Русалочья ночь

 — Так, давай снова пройдемся. Где Аника видела его в последний раз? — Брин взъерошил и без того лохматые русые волосы. 

 — Эх... Ну давай. Возле лесной тропы. Справлял нужду на ясень. Потом обернулся, спрятал хозяйство и пошел в лес. Все. Больше его никто не видел, — голос Ралькона звучал лениво. 

Ему порядком надоело обсуждать одни и те же крохи информации много раз подряд. И осматривать этот чертов ясень — надоело. И ходить в лес одними и теми же тропами — надоело. Пропал и пропал. В деревне постоянно кто-то пропадает: одним больше, одним меньше — не велика потеря! Он бы с куда большим удовольствием сейчас съел чего-нибудь, да на сеновал с бабой покраше. А вот эти все ясени... Ох, как же Ралькон возненавидел ясени. Но Брин — нет. Вечно ему больше всех надо. Еще ж додумался: всей деревне пообещал, мол, найдем мы его. Мы. Найдем. А его, Ралькона, он спросил? Нет. А зачем? Когда можно просто под пламенную речь и бабий плач схватить его за плечо и чуть ли не главным сыщиком объявить. 

— Черт побери, давай еще раз осмотрим это дерево. Ну, должно же быть хоть что-то! Не может просто так выйти человек по нужде и исчезнуть! — серые глаза Брина излучали неутомимый энтузиазм, в то время как Ралькон не разделял его оптимизма. 

В голову закрались мысли о прошлой жизни, в городе, откуда они и перебрались в это захолустье. Замелькали воспоминания, как в книжке с картинками, которую не читаешь, а листаешь просто ради этих самых картинок. Все же было: и свой дом, где они с этим оболтусом жили, небольшая мастерская, тоже — своя. Брин делал разные побрякушки из дерева и глины, он, Ралькон, — шил перчатки, сумки, шляпки для разных дам. И дамы эти порой даже задерживались, и деньги были... Чего этому идиоту не хватало? Проигрался в карты, и ладно бы деньги спустил! Нет, это было бы слишком легко. Собака-Брин спустил все их имущество. Как додумался вообще — поставить на кон крышу над головой! И еще должен остался. Вот и пришлось валить подобру-поздорову, пока шкуру не содрали. Три года уже как в этой дыре! И хоть бы хны ему. Возомнил себя сыщиком, бегает, ясени обсматривает, радуется, сволочь. Смотрит вон, требовательно так, ответа ждет. Ралькон безнадежно вздохнул, потер переносицу. 

— Слушай...я тебе это говорил уже много раз, и повторю еще раз — все пропадают, понимаешь, все. Это же деревня, боги милостивые! Волки задрали, сожрал чего-нибудь не того, а, может, он вообще с похмела был, вот и навернулся в какой-нибудь овраг — да мало ли что могло произойти! Человек — сам себе враг, никто не сможет причинить ему большего вреда, чем он сам себе причиняет. 

— Раль, я понимаю. Я все это понимаю, но не могу, понимаешь, просто не могу выкинуть это из головы, — Брин вздохнул. — Знаешь, что меня настораживает? 

— М? И что же? — Аника. Она никак не отреагировала на его исчезновение. 

— Может, шок? — Ралькон вскинул брови. — Нет, понимаешь...как бы тебе объяснить, — Брин сорвал соломинку и задумчиво ее зажевал. — Вот, если бухает мужик, там, бьет жену, детей, не работает, вот представь. 

— Это не сложно, у нас полдеревни таких. — Ну, да-да, не перебивай. Так вот, представь. Ну, вот просто хоть хомут на шею вешай. И вот, он исчез. Что ты будешь чувствовать, будь ты на месте его жены? 

— Эм...ну, облегчение, наверное. Грустно, конечно, будет, но, в целом — облегчение. — Во-о-от. А если хороший мужик? Не пьет, не гуляет, детишек любит, жену еще больше любит? И исчез? 

— Ну, плохо мне будет. Я вообще не хочу представлять себя чьей-то женой, ты не мог бы конкретнее? — Ралькон слегка поморщился: воображение — штука веселая. 

— Не перебивай, говорю, — Брин выплюнул соломинку. — Вот. То есть, ты будешь испытывать эмоции, так? Плохие, или хорошие — неважно. Так ведь? 

 — Ну, так, дальше что? — его уже начал раздражать этот разговор. — А дальше то, что, когда Аника пришла к старосте, помнишь, мы там были? Вспомни ее лицо? Разве она выглядела заплаканной? Или напуганной? Или злой? Хоть какой-нибудь? 

