Если вы по мне заскучали

— Подходим, не стесняемся! Уникальные амулеты, которые принесут вам удачу!

Ярмарка бурлила, пестрела разноцветными платками, горела самоцветами. Благоухала терпкими духами заморскими, сбивала с ног запахами невиданных угощений.

Зазывала крутился и так, и эдак, стараясь привлечь к себе побольше покупателей. Люди проходили мимо, недоверчиво косясь на рыжеволосого паренька с белым хохолком на макушке. Другие же торговцы с любопытством разглядывали его. Зазывале невдомек, что каждый второй из них поставил на то, что товар распродать не получится до самого вечера, а он не за горами.

— Всего за два золотых сможете перевернуть свою жизнь! Удачи привалит столько, что ковшом бери да вычерпывай!

За прилавком сидел угрюмый подросток, тасовал колоду карт. И смотрели прохожие больше не на товар, а на тонкие шрамы окольцовывающие запястья мрачного помощника зазывалы.

— Раз удачи у тебя куча целая, чего ж на ярмарке ошиваешься? — спросил сгорбленный старик, подойдя поближе к прилавку.

— Дедуля, веришь — нет: надумал с народом поделиться! — зазывала широко улыбнулся, явив старику заостренные клычки. Дед выпучил глаза, перекрестился и решил ноги уносить. Зазывала приложил руку ко рту, испуганно вытаращился на своего компаньона.

— Давай, давай, продолжай, — буркнул подросток, раскладывая карты возле отрубленных заячьих лап на шнурках. Ну, кроличьих просто не нашлось, а издалека одно от другого и не отличить.

— Надо сменить стратегию, — щелкнул пальцами рыжий.

Набрал в легкие побольше воздуха:

— Господа! Только сегодня у вас есть уникальная возможность заполучить везение в чистом виде!

Подросток за прилавком покачал головой, натягивая на лицо капюшон с серым мехом. Первые дни зимы выдались не слишком холодными, но сидя на одном месте начинаешь подмерзать.

— При покупке амулета вы тут же получаете возможность проверить его в действии! — рыжий махнул в сторону мальчишки, который втянул голову в плечи. — Сможете обыграть непревзойденного шулера!

Подросток швырнул в зазывалу одну из лапок, икнув от внезапно накатившего страха.

— Чего несешь?!

— Он настолько хорош, что обыграть его можно только используя наш амулет! — зазывала застарался пуще прежнего, ведь на лицах прохожих он заметил интерес. Подросток же забрался на прилавок, едва не запутавшись в полах своего плаща, торопливо ухватился за длинную косу зазывалы и что есть сил дернул на себя.

— Захлопни пасть! Не привлекай внимание, иначе нас быстро отсюда вышвырнут. Да и как мне играть с ними?

— Поддайся, делов-то, — зазывала повернулся, хлопнул мальчишку по плечу и широко улыбнулся, не забыв в этот раз прикрыть рот руками.

— Я никому не поддаюсь, — зашипел мальчишка. — Это дело принципа!

Рыжий ухмыльнулся.

— Поговорим о принципах, когда с Зубоскалом играть сядешь в следующий раз.

Подросток отпустил косу, злобно зыркнул на пару желающих сыграть в карты и, бубня что-то себе под нос, уселся на место. Лапки, однако, распродались буквально за несколько часов.

— Ты — беспардонная зараза, — бурчал пацан, собирая в сумку через плечо браслеты и серьги. Ими расплачивались те, у кого не нашлось лишних золотых, а удачу за хвост ухватить хотелось. Вернее, за лапку.

— Ты вообще в курсе, что такое наглое использование детского труда карается очень и очень неприятными вещами? — подросток шмыгнул носом и сунул колоду за пазуху.

Рыжий свернул покрывало, на котором они раскладывали лапки.

— Хватит прибедняться, — усмехнулся он. — Если бы я тебя не знал, то, возможно, купился. Детский труд, как же!

Зазывала фыркнул, спрятал покрывало в котомку, повернулся и столкнулся нос к носу с разъяренным мужчиной. Он купил лапку одним из первых, отправился в ближайший кабак отбивать проигранные на прошлой неделе деньги. Денег не отбил, но вот под глазом заимел здоровенный фингал.

— Удача, значит, — мужчина сердито раздувал ноздри. — Я тебя сейчас удачей накормлю по самые уши, гаденыш!

Пока недовольный покупатель пытался ухватить за плащ рыжего или сцапать того за плечи, зазывала крутанулся, увернулся и бросился наутек с ярмарки. Мальчишка кинулся за ним, припустив что есть сил. Мужчина ринулся следом, только за пределами ярмарки никого не обнаружил. Лишь лисьи да заячьи следы на снегу.

Обрывалась цепочка следов у самого леса, где исполинские деревья качали головами, повинуясь ледяному ветру. Ярмарку и деревушку, возле которой она проводилась, отсюда не увидеть. А значит и тех, кто осторожно выглядывал из-за шершавого ствола тоже. За лисьей мордой показалась заячья, и на ней читался такой страх, что можно подумать, будто стоглавое чудовище гналось следом.

