„Вечный сон"

Холодный ветер бил в лицо, приводя меня в чувства. Сильно хотелось спать, но бессонница держала мои глаза открытыми. Я смотрел на потемневшие тучи, затянувшие синее небо, которое уже давно потеряло свои яркие краски. Я сидел на дряхлой скамейке, единственной в округе. Она находилась на границе города, рядом с кладбищем. Спина сильно болела от жёсткой деревянной спинки.

Я вынул руки из карманов старой куртки, зашитой уже несколько раз, и протёр лицо мёрзлыми ладонями. Особенно постарался протереть под глазами, отчаянно убирая оттуда мешки. Уронив взгляд, я посмотрел на привычный пейзаж. Тысячи надгробий пролегали на посеревшей земле аж до горизонта. Могилы почти достали до города, не дотягивая лапами смерти пары метров. Зарытые гробы окружал лес, нависая над ними, как молившиеся за упокой священники. Поле было испещрено каменными монолитами разной формы: кресты, квадраты, прямоугольники, — на которых были высечены имена и даты. С прошлого года их стало больше. Намного больше.

Уже год я приходил сюда, закрывал глаза и представлял себя на месте мертвецов. Тело моё расслаблялось, разум стихал, и ничто меня не могло побеспокоить: ни люди, пришедшие проститься, ни карканье ворон, ни буйный ветер, вздымающий мои волосы. Я был мёртв. Моё тело окружали деревянные доски, а на них давила сырая земля. Я воображал, как пожирающая меня пустота — а если быть точнее, уже пожравшая — вытекала из меня и становилась частью моего мира, становилась всем моим миром, и ничего из того, что меня должно было волновать, больше не существовало: ни людей, ни работы, ни денег — ничего. На время я отдалялся от фантазий о своей могиле, о простом, но симпатичном надгробии, заглядывал внутрь себя и ничего не видел. Там огромное ничего. Я был пуст не как полый сосуд, я был пуст в более широком смысле, чем это мог позволить себе материальный предмет. Смертью для меня являлась пустота, и моя внутренняя опустошенность означала лишь одно — я суицидник. Я медленно, но верно шёл только к смерти.

Я стал таким не потому, что хотел, не потому, что вся моя жизнь была ради смерти, хоть сейчас так оно и получалось. Я стал таким от безысходности, от вгрызшейся в мою глотку тоски и горя. Они травили моё сердце целый год, а затем наступил апогей отчаяния, когда я лежал не в силах даже дойти до холодильника или дотянуться до пульта телевизора. Я лежал и смотрел в пустоту, какая на следующий день уничтожило всё, что творилось внутри меня. В конце концов от меня ничего не осталось. Я больше не мог быть прежним, потому что пустота не просто забрала всё моё горе, все те ужасные чувства, что вонзались когтями в моё сердце, она лишила меня радости и увлечений, изъяла мою личность, все мои интересы и желания. Она поглотила меня. Я не хотел быть таким, но.. так получилось.

На меня нахлынули воспоминания. Воспоминания о том, как я превратился в полую оболочку.

Однажды ранним утром, когда птицы за окном словно бы сочинили для меня личную мелодию, поздравляя с новым днём, я поднялся с кровати с улыбкой на лице. Тело было лёгкое, как пёрышко, хотелось двигаться навстречу миру, быть частью этого мира. Будильник ещё не прозвенел — я проснулся раньше, чем это случилось. Эта мысль добавила мне дозу счастья. Хотя на самом деле я был счастлив по другой причине — никто, чёрт возьми, не бывает счастлив из-за того, что встал раньше будильника, — и эта причина лежала со мной в одной постели. Её короткие локоны перепутались и встали дыбом, потому что она не посушила голову после душа. Её рот был приоткрыт, глаза расслаблены, будто она смотрела сны о самых лучших временах её жизни. Я понадеялся, что я там был. Я наклонился к ней, взял её за плечо и прикоснулся губами к нежному лбу. Сквозь сон она улыбнулась, и я понял, что она не спит. Улыбка тут же расплылась по моему лицу, и я пальцами пощекотал её бока, пока она не вскочила, смеясь.

— Ну всё, всё! Не сплю! А я хотела тебя удивить, — воскликнула она.

О чёрт, я совсем забыл сказать её имя. У этой девушки оно было самое прекрасное, какое я только слышал, только оно срывалось с моих губ, как в голове возникали ассоциации «любовь», «лучшее, что есть в мире». Звали её Сая.