Ралькон нашарил в голове тот день. Тогда как раз какой-то гад утащил у их хозяйки, в чьей летней кухне они жили в обмен на помощь по хозяйству, козу. В том, что это был именно местный гад, а не лесной, сомнений не было: веревка, которой животинка была привязана к забору, оказалась перерезанной, а вокруг — трава натоптана. Волки так не могут. Ралькон сам по себе и забыл бы про нее, но хозяйка расстроилась, да и не первая это была коза. Кто-то воровал, и, чем дальше, тем наглее, настала пора принимать меры, и они с Брином пошли к старосте. Не успели с козой разобраться, а тут Аника. Так, мол, и так, пропал Мильхен. Ушел утром и не вернулся. Ралькон нахмурился, выуживая детали ее лица из памяти. А ведь прав Брин. Что-то тут нечисто. Бабье чуть что — сразу выть начинает, мол, как же так, а что теперь, а Аника пришла такая спокойная, тихая, только шею терла постоянно. Ралькон сплюнул и поднял глаза на небо: погода ясная сегодня. Редкие облака лениво путешествовали по небу, сейчас бы поспать. Поспать. Внезапная мысль молнией пронеслась в его голове. 

— Брин! — Ралькон подскочил к другу, чем, кажется, напугал его. — Ты помнишь, что она сказала старосте? Тот озадаченно почесал макушку. 

— Ну, что три дня, как пропал Мильхен. Ушел с утра и не вернулся. Мы же это только что обсуждали. 

— Нет, болван, не это! — в порыве эмоций Ралькон даже не придал значения тому, что Брин обиженно поджал губы. — Когда староста спросил про шею. Мол, продула, что ли, а она такая «да спала неудобно всю ночь, отлежала просто». Помнишь? 

— Ну, было что-то такое. А причем тут это? — Брин нахмурил брови, пытаясь уследить за полетом мысли друга. 

— Да притом! Мы же тогда Русалочью ночь всей деревней отмечали, вспоминай! Она с нами хоровод водила, через двух людей от нас была, помнишь? Не могла она отлежать себе шею, не спала она тогда! А Мильхена там и вовсе не было, она сказала, что он с мужиками куда-то бухать пошел. 

— Так...ну, вспоминаю, и дальше что? — Судя по лицу друга, тот отчаянно пытался понять, куда клонит Ралькон. 

— Да то, дурья твоя башка! Кто из нас сыщик?! Ты Мильхена знаешь — он если начнет, то у нее потом вся рожа в синяках, а тут — ни следа побоев. И нам со старостой зачем-то соврала, и про то, что спала, ушли-то мы уже под утро, уже спать нельзя — сам обычаи знаешь. Кто в Русалочью ночь спать ляжет, тот смерть свою сыщет, и про то, что бухает он где-то... 

Брин задумчиво хмурился, присаживаясь на пень неподалеку, явно пытаясь разложить все по полочкам. Ралькону и самому думалось с трудом. Голову занимали мысли о бесполезности и глупости всего это мероприятия. Фоном сквозила злость на внезапный порыв энтузиазма. Не иначе, Брин покусал втихаря. 

— То есть, что мы имеем со слов Аники. Мильхен ушел и не вернулся, через три дня — Русалочья ночь, и она же говорит, что он с мужиками бухает, хотя, если ей верить, его уже три дня как нет, но мы пока не знаем об этом, на утро она просыпается с больной шеей, хотя она не могла спать всю ночь, и идет говорить старосте, что Мильхен пропал... Черт возьми, да это же бред какой-то! — Брин пнул лежавшую возле ног ветку. 

— А я тебе про что говорю! Не сходится что-то все это, — Ралькон подскочил и принялся расхаживать по поляне, задумчиво кусая губы. 

— Надо идти к Анике. Будет дома — расспросим ее. Нет — осмотрим дом. Может, найдем что полезное. Но имей в виду: я считаю это все полным бредом и тратой времени. 

— Тогда не ходи, я и сам с ней поговорить могу! 

— Ага, щас приложит тебя ненароком убитая горем вдова, и поминай, как звали. А мне потом самому дрова хозяйке колоть да воду таскать с колодца. Нет уж. Пошли вместе, — отчеканил Ралькон. 

Расплывшись в улыбке, Брин кивнул и отряхнул рубаху.

