки Грейс, — не притворяйся. Спишь ведь уже, милая. Спокойной ночи.

Джонни благодарен Грейсу — на миг — что не стал он вспоминать песенку. И в обиде одновременно — тоже на миг — ведь дочка его капризничает и недовольно куксится, оставшись без любимой присказки.

Дочка его тихо хнычет, не желая засыпать. Как же это вытерпеть?..

Джонни вываливается из шкафа и поднимает револьвер, содрогаясь. Лиззи распахивает глаза и садится на кровати, и вот-вот закричит... Она похожа на Дьявола до дрожи, и мягкое детское личико скоро станет острым, как у него. Глаза уже те же самые — темные, холодные и колючие.

«Спи, Бетти», — хочет сказать Джонни.

Но не может.

Вместо этого он, шатаясь, подходит к ее кровати. Опускается рядом и трогает маленькую ладонь.

— Этот пальчик пошел погулять...

В темноте и тишине зловеще звучит его хриплый голос. Но Лиззи успокаивается. И спит, и ровно дышит во сне, а утром рассказывает родителям, что приходил к ней дружок — большой, как папа, и такой же добрый. Ты, папочка, говорит она, не хотел мне песенку спеть, а он вот спел.

И спала я крепко-крепко.

В буре Джонни видит дьявола — седые волосы и загорелое лицо Томми-хохмача. Худое лицо, в морщинах, как смятая бумага. Сминается оно еще больше, когда распахивает дьявол рот и хохочет.

И так и эдак выиграл бы дьявол, но все равно спешит напомнить — Джонни, пока не умрет вся семья Микки Грейса, будешь ты ходить по юной нашей Америке и делать мою работу. А семьи, Джонни, напоминает он, имеют обычай разрастаться.

Джонни молчит, напевает про себя, и пусто ему, и жарко, и больно от того, что даже в аду ему не сгореть.

И вечна будет буря, что ходит за ним след в след.

— Уходите, — говорят чужаки, забредая в Тернберри. — Уходите отсюда. За нами буря и дьявольский вой, в нем стонут ведьмы Салема, в нем кричат люди Роанока. Уходите, она никого не щадит. Солнца не будет, и падет скот, и вороны поселятся в ваших домах.

Люди Тернберри смеются и лукаво щурятся, слушая рассказы путников. Тернберри — благословенный край, знают они. Никакая буря ему не страшна.

— А что ж, — говорит чужакам старый добрый Джонни, — что ж тогда вы остановились? Слышите, ведьмы и призраки ведь подгоняют, как бы не дотянули они свои костлявые руки и до вас.

Спустя тридцать лет никто не узнает здесь Джонни. Лишь изредка сорванцы Лойсонов и Смитов — теперь уже взрослые, суровые мужчины, все с семьями, — нет-нет да подмигнут старику, коротающему вечерки на лавке близ городской ратуши.

Тридцать лет понадобилось Тернберри, чтобы позабыть и Джонни, и Томми-хохмача, чье место он занял. Тридцать лет понадобилось Тернберри, чтобы провалиться во мрак.

Ведь дьявол подсказал им, как обмануть бурю. Ведь Томми-хохмач вспомнил о сказках, старых преданиях, ритуалах... Поэтому Тернберри живет дружно и весело. Привечает чужаков, бегущих от непогоды, смеется над их нелепыми россказнями.

Маленький ласковый Тернберри. Жители его — храбрецы, которым и буря нипочем, — выйдут они ночью из домов да свяжут чужаков в постелях. Свяжут и горло перережут, а шкуры сдерут и выставят на задворках, чтоб сожрала их буря.

Дьяволу — он объяснил годы назад — всегда пригодится кожа на новую куртку, на красные сапоги. Поэтому буря обойдет Тернберри стороной, как всегда делала.

«Джонни, Джонни, — скажут они наутро, — спой-ка нам песенку, чтоб работать веселее».

И Джонни споет. И малышня Тернберри будет смеяться, пока старый Джонни, кряхтя, пляшет с ними в круге рядом с ратушей, взбивает пыль потертыми сапогами.

Джонни пляшет, когда в город приходит новый чужак — женщина-траппер с телегой, полной шкур. Останавливает она Джонни и зло смеется, когда он тяжко дышит. И малышня разбегается от ее смеха и еще от того, что шкуры в ее телеге слишком похожи на те, что развесили недавно их родители на задворках благословенного Тернберри.

— Принимай товар, — говорит она, разгружая телегу. — Тебе, как всегда, самые лучшие. Принимай.

— Принимай товар, — шепчет она. — Дьявол сказал мне, где тебя найти. Дьявол сказал мне, что сделать, чтобы моя работа закончилась.

Ведь кричала она в бурю, не послушав людей. Ведь ответил ей Дьявол из ветра. Рассказал, куда уходит ее отец и зачем собирает друзей. Рассказал, почему не навещает ее больше добрый друг, как-то ночью спевший ей детскую песенку.

