Где-то дрогнул объектив
Ты встала с ощущением, что вчерашнее придумалось. Может, показалось. Может, просто увидела кого-то похожего, переутомилась, плохой свет или...
Но в горле суше, чем обычно. А в груди — плотнее. Это был он. На тумбочке стоит кружка. Остатки вчерашнего чая, холодного, с тонкой пленкой сверху. Ты поморщилась и поставила её в раковину. Молча, без мыслей, без раздумий, без эмоций. Слишком рано чувствовать.
В коридоре опять пахнет моющим средством и кофе. Всё как вчера. Ты проходишь мимо нескольких работников сцены, кто-то кивает. Кто-то обсуждает график — наспех, на ходу, как будто всё горит. Один из них чуть задевает тебя плечом, но даже не извиняется. Ты идёшь медленно. Ноги будто ватные. Всё кажется чуть глуше, как будто ты под водой, а мир снаружи продолжает шуметь, суетиться, договариваться. В лифте ты смотришь на своё отражение: лицо обычное. Ни боли, ни тревоги. Только усталость, впитавшаяся в черты. Пальцы держат ремешок сумки с камерой крепче, чем надо — кожа побелела в суставах.
На этаже, где проходит репетиция, всё ярче: лампы, кабели, сигнальные ленты на полу. Участники мелькают — кто-то в пайетках, кто-то в пижамах. Смех, мат, кто-то бьет в ладони, проверяя реверберацию. Тебе всё это знакомо. От этого спокойно.
Ты садишься у стены, достаёшь ноутбук. Кто-то громко включает музыку в гримёрке — чужой голос, чужой язык. Ты не слушаешь. Ты будто отключена от всего.
В какой-то момент рука замирает над тачпадом. Один из кадров на экране — размытый, динамичный. Кто-то в движении, кто-то смеется на фоне, кто-то машет рукой. В кадре хаос. И вдруг ты ловишь себя на мысли: «я там тоже». Не в объективе — в шуме, в процессе, в моменте.
Ты существуешь, даже если чувствуешь себя как фон.
Ты закрываешь ноутбук. Подносишь к губам бумажный стакан с остатками чая. Остыл. Приторный. Неправильный. Но греет ладони. И, кажется, всё ещё держит тебя здесь.
***
Спешишь через коридор за кулисами, зажав в руках карту памяти и объектив. Всё опаздывает. Кто-то зовёт тебя, кто-то машет рукой, но ты не оборачиваешься. Именно поэтому в повороте ты не замечаешь фигуру, выходящую из гримёрки.
Столкновение. Камера чуть не падает. Ты хватаешься за стену.
— Осторожнее, блин, — вырывается у тебя на автомате.
— Извини, — слышится в ответ. Голос, от которого всё внутри сжимается.
Ты поднимаешь глаза и всё замирает.
Он.
Не в сценическом образе. Не в свете софитов. Просто — он.
Лукас. Рядом. Ближе, чем нужно.
Семь лет. Ты пересчитывала их по письмам, по упрятанным аккордам, по строкам, которые сжигала. Перестала слушать музыку с его голосом. Удалила из плейлиста всё, где мелькало его имя. Ты перестала даже пытаться писать. И вот он — как будто никуда не уходил. Такой же, только взрослее. Но сейчас — чужой.
— Прости, — повторяет он, но уже медленнее. Узнавая. — ...Тея?
Ты не отвечаешь. Не дышишь. Он делает шаг ближе.
— Чёрт. Это правда ты.
— Наблюдательность, как всегда, на уровне, — выдавливаешь из себя, прижав технику к груди. — Поздравляю, ты узнал.
Он усмехается. Неловко.
— Ты... работаешь здесь?
— Нет, я пришла сфотографировать чей-то обед. Конечно, работаю.
Ты стараешься пройти мимо, но он встает на пути. Почти машинально.
— Я просто... не думал, что мы ещё когда-нибудь...