Когда испуг попустил, то дальше продолжать путь плуты решили в человеческих обличьях. Лисья морда сменилась лицом молодого парня с хитрым прищуром, а заячья — лицом подростка, со злыми глазками на нем.

— С тобой поведешься — бед не оберешься, — пацан огляделся по сторонам.

— Ой ли, — зазывала спрятал руки в рукавицах, украденных по дороге у зазевавшейся девчушки. Она так близко зайцев и лис никогда не видела, погладить захотела.

— Кто бы говорил, — зазывала хмыкнул. — Давеча не из-за твоих ли карт тебе ноги сломать грозились?

— Не нарывайся, Кика, — пригрозил мальчишка.

Кика натянул капюшон плаща поверх шапки, потер нос. Он бы до самой хижины в шкуре зверя бежал, да вот компаньон все трясется: вдруг на охотников набредут?

— Напугал, напугал, — Кика с печалью смотрел на тропку между деревьев. Долгая дорога предстояла, затемно бы управиться. Рыжий представил, как спустя время вытянет длинные ноги перед камином, набив живот вкусным пирогом и зажевав яблочной пастилой. Не разболеться бы сейчас, во время зимних праздников. Самое то деньжища заколачивать!

Пацан тоже не испытывал особого восторга, но что поделать, надо идти.

— Лунь, может, в слова сыграем? — предложил Кика, бросив на компаньона мимолетный взгляд.

— Сам с собой сыграй, — процедил сквозь зубы Лунь. Он собирался провести ближайшее время в тишине.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Кика. — Все дуешься из-за лап?

Лунь ничего не ответил, только шагу прибавил, чтобы Кика прилично отстал и не донимал своей болтовней. Лунь злился, а не дулся. Ему с утра пришлось ждать пока Зубоскал и Кика собирали лапа за лапой, которые Лунь себе отгрыз и припрятал в сарае. Как такое произошло?

Во-первых, Лунь умел отращивать конечности и при переломах проще было отгрызть лапу, чем дожидаться пока срастется. А при его неуклюжести конечности ломались очень часто. На холоде ничего им не сделается, закопать не получится из-за мерзлой земли, а просто так в поле не выбросишь — хищников привлечь можно, проще потом в большом костре спалить. Этой способностью решил воспользоваться Кика, существо весьма бестолковое, но когда прижмет — с неплохой смекалкой. Кика предложил торговать заячьими лапами и приврать немного, мол, удачу приносят. Ведь, как уже говорилось выше, мало кто сможет различить кроличьи лапы от того, что лежало на прилавке.

Во-вторых, с деньгами сейчас туго, приходилось даже суп пустой есть, на одних овощах. Хлеба не купить, только украсть, а кто как не Лунь что-то там говорил про принципы? Сделать кого-то в карты — пожалуйста! Но вот воровать у тех, кто никак не повинен в том, что денег в карманах у Кики негусто, противоречило жизненным установкам Луня. Ведь каждый, кто садился напротив него с желанием обогатиться за счет пары конов, уже обманываться рад. Умных в такую авантюру не заманишь, а за глупость пусть страдают, жалко разве?

***

До хижинки, впрочем, добрались быстро. Только-только темнеть начало.

Лунь прибавил ходу, Кика же залюбовался тем, как над трубой вился белый дымок. Встал, рот разинул. Больше всего в жизни его занимали сияющие звезды на небосклоне, свое жилище, деньги и еда. Хижина, стоявшая посреди заснеженного поля, сейчас казалась Кике оплотом уюта, тепла и полных тарелок. Увидев, что Лунь ушел далеко вперед, Кика спохватился, ускорился. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щеки и рыжему почему-то думалось, что он самый везучий на всем белом свете.

Зубоскал курил трубку возле входной двери. По сравнению с тощими и нескладными товарищами, Зубоскал казался просто огромным, тяжелым и неповоротливым. На всей левой стороне лица боевые шрамы, а шея украшена ожерельем из выдернутых зубов убитых недругов. Кика из всех побрякушек отдавал предпочтение золотистым колечкам, что блестели в его косе. Лунь, расписанный витиеватыми узорами с ног до самой шеи, при виде сережек и колец только презрительно морщил нос. К чему все эти украшательства, если он и так сам себе нравился?

— Ну, что, как? — густым басом произнес Зубоскал.

Лунь закатил глаза, молча открыл дверь в дом, первым в него зашел. Кика же подскочил вплотную к старшему товарищу, радостно улыбаясь, продемонстрировал мешочек с заветными монетами.

— Наторговались всласть, — рыжий явно был доволен исходом продаж. — Но вот в другой раз сам пойдешь на ярмарку. С тобой хотя бы связываться никто не рискнет.

Кика тоже вошел в дом, стянул с озябших ног сапоги, бросил обувь в угол у печки. Прогреются и просохнут к утру. Зубоскал закончил курить, самое время ужинать. Как раз все остальные жильцы подоспели.