***

Дом Аники и Мильхена был ближе всех прочих к опушке. Конечно, по-другому быть не могло, когда какие-то странные вещи происходят. Нет бы ему стоять в самом центре деревне, где, в случае чего, и на помощь можно позвать, и к своему родному сараю ближе. Славно слаженный, да уже чуть покосившийся, он был огорожен небольшим забором, сколоченным из старых досок. Во дворике меланхолично клевали жуков и камни две пары пестрых куриц, на веревках висела постиранное белье — словом, обычная деревенская избенка, особо ничем не примечательная или привлекательная. 

— Ну, что, кто стучит? — Ралькон вопросительно посмотрел на Брина. Тот поежился. 

— Как-то мне... беспокойно. Здесь так тихо. Неприятное ощущение. 

Ралькону на секунду показалось, что он услышал шорох шагов сзади. Обернувшись, правда, никого не обнаружил, но тем сильнее пошел мороз по коже. 

— Может, завтра к ней зайдем? 

— Да перестань ты! Как дите! Сам больше всех орал, что найдем мужика. А теперь что? Все, сдулся? — Ралькон сдвинул брови. — Нет уж. Давай соломинку вытянем, кто стучать будет. 

— Ничего я не сдулся, — вяло огрызнулся Брин. — Ладно, давай, я стучу. 

Набрав в грудь побольше воздуха, тот три раза постучал по двери. Тишина. И еще три раза. Ничего не поменялось. Хотел было постучать снова, но тут за дверью послышались шелестящие шаги. Такие, словно человек очень слаб. Дверь открылась, за ней стояла Аника. Ралькон невольно вгляделся: она очень сильно изменилась за эти несколько дней. Руки стали еще тоньше прежнего, будто кожей просто обтянули кости, скулы выпирали, глаза словно увеличились из-за огромных синяков под ними. Девушка наклонила голову слегка, как-то отрешенно смотря перед собой. Создалось ощущение, что Анике тяжело ее держать. Сальные волосы, наспех собранные в две неровных косы, торчали во все стороны, и еще это грязное платье... Умница Аника никогда не выглядела хуже. Даже после очередной Мильхеновской попойки с кучей синяков. 

— Доброго дня тебе, Аника. Прости, что мы сразу к делу... Хотели поговорить с тобой о Мильхене, — Ралькон произносил слова медленно, настороженно, все пытаясь выцепить во внешнем виде девушки что-то, кроме, что-то, что таилось где-то глубже засаленных волос и грязного платья. 

Аника с трудом подняла свои огромные глаза сначала на Ралькона, потом на Брина и, не сказав ни слова, отодвинулась с прохода, приглашая их войти. Парни переглянулись. Во взгляде друга Ралькон прочитал все то же нежелание заходить, что скреблось и в его душе. Да где там скреблось! Буквально кричало во всю глотку, что валить надо, и поскорее. Объективных причин тому не было: в конце-концов, что может сделать одна ослабленная девушка двум рослым парням? Но шестое чувство не унималось, настаивая на скорейшем уходе. 

— Да нет, мы не хотим в гости, мы так... тут... давай, тут поговорим? — Брин попытался изобразить на лице свою обычную дружелюбную улыбку. 

Аника застыла. Прошло несколько минут прежде чем она начала говорить. Тихо. Хрипло. Будто слова давались с огромным трудом. 

— Я знала, что кто-то придет говорить. Говорить. Го... ворить, — она закашлялась, и что-то черное потекло по ее подбородку, но она словно не замечала этого. — Вы — умные. Да. Слишком. А он. Он. С... см... смотрите... 

Внезапно дом преобразился. Брин и Ралькон так же стояли на пороге, но на улице было темно, слышен стрекот цикад и редкие трели ночных птиц. Ралькон попытался окликнуть товарища по несчастью, но не смог выдавить ни звука. Знатно испугавшись, что задохнется, он схватился за горло, но — нет. Дышалось легко, не совсем спокойно, но без каких-либо проблем. Только даже мычать не получалось. По лицу Брина, хоть он и старался держаться, струился пот. Он смотрел на него в ответ, тоже, судя по жестам, отчаянно пытаясь издать хоть какой-то звук, но и на его лице медленно проступала паника. 