Сая взяла меня за руки и подтянула к себе. В тот момент я чувствовал себя котёнком, которого очень-очень любят. Я прижался к её груди, уткнулся носом в её шею и молча вдыхал её запах. Она была здесь, прямо в моих объятиях, настоящая и живая, весёлая и добрая. Я никогда не мог описать ей свою любовь, несмотря на то, что однажды сказал ей «я люблю тебя» пятьдесят семь раз, когда Сая была обижена, пока она не сдалась и не поцеловала меня.

По утрам я видел её лицо, днём, на работе, она преследовала меня в мыслях, а вечером мы засыпали в одной постели, и я не мог придумать жизни лучше, чем у меня была. Она всегда поддерживала чистоту и ругалась, когда я не вытирал за собой со стола. Она любила сидеть на кухне, это была любимая её комната в доме, так что я старался поддерживать стол в порядке для неё. С ней рутина и быт становились выносимее, потому что она всегда была рядом со мной, всегда улыбалась, когда смотрела на меня, а я в эти моменты готов был ради неё на великие свершения.

Честно говоря, я в любой момент был бы готов ради неё на всё. Однажды она долго не могла уснуть и разбудила меня посреди ночи. Её очень часто мучила бессонница, и я это знал. Я тут же вскочил, и она с невинным лицом мне прошептала:

— Я не могу уснуть.

Вид у неё был измученный: глаза выражали усталость, отчего моё сердце изнывало, губы застыли, словно никогда не умели улыбаться, — я видел, как ей было плохо оттого, что бессонница не давала ей спать, как мне самому сейчас. Она боялась темноты, не хотела выходить ночью на улицу в одиночку, а в доме лекарства кончились. Я съездил в аптеку за снотворным. Сая полночи лежала на моих коленях, а я гладил её по коротким волосам. Она выглядела чуть счастливее от моей заботы, и эта капля счастья предавала ей красоты. Она смотрела на меня, и её взгляд, пусть и немного утомлённые, был сравним тысячи фразам «ты мне дорог», «я так люблю тебя». Я бы не спал сотни ночей, если бы она нуждалась в моей поддержке.

Сая активно мне что-то рассказывала, на сегодняшний день я не мог вспомнить, о чём именно; ей стало лучше. Она сияла в море из моей заботы, как отдыхающие на пляже. Постепенно её речь стихала, и она медленно засыпала. Сая окончательно закрыла глаза только к утру, а я так и не уснул, сторожа её.

Я любил её. Тот день не был исключением. Прижимаясь к ней, чувствуя её тепло, мне хотелось ещё немного побыть с ней утром. Это желание было так же сильно, как и несбыточно: мне нужно приехать на час раньше по просьбе начальника, так что я с неохотой вылез из её объятий. Лицо Саи покраснело от смеха и от щекотки, и она прошептала мне что-то, как мне кажется сейчас, очень важное, но незначительное на тот момент, что я никак не мог вспомнить. Её слова были резкими, меня даже отдёрнуло, как от запаха нашатырного спирта. Я не обратил на это внимание, потому что мне нужно было собираться. В голове уже назревал план сегодняшнего дня: завтрак, работа, химчистка, куда нужно отнести мою куртку.. и она. Я носил её в своей голове и на сердце, поэтому никогда не чувствовал себя одиноким.

Закончил работать я, как обычно, в семь часов вечера и поехал в химчистку, чтобы сдать туда свою куртку. На улице было тепло, безветренно. Моя куртка испачкалась ещё зимой, но только сейчас дошли руки наконец её отвезти в прачечную. Сами отчистить её мы не смогли: пятно неизвестного происхождения не отстирывалось, сколько бы раз машинку не запускали и чем бы не мыли.

Сегодня был приятный вечер. Я ехал по дороге на приличной для города скорости, а в груди ютилось приятное чувство, что на химчистке мои дела закончатся, и я вернусь домой, к Сае. Мне было интересно, как она провела день, не случилось ли чего нового или сногшибательного. Я бы хотел послушать её рассказы, а потом вместе сесть за фильм, который мы уже давно хотели посмотреть. Я жалел, что всё ещё был не в своей квартире, но знал, что я скоро там окажусь. Внутри меня будет ждать Сая, потому что она заканчивала раньше, чем я. Она встретит меня у входа, а я, даже не успев разуться, обниму её и прижму к себе крепче. Она в моих руках — что может быть лучше? Я сам не заметил, как улыбаюсь, пока думаю о ней.