— Что-то готовил? — рыжий скинул и плащ, швырнув его на продавленный диванчик, укрытый лоскутным одеялом. Пахло печеной картошкой, луком поджаренным. Над выщербленным круглым столом — самодельная лампа, в которую вставлялись свечи. Свет оттого в хижине теплый, пусть и неясный, мечущийся. Зубоскал вытащил из печи огромный глиняный горшок, снял крышку и Кика почувствовал, как горячо стало лицу от душистого пара.

— Снова курятина, — Лунь почесал кончик носа, вздохнул.

— Дверь вон там, лес — за нею, — Зубоскал доставал тарелки из шкафчика. — Вся живность в твоем распоряжении.

Тарелки красивущие, с рисунками разными. Кика схватил свою, с небольшим озерцом. Лунь же сначала подошел к рукомойнику, взялся за обмылок.

— Можно подумать, что ты курицу в лесу изловил, — фыркнул Лунь.

Кика дотянулся до мальчишки и ткнул пальцем в бок.

— Хорош деда из себя строить, ворчишь зазря, — вполне миролюбиво сказал рыжий, откидывая со лба волосы. — Денег раздобыли, еда имеется. Что еще для счастья надо?

Лунь не ответил, он сосредоточенно смывал пену. Ему бы вернуть бабулю, о большем и мечтать не смел.

***

У старухи Гицэ никогда не было ни мужа, ни детей.

Она жила за лесом, в косом и кривом домике, изредка выбираясь в деревню на ярмарки. Деревенские ее сторонились, поскольку слухи ходили будто бы Гицэ занималась колдовством. Не брезговала порчу навести, от нежеланного ребенка избавиться, в могилу свести да приворот на крови сделать. Потому семьи и не получилось, а за убитых детей своими нерожденными расплачивается. В жены ее разве только сам Висельник возьмет, старший сын Прядильщицы, богини-паучихи, плетущей козни и питавшейся младенцами.

Никто не знал откуда Гицэ пришла и где раньше жила. Ходили слухи, что тени она не отбрасывала, из волос живых пряла саваны мертвым. И мертвые потом ходили по земле, бродили в ночи, плоти горячей искали. И ничего им в тех саванах не сделается, нож не возьмет, огонь не спалит.

Слухи-то забава неплохая для тех, кому заняться нечем, времени свободного много имеется. Спросить Гицэ про мертвецов — рассмеялась бы, расспросила откуда ноги растут у нелепицы такой. Колдовать даже не умела, но кое-каким мастерством владела. Могла в склянку или банку спрятать любой из приглянувшихся дней. Отвинтишь потом крышку, тряхнешь как следует и снег над головой повалит, день ночью перекинется или же волны морские у ног появятся.

Старуха Гицэ ходила по лесу, собирала ягоды и травы, а однажды нашла заброшенный сад с вишневыми деревьями. Раз никому не надобно, отчего же не воспользоваться? Так стала Гицэ готовить вишневую настойку, продавать в деревнях. Поехала как-то на ярмарку, возвращалась поздно. Ночь стояла беззвездная, душная. Гицэ пешком до дома шла от перекрестка, где ее с телеги ссадили. Бояться нечего, темно только. Шла-шла, вдруг увидела будто в траве что-то серебрится. Остановилась, глаза протерла. Не показалось. Подошла поближе. А там заяц! Кроха совсем, возится, пищит. Старуха взяла его на руки и почувствовала, что платье намокло: у зайца задних лап не было, кровь шла. Охнула Гицэ, заторопилась домой.

Пока добралась, заяц удобно устроился, пригрелся, пищать прекратил. Старуха никогда не верила в силу молитвы, тут же сердце защемило: не помер бы, бедняга. Начала молиться шепотом, не знала услышит ли кто. Давно слухи ходили, что храмы и святилища опустели, никто на выручку не придет. Боги покинули людей. Теперь справляться самим приходится.

Донесла зайца до дома, дух перевела. Погладила несчастного по мордочке, прислушалась: сопит. Заснул по пути! Гицэ невольно улыбнулась, дверь в дом толкнула, вошла, свечи зажгла, уложила зайца на кровать. Пригляделась, а лапы-то задние выросли. Чуть плохо с сердцем не стало, отвернулась, чтобы воды себе в кружку налить, поворачивается: на кровати мальчик-подросток лежит. Съежился весь, дрожит. Гицэ будто по голове обухом огрели. Перевертыша подобрала. Да какого еще! Все тело узорами витиеватыми покрыто, даже на отросших ногах завитки проявились. Одежды нет на нем. Глаза янтарные, волосы пепельные, чуть кудрявятся на затылке.

— Кого ж принесла я? — пролепетала старуха.

Подросток ничего не ответил, он внимательно рассматривал убранство хижинки. Имени у него, как потом Гицэ узнала, не имелось. Да и почти не говорил он, отмалчивался больше и таращился. Вспомнила старуха как серебрилась шерстка зайца и решила хоть как-то его назвать.

— Лунь, — задумчиво произнесла Гицэ, завязывая на тонком запястье мальчишки самодельный браслет из каменных бусин.

— Лунь? — переспросил перевертыш, удивленно приподняв брови.