— Увидимся? — перебиваешь его и смотришь в упор. — Не переживай. Я тоже не надеялась.
Он на секунду будто теряется. Ты видишь это — лёгкий сдвиг в чертах, когда он прикусывает внутреннюю сторону щеки, как делал всегда, когда хотел сказать что-то важное, но передумал.
— Лукас, не начинай.
— Я не... — он запинается.
Ты ждёшь. Ничего.
— Так и подумала. — ты отступаешь на шаг. — Всё ещё любишь сцены. Но как только свет гаснет, слова исчезают.
Он молчит. Ты чувствуешь, как поднимается волна. Злость, смешанная с прошлым. Где-то внутри уже щёлкнул проектор, но ты не позволяешь ему включиться сейчас.
— У тебя микрофон где-то завалялся? Может, теперь ты скажешь что-то достойное?
Он хочет ответить. Видно. Но только смотрит. И не говорит ничего.
— Тогда не задерживай. — ты отходишь. — У тебя, наверное, сегодня много выходов.
Ты уходишь первой. Но ощущение — как будто он вырезал из тебя что-то. Опять. И снова молча.
***
Тебя снова занесло к нему. Ты тогда сказала «по пути». Он не поверил, конечно не поверил, но молча заварил чай.
Он сидел на полу, спиной к батарее, с гитарой в руках. В свитере, рукава закатаны, пальцы бегают по струнам. Ты — напротив, на ковре. Закутавшись в его одеяло. Чёрное, чуть пахнущее кофе и им.
— Послушай, — сказал он тогда, — Я кое-что дописал. Не знаю, тупо или нет.
Ты кивнула. Он сыграл тихо. Слов было мало, но они были правильные. Ты узнала мелодию — она родилась на твоей кухне, когда вы просто перебирали аккорды наобум.
— Это хорошо, — сказала ты, — Прям в сердце.
— А ты уверена?
— Я же тебя знаю. Если бы не цепляло, ты бы не стал показывать.
Он усмехнулся. Чуть склонился вперед и, не глядя, подвинул к тебе кружку. Ты взяла её. Горячо. Терпко. От малинового запаха запершило в носу, но ты сделала глоток. И ещё. И молчала. За окном шёл снег. В доме тепло, и ты думала — может, это и есть счастье. Маленькое, скромное, без признаний. Но общее.
***
Ты возвращаешься в гримёрку поздно. Камера давит на плечо, как будто за день ты протащила её сквозь все круги ада. Пальцы гудят, плечи саднят, и хочется просто тишины. На столе — бумажный стакан с чаем. Он остыл. Но ты всё равно берёшь его в руки, только потому, что пальцы мерзнут.
Опускаешься на диван, чувствуя как ломят ноги. Пальцы сводит. Они не гнуться — как в тот день. Ты смотришь на ладони, как на чужие. Вдыхаешь, ставишь стакан обратно.
***
Вы пришли репетировать, но батареи холодные, а пианино ледяное. Ты дрожала, он это видел.
— У меня пальцы не гнуться. — жалуешься ты, глядя на клавиши. — Как я должна играть, если тут как в морге?
Подходит, присаживается рядом, берёт твои ладони в свои. Молча. Дыхание — тёплое, медленное. Пальцы греет аккуратно, не разминая, а будто уговаривая.
Ты замираешь. Он не смотрит на тебя — только на ладони. Как будто это что-то священное.
— Ты всегда такая холодная. — тихо говорит он.
Ты улыбаешься. Едва.
— Это потому что ты всегда такой тёплый. — шепчешь ты.
Он всё ещё не смотрит на тебя. Но ты знаешь, что он слышит. Знаешь — понял.
Через пару минут ты уже играешь ему аккомпанемент. Он поёт. И в комнате становится чуть теплее. В тебе — точно.
Тогда ты думала, что это начало. А оказалось — последняя зима.