Я забежал в химчистку и достал куртку, чтобы отдать девушке за стойкой. Я проверил карманы, достал из левого сложенную бумажку и не глядя заснул её к себе. Сотрудница поприветствовала меня.

— Здравствуйте, — кивнул я, улыбаясь, — мне вот это отстирать нужно, пожалуйста.

Я стоял перед ней такой довольный, глаза мои сверкали десятками искр, что она невольно улыбнулась в ответ. Девушка назвала мне цену и забрала куртку, попутно проверяя карманы. Она кивнула, улыбнулась и сказала возвращаться завтра. Я поблагодарил её и рванул из здания. Выйдя наружу, я достал листок, который нашёл в куртке. Бумажка была совсем белой и аккуратно сложенна. Я развернул её. Записка начиналась со слов «Прости меня, *****».

С тех пор я всегда носил этот листок с собой и не смел выбрасывать куртку, которая, по моей отчаянной и очень сомнительной логике, разлучила меня с Саей. Уж не знаю, как я не порвал записку сразу. Сидя на скамейке перед кладбищем, я вынул листок из кармана. Помятая бумажка пострадала от прошедшего времени: потемнела, края стёрлись, почерк выцвел. Тем не менее я сжал её в своих руках, как самое ценное сокровище, и в который раз прочитал:

«Прости меня, *****. Я долгое время думала, что сказать, но так и не нашла лучше слов, кроме извинений. Ты — самое лучшее, что со мной случалось, но в моей жизни было слишком много печали. Ты помог её сделать тише, но боль никуда не делась. Она преследует меня и душит. Я устала от бессонниц, устала улыбаться. Я искала смерть и нашла бюро „Вечный сон“. Я поняла, что это мой шанс умереть спокойно. Я не мучилась. Вечно твоя, Сая»

Перечитывая одни и те же сроки, я чувствовал себя пустым. Это была финальная проверка: если я распла́чусь, значит я ещё не безнадёжен. Слёзы не шли. В груди не чувствовалось ничего, сердце затихло, словно вообще и не билось. Что-то во мне уже вымерло. Так жить дальше я больше не мог.

„Вечный сон“.

Проклятый „Вечный сон“. Что это? И как Сая его нашла? Эти вопросы крутились в моей голове целый год. Я не находил им ответа, из-за чего только сильнее погружался в страдания. Я не мог обвинить то, о чём не имел представления, поэтому винил себя.

Я убил Саю.

Я не помог ей, когда она так отвратительно себя чувствовала. Я был рядом, но не видел её печали, не смог её уберечь.

Эти мысли давили на меня, туманили здравый рассудок. Я снова посмотрел на небо и мне на секунду показалось, что я вот-вот запла́чу, что влага едва не подступила к глазам, но всё тщетно. Я не чувствовал больше ничего: ни любви, ни радости, ни печали, ни желания жить. Сколько бы я не перебирал события, сидя абсолютно пустой, не находящий себе места, сколько бы не пытался справиться с потерей, натыкался лишь на один выход — смерть. Все пути вели к одному. После смерти я стану самой пустотой, и мне не нужно будет больше преодолевать себя по утрам, чтобы встать с кровати и пойти на работу, не нужно будет бриться, есть, стирать вещи и делать всё, что меня больше не волновало. Я не верил в загробный мир, так что даже не таил надежду встреть Саю на том свете. Моя решимость только крепла.

В голове всплыла мысль. Сая искала смерть и нашла „Вечный сон“. Может, это мне поможет? Других идей у меня не было. Я поднял своё тяжёлое тело со скамьи и неохотно побрёл обратно в город. Голова не соображала, поэтому я даже не осознавал, куда иду. Я шел по пыльному городу, вид у которого напоминал крах индустриальной эпохи и апокалипсис, во времена которого люди просто начали жить своей привычной жизнью: ездить на работу и заниматься бытом. Неотреставрированные мрачные многоэтажки заполняли город, в их стёклах отражалось тёмное небо. За тот год, что я здесь выживал, я заметил, что людей на улицах стало меньше. Люди будто бы исчезали посреди дня, а на следующий день проявлялась новая могила на поляне, окружённой деревьями. Не из-за „Вечного сна” ли?

Бред. Я впервые об этом слышал. Никакой рекламы я тоже не видел. Хотя кто будет рекламировать смерть?

Я мотнул головой. Думать у меня не получалось. На мне сказывался недосып. Когда я дошёл до середины города и вошёл в толпу людей, я заметил, что люди невольно расступались передо мной, поглядывая на меня, как на мертвеца. Впрочем, я им и был. Я шёл за смертью, даже не подозревая, в каких уголках её искать.