— Как луна, — Гицэ закончила с браслетом и довольно посмотрела на свое творение. — По небу катится, звезды рассыпает. Ты, наверное, обломок ее.

Лунь кивнул и принял имя.

Он исправно помогал по хозяйству, следил за огнем в небольшом камине, научился шить. А уж если удавалось целый вечер провести за вышиванием, то радости его не было предела.

Старуха не торопилась расспрашивать о задних лапах. Но потом все же спросила.

Лунь сразу нахмурился, взгляд его ледяным сделался. Гицэ ласково стала уговаривать поделиться.

— Бродит в лесах гадина одна, свирепая и кровожадная, — начал Лунь. — Потому волков и медведей тут не водится, даже таким умным и сильным зверям с мерзостью этой не справиться. Про людей и говорить нечего. Так что, бабушка, я теперь с тобой на ярмарки ходить буду. Окреп, сил набрался. В обиду тебя никому не дам.

Гицэ спрашивала Луня про его семью и дом, тот лишь переводил разговор в другое русло. Не любил и про узоры на теле рассказывать, да и вообще чаще отмалчивался, больше слушал, что-то мастерил.

А потом пришла дождливая осень и суровая зима. Из дома носа не высунешь, вечера коротать как-то нужно. Гицэ достала старую колоду карт, истертую да выцветшую. Научился мальчишка играть так, что потом он мог самого опытного шулера голым оставить. Гицэ колоду ему подарила, слово взяла, что Лунь никогда играть на ярмарках не будет, тем более за деньги. Только разве слово данное остановило его?

Лунь выигранное не тратил, приберегал на разные случаи, покупал старухе платки, гребни красивые, сапожки сафьяновые раздобыл. Бабулей называл, привязался к Гицэ сильно, как и она к нему. Только не давало ей покоя то, что глаза у Луня никак на глаза мальчишки не похожи. Словно смотрит через них существо древнее, мудрое да хитрое.

Лунь старался при Гицэ зайцем не оборачиваться, оставлял такой фокус на тот случай, если нужно было быстро ноги унести. Так и жили, душа в душу.

Пока Гицэ в лесу молодого лиса не нашла.

Угодил лис хвостом в чью-то самодельную ловушку для мелкого зверья. Лис сначала недоверчиво глядел на старуху, а потом как начал скулить! Мол, помоги, больно так, что искры из глаз сейчас посыпятся! Помогла Гицэ. Хвост весь в крови у лиса, понесла и этого зверя к себе домой. Она не думала, что и во второй раз перевертыша найдет.

— Что бы я без вас делал!

Едва Гицэ отвернулась, чтобы из шкафчика достать шкатулку с лекарственными травами, как лис обернулся тощим рыжим юнцом с длинной-предлинной косой и белым хохолком на макушке. Лунь, который в тот момент зашел в дом с собранным хворостом, аж рот приоткрыл. Рыжий только широко заулыбался, совершенно не стесняясь показывать острые клычки. Руки у него по локоть черными оказались, подобно черным лапам лиса.

— Чтоб мне на месте провалиться! — всплеснула руками Гицэ, выронив шкатулку.

— Осторожнее с пожеланиями, — рыжий осклабился. — Знавал я человека, который на самом деле так и провалился!

Лис назвался Кикой и попросил чего-нибудь, чем можно обработать рану на несколько постыдном месте, коим стал хвост после превращения. Кика оказался напрочь лишен смущения, потому что повернулся задом и продемонстрировал кровоточащий укус. У Луня задергался левый глаз и он отвернулся, а вот Гицэ разозлилась:

— Ты чего вытворяешь, зараза?

Она схватила кухонное полотенце и стеганула лиса по спине. Выгнать не получилось. Поскольку Кика сначала напросился на ужин, потом начал рассказывать, что в лес ему возвращаться не хочется, мол, неспокойно там. Кто-то ходит и воет, а волков давно уж не имеется. Раз не волки, то выяснять откуда вой лучше не стоит. Кика категорически отказался выметаться из хижинки на следующее утро, приведя крайне весомый аргумент: зад еще не зажил, кто же больного на мороз выгоняет?

Гицэ-то особо не противилась, ей только в радость вечера разбавлять шутками-прибаутками. Лунь по сравнению с Кикой был очень молчаливым, первое время страшно ревновал свою Гицэ к рыжему плуту. От рыжего, впрочем, имелась огромная польза. Он с удовольствием занимался стиркой. Гицэ спрашивала откуда Кика взялся и где жил раньше.

— То там, то сям, — пожал плечами Кика. — Везде и нигде. Да что я, вы бы про себя рассказали!

Лисом он оборачивался тоже редко, но иногда внутренний зверь просился наружу и Кика превращался, бегал какое-то время по округе и возвращался, радостный и очень довольный. Гицэ поинтересовалась:

— А ты человек изначально или зверь?

Кика задумался, задумался и Лунь.

— И то, и другое сразу! — выдал Кика. — Человек разве не зверь?

Лунь растерянно посмотрел на довольное лицо рыжего.

— И какой! — Кика сам ответил. — Пострашнее многих других будет.

