Последнее прикосновение нежности

Плохинькая весна. Холодный ветер, обмораживающий лицо и задувающий в уши. Как бы не продуло, ни меня, ни Пётра. Мы идем по улице около общежития. И молчим. Я пытаюсь закутаться в шарф и хоть немного скрыться от этого противного ветра. Пётр смотрит по сторонам  с тех пор, как у него появились очки и он стал всё видеть, это вошло у него в привычку. В компании с его дурацкой шапкой а-ля стащил у младшего брата, из которой во все стороны торчат чуть вьющиеся каштановые волосы... в общем, выглядел Пётр как всегда странно. Широкопосаженые глаза придают не слишком умный вид, так что он, по моему мнению, никогда не выглядит на все сто.
Мои попытки утеплиться ничего не дают - всё равно холод повсюду, что с шарфом, что без него.
- Хочешь негрустинку?
- Мм? - даже не повернул ко мне голову.
- Ешь, - я вытянула из кармана железную коробочку с маленькими полупрозрачными кубиками.
Пётр взял один, повертел перед носом опустив очки и только после решился попробовать на вкус.
- Что это? - удостоил меня взглядом и поднял одну бровь. Правда, этого всё равно почти не видно из-за волос.
- Сушеный ананас. Я их иногда за день целую пачку съедаю.
- Это тебе тогда настолько грустно?
Пётр правильно подметил, но я не ответила. Слишком уж однозначно.
Сразу за общежитием на тротуаре стоят мусорные контейнеры. Вот через дорогу перешел мужчина. Нажал ногой на рычаг, забросил в контейнер мешок. Пошел обратно. А мы с Пётром как раз оказались настолько близко, чтобы учуять все эти прекрасные ароматы старья и испорченной еды. Я уже было закинула себе в рот ещё одну негрустинку, но меня прервал Пётр:
- Смотри. Это Оксана Степановна?
С краю от мусорных контейнеров стояла знакомая бабушка в стареньком пальто и рассаживала на кучке кульков льва и плюшевую курицу. Через пленку видны многочисленные лапы и морды зверей. Действительно, что же случилось, если их так массово выселили?
- Откуда их так много? - спросил у меня Пётр.
Опять он стесняется. Так совсем в очкарика из старых фильмов превратится!
Я сделала несколько шагов к старушке:
- Здравствуйте, Оксана Степановна. Извините, моему другу и мне интересно, откуда так много игрушек?
Сзади послышался напряженный выдох. Пётр всегда стесняется непонятно чего.
Старушка чуть настороженно посмотрела на меня и не слишком дружелюбно ответила:
- Девочка умерла. На кладбище отвести некому.
- Что с ней случилось?
- Да болела долго...
Я перевела взгляд на игрушки. Бабушка последний раз коснулась льва и развернувшись пошла прочь.
Это как же. Девочка умерла, наверное, очень любила эти игрушки, а их никто даже отвести на её последнее пристанище не может?
- Пошли, Эль... - шепнул мне на ухо Пётр. Но как же так... так они тут и останутся? Ну хоть кто-то же должен отвести их к девочке?!
- Простите, а где её похоронили? Как звали? - обернулась я и окриком остановила старушку.
Она вновь вперила в меня свои буравящие глаза.
- Зачем вам? - ну и лицо у неё, будто сейчас лимонным соком плеваться начнёт!
- Я... я хочу отвести их ей.
Пётр снова выдохнул. Ну и услышу ж я от него ласковых...
- На Н..., Марьянка Остомирова. У неё могила в рядку девятом, четвертая слева. - неохотно ответила бабушка.
- Благодарю.
Я повернулась к Пётру. Он выглядел ещё хуже чем я ожидала: отчаянно красные щеки, едва ли не дыры вместо глаз - вот кого сверлили буравчики этой милой старушки.
- Едешь со мной?
- Может лучше в Круасан? - с надеждой спросил парень.
Покачав головой я пошла к остановке. Точно знала - Пётр последует за мной хотя и сделает из ушей дырчатый сыр.
- Оно тебе надо? Холодрыга такая, чёртов-в-ветер... - стучал зубами ожидая трамвай, - ...далеко-то как, и зачем? Зачем это? - тараторил над моим ухом уже в транспорте, - ...блин, ну серьезно? Нельзя было просто в Круасане посидеть?.. прикончить тебя надо, вот что...
И так всё время. Повезло ему, что я почти не слушала, думая об девочке и игрушках. Всегда жаль выбрасывать эти сгустки прошлого, а если они ещё и связаны с умершим человеком... И больно, и жаль одновременно. Почему же никто не отвёз их ей? Это же умерший родственник, не так уж много можно для них сделать.