— Сколько же еще людей, — говорит Джонни, — работают на него вот так? И зачем ты согласилась?

Она долго молчит. Солнце красит золотом лицо Лиззи — такое же, как у отца. Длинное, острое, все в веснушках, и никогда еще поцелуи солнца не выглядели так страшно. Все лицо Лиззи в пятнах, под полями шляпы темнеют они на коже, как крохотные раны.

Лицо Лиззи — красным-красно, видит Джонни.

Лиззи Грейс садится на скамейку, Джонни — рядом. Лиззи вертит в руках, в сильных и красивых мозолистых пальцах, револьвер. Клеймо на нем точно такое же, как на револьвере Джонни.

— Отец мой признался перед смертью, отчего ему нет покоя. Смитсон и Фендер, Койтер и Стивенс, говорят люди до сих пор об их гибели. Кричала я в бурю, и Дьявол из ветра ответил, как найти их убийцу.

— Ты за них мстишь?

Для Джонни все уже просто, все тридцать лет как просто, но все равно сжимаются внутренности в тугой ком — из-за них, из-за Смитсона и Фендера, Койтера и Стивенса, ты, дура, променяла жизнь на службу дьяволу?..

Лиззи мотает головой, и губы ее кривятся, и сжимаются пальцы на револьвере. Поднимает она голову, и в глазах ее блестят слезы.

Дьявол сказал Лиззи, что годы пройдут, и Джонни забудет, и Джонни устанет, и Джонни надоест эта работа. Дьявол сказал, что тогда явится Джонни за ее детьми и их детьми, чтобы не осталось семьи Грейс в юной нашей Америке. Дьявол сказал, так иди и найди его первой, а пока идешь — делай мою работу.

— Что ж, — говорит Джонни, — скоро полдень, и часы на ратуше прекрасно видны. Встанем напротив друг друга и посмотрим, кто же быстрее.

Она совсем уже не напоминает ребенка, и Джонни не жаль ее ни капли. Тот же Микки Грейс, только с женским лицом, а он, Джонни, и вправду устал. Или забывает уже — Дьявол часто бывает прав.

— Мать умерла рано, да и Микки Грейса больше нет, — говорит Лиззи, поднимаясь и вытирая слезы уверенной рукой. — Всадила я ему пулю в лоб, когда услышала о Джонни Холе, и милой Этель, и крошке-Бетти. Убила отца своего, и Дьявол смеялся над нашим домом. Так что сейчас, Джонни, и впрямь все закончится.

Оглушенный признанием, Джонни вышагивает вдоль по улице и не видит, и не слышит ничего вокруг. Разворачивается ровно и поднимает револьвер, дожидаясь движения стрелки на часах Тернберри.

И не стреляет, конечно.

Не стреляет и Лиззи.

Надо бы закончить все это, но руки не двигаются — тяжело. Ведь там, за Тернберри, в подступающей вновь буре Джонни все лежит на полу и растут кровавые побеги из его груди. И хочет он дотянуться до крошки-Бетти, хочет сказать ей «Спи», но не может.

Через двадцать шагов — ни за что им не коснуться друг друга.

Так что Джонни подходит близко-близко, пока не упирается ему в ребра тяжелый ствол револьвера. Пока не прижимает он дуло — клеймо в три шестерки на рукояти — к груди Лиззи.

И Дьявол уже не смеется — не этого он хотел, не о том говорил. Дьявол кричит, и гремит, и грохочет в черных облаках. Воет в ветре.

Джонни стоит, и стоит Лиззи. И песок слепит им глаза, злится, торопится, чтоб не успели они потянуть за крючки.

Добрые люди маленького Тернберри разбегаются по домам в ужасе — неужели благодать оставила их тихий городок? Господину не понравилась кожа чужаков? Изъедена оспой, попорчена шрамами? Тихо, тихо, ветер, мы новые принесем...

Но ветер не стихает.

Почти не слышен в нем выстрел — два выстрела, как один.

Почти не слышна в нем песенка старого Джонни.

И за стеной песка не видно, как стоит он на коленях и прижимает к груди дочь. И кровь из их ран мешается, путается, обвивает стеблями тела, близко-близко.

Не слышно — «Папа, уснуть не могу...».

Не слышно — «Спи, Бетти».

Не видно, как засыпает Лиззи в его объятиях. Не видно, как песок обметывает их мокрые от крови руки, как шершавым пальцем Джонни водит по крохотной ладошке и мозолистой женской ладони. Не слышно, как поет он:

— Этот пальчик пошел погулять...

Не смотри, повторяют люди, не смотри в бурю, песок ослепит глаза. Не слушай, повторяют люди, не слушай бурю, не говори — Дьявол ответит из ветра. Голос у него — положить да зарыть бы в землю. Голос у него — в глотке изрезанный терном. Услышишь его — пропадешь.

Но кто-то слушает до сих пор. И удивляется — хрипит Дьвол. Плачет там, за стеной песка. И поет — колыбельную.

Кто-то слушает ее. И спит.

Крепко-крепко.