Правда, на тот момент рыжий не был знаком с Зубоскалом, который появится в сезон затяжных весенних дождей и постучится в дверь хижины, вымокнув до нитки. Гицэ сначала приняла его за заблудившегося путника, но Кика воскликнул:

— Еще один!

И старуха даже обрадовалась. Ее мечты о дружной и крепкой семье, наконец-то, сбылись. Но, как верно подметил Кика, с желаемым нужно быть очень аккуратным, ведь не всегда все сбывается так, как просится. У Зубоскала, высокого и сурового на первый взгляд мужчины, туго с ориентацией на местности. Он шел к деревушке, забрел совсем не туда, куда нужно, промок и продрог. Потому первые несколько часов сидел рядом с камином, завернувшись в теплую длинную шаль. Кика все на месте никак усидеть не мог, разглядывал гостя. Вывел на разговор, расспросил кто да чем занимается.

— Стряпней, — покраснев до самых кончиков ушей, произнес Зубоскал.

— Неужто кухарь к нам пожаловал? — Кика аж чуть не подпрыгнул. Зубоскал же сдвинул брови к переносице:

— Сам-то кем будешь? Языком чешешь так, что дурно становится. Не шут ли?

Кика как-то помрачнел, а Лунь, у которого голова раскалывалась от болтовни лиса, сразу повеселел и предложил сыграть в карты. Гицэ с улыбкой наблюдала за происходящим, довязывала второй шарф синего цвета. Пожалуй, нужно будет и третий связать.

***

Зубоскал готовил самые вкусные пироги во всем мире. По крайней мере так думалось прожорливому Кике, который практически поселился за кухонным столом. Каждый раз, когда перед ним появлялась тарелка с румяным пирогом, куриным с картошкой или морковным, Лунь мог поклясться, что рыжему сложно было не захлебнуться слюной. Но верхом мастерства Зубоскала все посчитали самые обычные жареные пирожки с мясом и луком.

— Потрясаюфе, — пробубнил Кика с набитым ртом и жадно поглядывая на оставшиеся пирожки. — Знафит, ты хотел уфтроится помофником пекаря?

Зубоскал кивнул, глядя на то, как стремительно исчезало приготовленное. Старуха Гицэ разливала по кружкам обжигающий чай, Лунь молча жевал, не особенно интересуясь беседой. Кика прожевал, проглотил.

— А ты укушенный или родился таким? — полюбопытствовал Кика. Зубоскал оглядел всех за столом, потупил взгляд. За окном — проливной дождь и темнота такая, что ступишь за порог и пропадешь навеки. В хижинке горели свечи, еще не остывшая печка отдавала свое тепло.

— Я родился с волчьей пастью, — Зубоскал вздохнул, а Кика скривился. — И повитуха сказала родителям, что это дурной знак.

Лунь поднял глаза на Зубоскала.

— Знафит, врофденное, — Кика снова набил рот и тепрь задумчиво смотрел куда-то за спину Зубоскала, медленно жуя.

Гицэ не выдержала:

— Сначала нужно проглотить и только потом вступать в беседу.

— А ты? — спросил Зубоскал.

Кика поднял вверх указательный палец, мол, минуточку.

— Я не знаю, — Кика расплылся в улыбке.

Лунь же сморщился: он заметил, что кусок мяса застрял у рыжего между зубами.

— Рос среди таких же незнающих и ничего не помнящих. Ну, людских родителей у нас не имелось. За нами присматривал старый седой лис, который ни разу не превратился в человека. У него были вот такенные зубищи!

Растопырил пальцы и потряс ими.

— А размером он был с эту хижину!

— Врешь поди, — буркнул Лунь. Кика издал смешок, поскольку знал наперед, что Лунь как-нибудь да среагирует.

— Нашего кроху не проведешь, — Кика протянул к Луню руку и потрепал подростка по волосам, а Лунь недовольно отпрянул, отпихнув рыжего.

— Ладно, лис был немного меньше хижины. Но все равно здоровенный.

Лунь угрюмо посмотрел на Кику. Последнему нравилось задирать подростка и рассказывать всякие небылицы. В том, что истории не имеют ничего общего с реальностью, можно было не сомневаться, потому что рыжий легко признавался в этом. Нравилось ему приукрасить да почесать языком попусту. Если не сказать, чтобы замолчал, будет трещать с ночи до самого утра. Гицэ не нравилась бесполезная болтовня, потому она заставляла Кику по нескольку раз проговаривать глупый детский стишок. После пятого круга рыжий обычно замолкал, ему надоедало. Вот вроде бы сложно что ли не вестись на подобное и продолжать трещать без умолку? Но Кика ловился, а потом сидел и уже мысленно прокручивал стишок, тщетно пытаясь переключить внимание на что-то другое. Не выходило.

— А фто ты нам поведаеф? — Кика вернулся к пирожкам, напрочь забыв про просьбу Гицэ пережевывать тщательно и молчать. — Укуфенный?

Лунь сощурился и рыжий замер. В глазах подростка ясно читалось, что он собирается что-то сказать.

И сказал.

— Проклятый.