- ... и чего ты вообще к ней полезла... - прервал мои мысли голос над ухом.
Пётр всегда устраивает монологи после моих проделок. Он вроде стесняется других людей, а концерты закатывает мне. Я что, не человек?
- Пётр, а меня ты не стесняешься?
Он замолчал и немного нахмурился.
- Почему всех ты стесняешься, а меня - нет?
Вот теперь его лицо выражает хоть какие-то муки мысли. Наконец-то!
Так он и думал последние две минуты до выхода. Даже проехал бы нашу остановку, если бы я его не вытащила.
Но не даром он так возмущался - кроме долгой поездки на трамвае нам предстоял ещё немалый путь пешком. Я даже была несколько рада, что Пётр молчал всё оставшееся расстояние.
Мы прошли через ворота кладбища и, уверенным шагом - я, неуверенным - Пётр, направились в проход.
- Молодые люди, куда идем? Что ищем? - окликнул нас охранник. Высокий, чернобровый, со строгим лицом. Такой может и вовсе пинком за ограду вышвырнуть.
- Здравствуйте, могилу Марьяны Остомировой, - как обычно, говорить пришлось мне.
- Самоубийцы этой? - нахмурился дядя.
- Простите? Она... она разве не от болезни умерла? - это что же получается, бабушка нам соврала?
Охранник коротко хмыкнул.
- Остомирова тут одна? Вы точно ничего не путаете?
- Нет. А кто вы ей приходитесь? - грозные брови нахмурились. Даже ветер подул будто бы холоднее.
- Нас послали ей отвести... игрушки, вот, - расстегнув рюкзак, я продемонстрировала их.
Морщины на лбу разгладились и охранник стал казаться куда более дружелюбным. Может, и не вышвырнет.
- Ну ладно, идите. - есть!
Вот мы наконец и делаем то, зачем приехали. Перед нами могила, ещё не огражденная, новая, не заросшая ни чем, свежая земля вокруг. Пётр наклоняется и сыпет крупу. Он сам настоял на этом, говорит, так всегда делали его родные, приходя к своим покойным. Я дожидаюсь, пока он закончит и прислоняю к надгробию двух: льва и курицу. Успевает мелькнуть несерьезная мысль - никогда ещё не видела игрушки курицы.
Под именем дата "20.09.2000 - 05.03.2018".
Она была старше нас с Пётром. Зачем она ушла? Нам никогда не узнать. Зачем соврала бабушка? Много вариантов. Может, думала мы и не доедем, или не спросим. Почему никто не отвез игрушки?
- Знаешь, всё таки это правильно, - вдруг сказал Пётр.
- Что?
- Что ты притащила нас сюда. Я почему-то не понял этого раньше. В людях должна быть доброта, какая-то нежность, человечность. Мы не знали её, а всё равно что-то для неё сделали. Пускай это просто её старые игрушки. Пускай это немного глупым может показаться кому-то - но это по-человечески. И это правильно.
- Никогда бы не подумала, что ты это скажешь.
- Я не такая бесчувственная гнида, какой ты меня считаешь! - обиженно возразил он.
Мы опять стояли молча.
Не от хорошей жизни накладывают на себя руки. Это могло быть что угодно: плохие отношения с людьми, проблемы с деньгами, её собственные доканывающие мысли, или даже всё вместе. В её последний момент никто не оказался рядом чтобы отвратить такую гибель, никто не сказал правильных слов, не сделал шага, который бы всё изменил.
- Эти игрушки, то, что мы, совсем незнакомые, привезли их - это последняя нежность от людей, которую она получила.
- Благодаря твоему ослиному упрямству, - фыркнул Пётр. Мне стало как-то противно. Вечно мы с ним не даем друг другу раскрыться, будто не признаем светлые мысли друг друга. Хотя это не так, мне были близки его слова, но почему-то, из какого-то дурного упрямства я поставила перед ними преграду. Так же и он предо мной.
Какое-то непонятное чувство навевают такие слова и близость чьей-то могилы. Будто так же могло быть и с ней. Будто и с нами так будет, и внезапно приходит осознание того, что является причиной всех наших споров и обид. Странное ощущение...
- Идем. Я думаю, нам пора. Есть у меня кое-что, о чем стоит поговорить... Так что, давай в Круасан? Надеюсь, ты на меня не обиделся?
- Да нет, ты всегда меня перебиваешь, а я в отместку тебя. Это...
- Нормально? Нет! Мы н...