Нелюдный город сегодня был ещё нелюдимее, чем обычно. В конце концов, идя куда глаза глядят, я забрёл в ту часть, где не было ни души. Вокруг стояла мёртвая тишина, только ветер насвистывал сверху, у вершин высоток. Солнце уже опустилось за горизонт, а я всё не унимался, шёл вперёд. Другой цели у меня больше не было, так что я мог блуждать хоть до старости. Единственная проблема — от холода леденели ноги и руки, становясь такими же нечувствимыми, как то, что умерло у меня внутри.

Когда я проходил по узкому переулку, стены которого будто бы сжимались из-за многоэтажных домов, что стояли по бокам и обрушивали массивные тени на улицы, я заметил слева удлинённый приямок с лестницей. Она опускалась в темноту, откуда едва доходил блеклый свет. Только я подошёл, как в проходе, ведущем под землю, замигала лампа, привлекая внимание. Я приблизился и увидел чёрную дверь со светильником сверху и приклеенным расписанием: «Открыты всегда». Я не знал, что это за заведение, но зашёл погреться. Кто знает, может, „Вечного сна“ не существует, и Сая бродила так же, как и я, пока не нашла свою смерть естественным образом? По крайней мере, она не замёрзла, потому что в то время было тепло. Это несильно утешало: с ней могло случиться ещё куча ужасных вещей.

Я спустился вниз и открыл дверь. Никакой колокольчик не прозвенел, как это обычно бывало. В помещении было темно, тусклая люстра не справлялась со своей обязанностью. Впереди расположилась стойка, за которой стоял человек в чёрном. Он будто бы носил вечный траур. Слева расположилась ещё дверь. Я осмотрелся. Так пусто.

— Хотите заснуть навечно? — разрезал тишину монотонный голос.

Сотрудник не улыбался и не приветствовал. Он стоял, выпрямившись, с серьёзным лицом и смотрел на меня холодно.

— Что?..

— Это бюро „Вечный сон“. Вы нас искали.

Я приоткрыл рот, чтобы ответить, но передумал. Сил на удивление не было, поэтому я просто смирился. Раз „Вечный сон“ существует, я смогу спокойно умереть, как и Сая, уйти вслед за ней, пусть и слишком поздно.

— Вы хотите уснуть навечно? — повторил сотрудник.

Я не мельтешил.

— Да.

Он с секунду осматривал меня и, кажется, увиденное его удовлетворило. Наверное, то, что у меня вид как у полумёртвого, так его привлекло.

— Пройдёмте, — сказал он и вышел из-за стойки.

Мы вместе прошли в другую комнату. От неё веяло холодом, даже кожа на открытых участках тела покрылась. Мурашками. Это помещение было ещё меньше, чем прошлое, в нём стояло только операционное кресло и столик на колёсиках, где лежали  шприцы и склянки.

— Ложитесь, — сказал он.

Я расположился в кресле, откинув голову. Я не мог ничего сказать про это место. Раньше оно бы, наверное, вызывало у меня страх, но сейчас я находил здесь спасение.

— Вам это неважно, но меня зовут Минмос. Я вас усыплю, и вы навсегда забудете о своих проблемах. Вы не будете чувствовать боли и умрёте без мучений. — Он наполнил шприц неизвестной прозрачной жидкостью и поднёс иглу к моей шее. — Закройте глаза и досчитайте до трёх.

— Один... — сказал я, и он ввёл мне средство внутрь.

Усыпление. Звучало ужасно. Словно я — домашний пёс, который серьёзно заболел, и хозяева решили меня не мучить. Только пса бы хозяин поддерживал до своего конца, гладил бы по шерсти, пока страдания его верного друга не кончились. Меня подержать за руку было некому. Я сжал ладонь, воспроизводя свои мысли, и понял, что теряю контроль над своим телом.

— Два...

В глазах потемнело. Комната ускользнула из поля зрения. Я чётко увидел перед собой образ Саи. Она улыбалась и смеялась. Её короткие волосы были аккуратно уложены, глаза сверкали, как в последний день, когда я с ней виделся. Она хвалила меня, говорила, какой я молодец, что нашёл „Вечный сон“. Она добавила что-то очень тихо, что-то очень важное, то, что я давно забыл, но вспомнил только сейчас — её последние слова перед тем, как я покинул дом в тот самый день. И это было: «прощай, *****, я буду скучать».

Сделал последний вдох.

— Т... три...