Вдруг, словно из ниоткуда, возник Мильхен. Сначала он стоял к ним спиной, затем развернулся и пошел прямо сквозь Брина. Если бы кто-то из них мог кричать, они бы, наверное, выли громче выпи. Почему-то эта мысль так развеселила Ралькона, что на его лице невольно появилась нервная улыбка. Фантазия услужливо подбрасывала образы то Брина с головой выпи, то выпи с головой Брина... Его отвлекли чьи-то всхлипывания и напарник, неистово машущий руками прямо перед лицом. Брин тряхнул головой, выбрасывая из нее все ненужное, и повернулся в сторону разворачивающейся перед ним сцены. По походке Мильхена было понятно, что тот сильно пьян, за ним плелась плачущая Аника. Рукав на платье порван, волосы растрепаны. 

— Тупая баба! Думала, я не узнаю?! Думала, я не вижу, как вы с Игнацем переглядываетесь?! Как ты жопой своей перед его носом вертишь?! Мало тебе мужа?! — в ярости он скинул со стола кувшин, который разлетелся вдребезги под усилившиеся рыдания Аники. 

— Да какой ты мне муж, алкаш проклятый?! Нет давно моего мужа! Есть только бурдюк с самогоном! — рыдания становились все громче. — Даже детей заделать не можешь, какой ты мужик после этого?! 

Спина Мильхена словно окаменела. Дыхание стало сбитым, голос, сначала тихий, становился более громким, утробным. — Что ты сказала? — он развернулся к ней. Глаза налиты кровью, на губах пена. — Что ты сказала, паскуда?! Повтори! — он кинулся к ней. 

Девушка завизжала. Мильхен схватил ее за грудки и, что было силы, толкнул в стену. Аника ударилась шеей о деревянную полку и замолчала. Мильхен сначала, видимо, не понял то, что было очевидным для Ралькона и Брина, все тряс ее, требуя то повторить, то извиниться, то говоря, как любит. А Аника только послушно мотала головой в такт тряске. Картинка исчезла так же быстро, как и появилась, а парни, наконец, смогли выдохнуть. Все действо заняло не больше нескольких минут, но было такое ощущение, что прошла целая ночь. И снова перед ними та же Аника. Теперь было понятно, что не худая, скорее, иссохшая. Стояла и смотрела им прямо в душу. А они, сжав зубы, — на нее. 

— Я пришла за ним через три дня, — раздался глухой женский голос. — В Русалочью ночь. До утра мне хватило еще отнятых у него жизненных сил покинуть дом и сказать старосте, что он пропал. Теперь я прикована к этому месту. Я не могу отсюда выйти. Я. Прошу. Сожгите дом. Я не вынесу этого больше, — Аника отступила в тень, сливаясь с темнотой зашторенного дома. 

Брин посмотрел на Ралькона. В его больших глазах читался ужас и неверие в происходящее. Он открывал рот, видимо, хотел что-то сказать, что-то спросить, но предложения не могли обрести правильную нужную форму, оставаясь потоком разбросанных слов. Ралькон же, наоборот, чувствовал себя больше сосредоточенным, чем напуганным. Краем глаза он заметил, как Брин старается дышать ровно, но рубашка на его груди поднималась и опускалась слишком быстро. Ралькон тяжело вздохнул, набирая побольше воздуха в легкие, и заговорил, как всегда: спокойно, размеренно, раскладывая все по своим местам. 

— Что ж... теперь мы знаем, что случилось. Я же говорил тебе — нет большего врага для человека, чем он сам. Мильхен пил, детей от этого, скорее всего, иметь не мог, потому срывался на Анике и пил еще больше, из-за чего Аника сыскала счастья на стороне, а, когда он об этом узнал, пришиб ее, да и делов. Да только за три дня до Русалочьей ночи было это неверным решением, — Ралькон вздохнул снова, доставая из кармана огниво. 

— Подожди, а это... как же... как мы видели это все? — все еще испуганный, Брин наконец смог облечь поток мыслей в необходимую форму. 

— Если честно... я не уверен до конца, но слышал, как деревенские говорили, мол, мертвые могут, если захотят, показывать свои воспоминания, — он задумчиво посмотрел в потолок. — Только вот, я думал, враки это все. А теперь, гляди... может, так оно и случилось. 

Он тронул за локоть Брина, жестом свободной руки призывая того выйти из дома. Они вместе вышли на улицу и почти одновременно обернулись на уже не казавшийся таким уютным дом. Маленький дом, в котором случилась большая трагедия. 

— Ладно, хватит, — голос Ралькона был предельно серьезен, а на лбу пролегла глубокая морщина. Он оглянулся в поисках какой-нибудь лучины и, найдя подходящую, зажег ее при помощи огнива. Всполохи разгорающегося огня беспокойно отражались в его карих глазах. — Волю мертвых надо уважать.