У старухи Гицэ вытянулось лицо. Кика с трудом проглотил кусок, поджал губы. Лунь же закатал рукав своей рубахи и пробежался пальцами по узорам на коже. Сложные, складывающиеся в цветы, шипы, трещины, волны, искаженные лица.

— Я крал самоцветные глаза статуй богов из святилищ, забирал с алтарей подношения. Меня ни разу не поймали, умело прятался. Однажды пришел в заброшенный храм, подошел вплотную к черной статуе с глазами из янтаря и статуя ожила.

В хижине стало так тихо, что можно услышать как громко забилось сердце Кики.

— Схватила меня за руку и сказала, что быть мне трусливым зверем, прячущимся в траве и туманах. Не видать добра и тепла, а каждый раз лишаясь какой-нибудь части тела, получу ее заново. Но боль будет такая, что я буду умолять о смерти.

— Разве ж это проклятие? — полушепотом произнес перепуганный Кика. Гицэ совсем опечалилась, глядя на то, как глаза Луня заволокло слезами. Только невдомек было: подросток злился и слезы эти от гнева, не от печали вовсе. Зубоскал пошевелиться боялся, слушал затаив дыхание.

— Бродить по земле в одном и том же теле и каждый проступок будет расцветать чернилами на мне, — продолжил Лунь.

Голос его не дрогнул, хотя на щеках появились мокрые дорожки. Кике стало почему-то очень стыдно и он никак не мог заставить себя посмотреть на Луня.

— А затем статуя сказала, что я сожру глупого лиса и его морда появится рисунком на моем лице! — отчеканил Лунь и взял еще один пирожок.

Зубоскал вымученно улыбнулся, Гицэ выдохнула. Ведь наверняка мальчишка все выдумал, чтобы Кика от него отстал. Лунь пододвинул к себе кружку с чаем, умолчав о самом главном: на каждый вопрос о проклятии, Лунь обязан отвечать правдой.

За проливными дождями пришло тенистое лето с прохладными утрами и синими ночами. Лунь усаживался на вечерней заре перед хижиной, смотрел на лес и небо. Кика нередко составлял ему компанию, устраиваясь рядом. Приходила и старуха Гицэ.

Зубоскал же в это время занимался ужином, выходил когда солнце скрывалось за горизонтом. Звал за стол и строго контролировал, чтобы Кика обязательно вымыл руки. Почему-то так повелось, что ужин нельзя было пропускать ни в коем случае. Все четверо собирались за столом, делились тем, как прошел день. Лунь говорил, что ходил рыбачить. Говорил про гремящую реку, про то, что один старый рыбак научил его многим премудростям рыбалки. Лунь действительно нередко возвращался с уловом, правда, покупал его на рыбном базаре, а сам занимался тем, что играл в карты со всеми желающими. Узоры с карточными веерами распускались на его плечах, но Лунь убеждал себя, что ничего чересчур дурного не творит. В одну и ту же деревню соваться опасался, потому оборачивался зайцем и искал игроков в совершенно разных местах, пусть и боялся охотников. Их пули злые и жгучие, потом выковыривать из плоти неприятно.

Кика сновал по лесу, по лугам, собирал травы и продавал их под видом чудодейственных растений. Совесть его не мучила, но однажды, пока он торговал кислицей в узком переулке, к нему подошла маленькая девочка в грязных лохмотьях.

— Дяденька, — тихонько произнесла она, — у меня денег нет, но хотите я вам брошку подарю за траву лечебную?

Она вытащила из-за пазухи простенькую брошку со стеклышком.

— Брат мой старший заболел, а у меня кроме него нет никого, — девочка протянула брошку и лис почувствовал, что сердце потяжелело.

Он отдал все, что успел заработать за день. Брошку взял, правда. Спрятал в сумке в потайном кармашке. Больше травами не торговал. Торговал плетеными человечками из гибких веток, выдавая нехитрый товар за амулеты на счастье. Гицэ бы ругалась, она просила перевертышей заниматься тем, что не будет нести вреда никому, и им самим тоже. Кика не знал что и предпринять, дурить и путать получалось лучше всего. А по-другому таким, как он, выжить сложновато.

Лис очень хорошо помнил, как будучи совсем юным пришел в подмастерья к сапожнику. По глупости и неосторожности долгое время скрывать свою звериную сторону не получилось. Грозились убить, но только поколотили сильно и то потому что Кика быстро ноги унес, не дал угрозу претворить в реальность. Сидел потом в заброшенной сторожке с прохудившейся крышей, плакал и кричал. Тогда и понял, что людям врать надо. Они сами себе врут, чего лису от них отставать?

Зубоскал приглядывал за хижиной, помогал Гицэ готовиться к ярмаркам. Старуха сама о своей жизни перевертышам ничего не рассказывала, говорила только, мол, мало интересного поведать может. Кика, как самый любопытный, долго не отставал с расспросами. Особенно его занимала способность старухи поместить в банку день или ночь. Гицэ же говорила, что при желании в одну такую банку может целую жизнь спрятать. Кика пораженно открывал рот, ненадолго отставал. Зубоскал говорил лису, что он слишком часто сует нос не в свое дело и однажды нос ему если не откусят, то оторвут точно. Рыжий только фыркал.

