Часы напольные с Вестминстерским боем
Часы пробили одиннадцать.
Красивая Вестминстерская мелодия золотым звоном пронеслась по комнатам и одиннадцать ударов органного гонга отразились от стен, картин, хрустальных люстр.
Я проснулся. Бабуля и дед всегда ложились спать в десять. Дед очень рано вставал и приезжал на свою ответственную работу, а бабуля строго берегла его режим питания и сна. В десять часов все обязательно ложились спать.
В доме уже воцарилась тишина.
Очень хотелось пить.
Не зажигая свет, я спустился на первый этаж. Все также скрипели две последние ступени на лестнице.
В кухню меланхолично и задумчиво смотрела луна. Я достал из шкафа тяжелый хрустальный стакан для воды и наполнил его до краев. С первым же глотком ледяная вода приятно охладила горло, пищевод, желудок. Хорошо. Луна кивнула - да, хорошо.
Мерный ход маятника меня всегда успокаивал. В полутьме коридора я пробрался в гостиную и сел на пол напротив часов, скрестив ноги по-турецки. Часы всегда заводил дед. Он открывал прозрачную стеклянную дверь маленьким золотым ключиком. Потом неспешно подтягивал золотую цепь, на которой крепились гири и долго слушал ровный ход. В конце, закрыв часы на ключ, дед прятал его в карман домашнего бархатного пиджака. В этот момент дед становился хранителем времени, оплотом всего правильного, ценного и настоящего.
Лирообразный тяжелый латунный маятник раскачивался вправо и влево.
Дубовый корпус часов возвышался надо мной на два метра. Раньше эти часы казались мне гигантскими, но в отличие от кривоногого и хромого умывальника-мойдодыра совсем не злобными, и не страшными. Я приходил к ним за советом и часто, посидев рядом, мне становилось спокойнее и всё как-то правильно укладывалось на свои места.
Помню однажды Василий Илларионович, так звали рыжего кота, который в то время считал себя хозяином этого дома, сожрал селедку со стола. О! Я так отчетливо до сих пор помню это овальное блюдо-селедочницу с малосольными кусочками жирной селедки, заботливо очищенной бабулей от каждой косточки, переложенной тончайшими кольцами репчатого лука, политой деревенским подсолнечным маслом! Да, я страстно любил селедочку на четвертинке черного домашнего хлеба! Но я держал себя в руках и мужественно ходил вокруг, и честно не брал ни кусочка, и геройски ждал деда с работы. А этот гад! Он улучил момент и, взгромоздившись на кресло, а затем и на белоснежную скатерть, вероломно сожрал несколько кусков, извозив в селедке абсолютно весь стол, заботливо приготовленный бабулей к ужину. Бабуля подумала на меня. Я был в отчаянии! Нет, я был зол! Нет! Я был в злющем отчаянии на несправедливость обвинения и, наказанный, сидел на веранде в ожидании деда. И тут, из-за угла, как ни в чем не бывало, вышел этот рыжий подонок. Он осоловело, томно огляделся, присел на нижнюю ступень крыльца, сыто прищурившись, зевнул и посмотрел прямо мне в глаза. Я встал и со всей силы пнул его!
Мне должно было быть стыдно за то, что я обидел беззащитного котика? Черта с два! Он был здоровый, жирный, размером с меня и вполне сообразительный, даже более хитрый и коварный, если сожрав всё самое вкусное, свалил всю вину на меня!
Я пришел к часам посоветоваться. Негодование, вина, злость, ненависть кипели внутри и раздирали. Тихо рассказывая, что произошло и задавая вопросы сам себе, я не заметил, как дед подсел ко мне, обнял за плечи и сказал, что опускаться до мести - последнее дело.
Вот так и сейчас, он бесшумно опустился рядом. Мы молча слушали бой Вестминстерского аббатства.
Двенадцать ударов органного гонга.
Ты знаешь, дед, я соскучился. Нет, не так. Я скучаю по тебе.
Помнишь, сосед нас угощал медом. Он завел пчел, а они меня покусали. Я, конечно, сам виноват, полез посмотреть их домики. А потом он пришел с извинениями и принес настоящие соты, а в них сладкий пахучий мед. И мы пили чай. Втроем. Ты сказал - по-мужски. Я не стал мстить пчелам, я усвоил урок.
Помню, кивнул дед.
Мне захотелось сказать ему что-то очень важное, теплое, нежное.
Деда, больше всего на свете я люблю твои пироженки. Ну те, что ты делаешь мне из ровного кусочка батона, аккуратно тонким слоем намазываешь сливочное масло, разрезаешь на маленькие ровные квадратики и на каждую пироженку кладешь большую шапку-малину из бабулиного варенья.
Дед расплылся в улыбке, а глаза его засветились молодым блеском. Или он прослезился?
- Теперь тебе придется заводить эти часы. - И дед вложил в мою ладонь маленький золотой ключик.
Недавно я заболел и родители отвезли меня к бабуле с дедом.
Жар и ломота в костях мучили меня. Я нигде не находил себе места - в своей кровати было неудобно, в большой бабушкиной жарко. Я слонялся по дому, прикладываясь в креслах, козетке, даже на полу.
Наконец, устав и вымотав бабулю, которая ходила за мной повсюду и подкладывала маленькую подушечку-думку, я свернулся калачиком вокруг ножки рояля и, глядя на маятник старинных напольных часов, уснул. Я нашел покой. Время остановилось.
Сейчас мы сидели рядом на полу и казалось, что перед нами центр вселенной, ось времени, мерно отсчитывающая минуты, часы, дни и годы воспоминаний. Неумолимый ход и маятник из стороны в сторону. Часы смотрели на нас с высоты своего возраста. Они прошли всю долгую жизнь деда, они знают всю мою жизнь.
Я услышал за спиной шаги.
Часы пробили час ночи.
Я обернулся и бабуля зажгла торшер.
- Чего ты сидишь тут один, старый полуночник? - бабуля ласково погладила деда по плечу.
На широкой сморщенной ладони покоился маленький золотой ключик.
Дед горько вздохнул.
Ключик передать было некому.