встреча
Перед зеркалом я, а на нем витраж, серо-синий, с концентрическими плавниками рыбы, раздутой от грязной воды и света, льющегося в ванной, и ее сиреневые скулы не сводят меня с ума, потому что я не женщина, а рыба, и скулы мне нравятся меньше ее широких, круглых плавников, не смываемых водой и светом. Я рыба, потому что я стою перед ней, и мое отражение, когда-то гулявшее по зеркалу, где оно не могло найти ни угла, ни центра, не помещаясь, взрезая углы и создавая щербины, уместилось в ее махоньком тельце, сплошь сиреневом, оплетенным узором черной каймы.
Есть ли у рыб любовь? Как это проверить? Можно приблизиться к ней, к рыбе, так близко, что вспомнишь витражевый запах войны, а все пятна сольются, сойдясь в два концентрических круга с цветами только у сердцевины, и губы рыбы окажутся совсем близко к твоим губам, и не раскрываясь, ответят, есть ли среди рыб любовь. Главное, самому не сказать лишнего; не спрашивать позволения, и вообще - не спрашивать, а предполагать; если ты ошибешься, то не попадешь впросак, а всего лишь окажешься перед зеркалом; если ты прав, то рыба ответит тебе, и перед тобой окажешься ты. Плоский, тянущийся, как пустая змея, не отвечающий, но и не кончающийся, а только продолженный в любую сторону и безразличный к той, какую выберешь ты, - ее губы, скрепленные тонкой полосой клея.
Мы расходимся, и на месте только следы воды, ведь здесь она повсюду, и свет остается в высоте. Мне кажется, рыбу можно как угодно долго переплетать, обрисовывать глазами, расцвечивать в памяти и представлять, как морщится ее дырочка-носик, наталкиваясь на воздушный пузырь, вот лопнувший, и уже за хвостом, от его быстрых покачиваний, вздувшийся вновь, - и разгадать все ее скрытые движения, узнав по тончайшим наклонам, из какого течения она приплыла; это удивительная рыба, рыба-амазонка, в фиолетовом раскрасе и боевой сцепленной сетке; но разве все те маленькие рыбы, проглоченные ею на первом году жизни, или уже на третьем, но не развитыми из-за врожденного болезни, некоего подобия Аспергера, - могут быть подавлены своей смертью? разве смерть их убила? Их убили забывшие их, как и те, кто пишет о них как о съеденных. Я срываю витраж и потрошу его: рыбка за рыбкой валятся из ее проворного желудка - и все они, съеденные, станут на моем зеркале в ряд, образуя историю не застывших форм, не величественной идеи, не раздора мелкошерстных, - но историю разложения, все увеличивающегося тления, когда любой жертвы недостаточно, ведь ее, погибшую, примет тот, кому еще только предстоит погибнуть и лечь еще большим телом, и оно не останется нетронутым.