Когда поползли осенние туманы, принесшие с собой острые запахи костров и сырой земли, печеных яблок с корицей и померанцевой корки, старуха Гицэ отправилась на последнюю ярмарку в году. С каждым днем все труднее передвигаться, потому дни до весны она собиралась провести в тепле хижинки. Зиму бы пережить. Руки не слушались, дрожали, зрение резко ухудшилось. Лунь просился со старухой, не только потому что ему любопытно было. Хотел помочь, проводить туда и обратно, ведь обычно кто-то из перевертышей отправлялся с ней. Так уж вышло, что в начале знакомства Гицэ как могла приглядывала за всеми троими, считая их сущими детьми, говорила всегда вместе держаться. Она не хуже них самих знала, что другим людям они видятся чем-то плохим. Теперь пришел черед этих троих приглядывать. Лунь, в отличие от беспечного Кики, видел, что Гицэ усыхала на глазах. Собирался с Гицэ и Зубоскал, после подзатыльника засобирался и Кика. Только вот старуха отказалась.

— Надобно мне одной туда и обратно сходить, — сказала Гицэ, укутываясь в плащ. — Ежели последний раз отправляюсь, то прощаться с миром буду и не хочу, чтобы это прощание у меня забрали спутники.

На все возражения Гицэ отвечала твердым отказом. Несла на ярмарку шарфы и рукавицы. Кика, Лунь и Зубоскал смотрели как она собиралась и напоминали старухе маленьких детей. Обняла каждого, наказала глупостей не творить, беды не искать. Вернется скоро и нечего носом шмыгать, а Кика торопливо отвернулся. Лунь похлопал его по спине, шепнул, что не нужно расстраиваться. Рыжий непонимающе уставился на подростка. Надо же, он, оказывается, бывал и таким.

***

Только вот не вернулась Гицэ. Зубоскал обернулся волком и бросился прочесывать лес, Кика, превратившись в лиса, отправился к деревушке, где проходила ярмарка. Луню велели остаться в хижине, караулить Гицэ. И хотя мальчишка был совсем не мальчишкой, Зубоскал не потерпел возражений и захлопнул дверь прямо у носа Луня. Долго никого не было. Лунь ужасно переживал, места себе не находил. Сначала за шитье принялся — обещал Зубоскалу к зиме плащ на выход сделать. Никак. Взялся за карты, сел за стол, начал тасовать, из руки в руку перебрасывать.

Дождь пошел.

Стучался в окна сначала тихонечко, будто боясь спугнуть кого, затем стал тарабанить куда сильнее. Но в один момент Лунь понял, что слышит не только дождь. Кто-то осторожно стучал по стеклу в оконной раме, а затем начал скрестись в дверь. Подростка таким не напугать, к тому же это Кика мог развлекаться. Даже несмотря на всю серьезность ситуации, Лунь вполне допускал мысль о том, что лис настолько может заиграться. Дверь открылась сама собой и на пороге стояла старуха. Если выглядела она как Гицэ, однако Лунь почувствовал, что ничего общего гостья не имела с их бабулей. Глаза полыхали красным, седые волосы, обычно собранные в аккуратную прическу, растрепаны. Одежда порвана, плащ куда-то подевался. А руки! Черные от локтя, как у рыжего, да только заканчивались загнутыми когтями. Вспомнил сразу кто на огонек пожаловал. Встречался с этой поганью уже, ног лишился после встречи.

Твари, что забрала себе тело Гицэ, все равно кого есть, лишь бы напитаться, сил набраться, радость получить от горячей крови, что на землю льется. Жила в рассохшемся дереве на краю леса, выла и стенала, но заслышав шаги добычи замолкала, кралась следом. Тоже перевертышем назвать можно, только для превращений своих требовалось ей тело чье-то.

Погань зашла в хижину, носом воздух шумно втянула. Лунь так и замер на месте. Тварь пошатывалась, будто не могла никак совладать с ногами человеческими. Лунь смерти не страшился, да и не смерти бояться следовало. У Луня сердце защемило от одной только мысли, что Гицэ ему больше не увидеть. А когда подумал, что погань все сделает, чтобы тело одного из троицы заполучить, совсем дурно сделалось. Пойдет потом по деревням и городкам, приманивать детей к себе станет, обернувшись прелестным серым зайцем или пушистым лисом. Волком охотников обманывать станет, уводить в лес подальше. Обманывать людей не самое хорошее занятие, только вот Лунь никогда не думал о том, чтобы их жрать начать. А эта погань для того и существовала.

— Садись, раз пришла, — Лунь указал на табурет у стола. — Дверь только закрой за собой.

Погань послушалась и потом села напротив Луня, наблюдая своими жуткими глазищами за каждым его движением. Лунь думал как бы ему тело не отдать и протянуть время до рассвета. К тому времени и лис, и волк вернутся, втроем одолеть тварь попроще будет. Подросток посмотрел на колоду карт и улыбнулся погани. Та же обнажила почерневшие и начинающие гнить пеньки зубов. И улыбка медленно сползла с губ Луня. Тварь изнутри разрушала тело Гицэ.

Погань положила руки на стол и подалась чуть вперед. Лунь где-то давно слышал, что такие существа любят играть с едой и готовы даже пойти на условия этой самой еды, чтобы получить удовольствие от процесса.

— В картишки сыграть не желаешь? — предложил Лунь, поглядывая на темень за окном. Увидеть бы зеленые огоньки глаз Зубоскала или желтые глаза Кики. Погань захрипела, закашлялась и гадко захихикала. Лунь посчитал подобное согласием, перетасовал карты еще раз, раздал.

— На что играть будем? — поинтересовался мальчишка, чувствуя тошнотворный запах разложения.

— На ш-ш-шкуру твою у-у-узорчатую, — прогудела погань. — Живьем сниму-у-у!

От голоса Гицэ не осталось и следа.

— Приглянулась, да? — Лунь раздал карты, почувствовал, как сердце ушло в пятки. Раз интерес у погани имелся, то обставляя тварь раз за разом можно долго отвлекать. Да вот на третьем кону погань выиграла, что заставило Луня сильно распереживаться. Быть такого не может! Никому и никогда такое не удавалось!

— Давай так, — произнес Лунь, немного подумав. — За каждый выигрыш будешь забирать у меня любую часть тела. Но играем до рассвета, хочу его увидеть, если ты меня освежевать задумала.

Погань осклабилась и согласилась. А затем оторвала подростку правое ухо. Лунь зажмурился, сцепил зубы до скрежета. Боль обожгла с такой силой, что сосредоточиться на игре оказалось делом куда более сложным, чем представлялось изначально.

Не успело взойти солнце, как вернулись Кика и Зубоскал. Лунь к тому моменту лишился левого глаза и обеих стоп. Глаз погань проглотила сразу, как только вырвала. Кика и Зубоскал поняли все мгновенно. Они подхватили погань под руки и выволокли из хижинки. Лунь облегченно выдохнул и повалился на пол, воя от боли. Зубоскал, обернувшись волком, вцепился погани в горло. Та отбивалась и впилась когтями в шею зверя.

— Костер! Костер! — завопил Лунь, собрав волю в кулак.

Кика бросился за дом, где поджег запас хвороста, собранный им же. Зубоскал подтащил к огню погань, швырнул в него. Пламя взвилось до самого неба. Взошло солнце и его еще теплые лучи поползли по земле, добрались до костра и погань моментально рассыпалась пеплом, развеявшись по ветру. Кика смотрел на пляшущие языки огня, а потом заплакал так, как плачут маленькие дети. Зубоскал принял человеческий облик. Плакать не смог, но и утешить Кику у него не вышло. Так и стояли они, пока Лунь, закрыв лицо руками, лежал у стола в кухоньке, выл от боли и горя.

***

После ужина, пока Кика уговаривал Луня согласиться еще несколько раз поторговать заячьими лапами, Зубоскал убирал со стола. Одна из кружек упала со стола, расплескав по дощатому полу остатки чая. Зубоскал наклонился, чтобы поднять ее и заметил, что под одним из кухонных шкафчиков что-то поблескивало. Зубоскал нахмурился, замер на мгновение, слушая как вопил от боли Кика, которого Лунь принялся щипать. Из под шкафа Зубоскал достал простую банку, в которой лежали обрезки ветвей с зеленеющими листьями, мутные стеклышки, несколько цветов. Надпись на банке гласила: "Если вы по мне заскучали".

— Эй, — глухо произнес Зубоскал, тряхнул банку и стеклышки внутри зазвенели, начали светиться.

— Эй! — гаркнул Зубоскал, перекрывая ругань Луня и Кики. — Смотрите-ка!

Лунь, едва увидев банку, отстал от лиса, в два прыжка оказался возле Зубоскала и вцепился пальцами в банку. У него загорелись глаза, а губы растянулись в счастливой улыбке.

— Что это? — недоуменно глядя на находку спросил Кика.

Лунь задохнулся от радости, выхватил банку, бросился на улицу, где трескучий мороз моментально взялся щипать его за щеки. Снял крышку и зима перекинулась летом, наступающая ночь — светлым летним днем.

В небольшом саду возле хижинки расцвели цветы, зазеленела яблоня. Стараясь не выронить банку Лунь побежал за домик, где увидел Гицэ, живую и здоровую. Она срезала душистую мелиссу и складывала в небольшую плетеную корзину. Лунь сначала протер глаза, а потом, убедившись, что ему ничего не привиделось, бросился к старухе с объятиями, чувствуя как щеки обожгло горячими слезами. Но он засмеялся. Смех сквозь слезы, как летний дождь с солнцем. Гицэ сначала опешила, а потом улыбнулась, обхватила его руками.

Из-за угла дома показался Кика, а за ним и Зубоскал. Кика зашмыгал носом, явно собираясь разреветься, Зубоскал же потрепал его по волосам, мол, будет тебе.

Над ними расплескалось бескрайнее синее небо без единого облачка, а впереди целый теплый солнечный день.