Возвращение
Война закончилась. Снова я дышу воздухом родных краев, не задыхаясь от запаха горелого масла в душных подземельях. Пыльные каменные стены больше не мозолят глаза; теперь вокруг голые деревья. Молочная дымка обнимает подножья гор. По ту сторону реки – ритуальный дуб, он последний не сбросил листья перед зимой, а за моей спиной полуразрушенная деревня, от которой веет запахом жареного мяса и дыма. Никогда раньше не думала, насколько приятно чувствовать прикосновения лучей закатного солнца на голых плечах, когда на землю опускается холод. Этот год войны истощил племя, смерть унесла на руках много людей. Храбрым воинам на могилах заунывно поет ветер, а младенцев баюкает не мать, а сырая земля. Прошло время голода и потерь, но на лицах соплеменников не увидишь улыбки. На глаза наворачиваются слезы, а руки трясутся от обиды и невозможности понять утраты каждого из них. Меня не было здесь. Я не стояла, прижавшись спинами с другом, защищая племя; не носила немощным воды и пропитание; не отдала ни капли за воцарившийся мир. Не напрасно ли учили быть воином, верным племени и готовым отдать жизнь за другого? Конечно, я понимала, почему меня увели, спрятали в подземельях и всеми силами не допускали моего выхода. Если бы мать была ранена или погибла, понадобился бы другой вождь. Я, как родная дочь, должна занять место и вести людей за собой, иначе каждого ждет погибель. Но как бы это решение не представало правильным и рассудительным, кулаки сжимались до побеления костяшек. Мне сложно не злиться на верховных. Это чувство, словно сыпь от прикосновения к ядовитому растению, оно не давало покоя и не думать о нем – невозможно. Я потерла глаза, что щипали и слезились от недосыпа. Ночью в деревне повисало особое беспокойство. Иногда мне казалось, что я слышу тихие крики о помощи и вижу повсюду осуждающие взгляды. Но затем я понимала, что это всего лишь сны. Они не давали расслабиться, и я просто смотрела во тьму, не в силах успокоить мысли. Мама прошлой ночью тоже не спала.
Я обернулась в сторону, где стояла Чанта. Как обычно, отстраненная, охваченная северными ветрами, что сулили раннюю зиму, она стояла у края утеса и поднимала взгляд к небу в молчаливой молитве. Всего один год, а она постарела на десятилетия. И сердце болело смотреть на мать, у которой седина поблескивала в кудрявых рыжих волосах, а лицо исполосовали морщины. Когда я увидела ее после долгой разлуки, я не хотела знать, что это она. Но понимание доводило до истерики, которую приходилось насильно держать в себе. В утро возвращения в племя, я как трусиха сбежала в лес и плакала в окружении безмолвных древних гор, о чем-то просила духов. Сама не знаю от чего, быть может, от грусти и обиды. Я в этот момент должна была быть с племенем, но опять предалась своим чувствам и желаниям.
Смириться с фактом, что всё произошло за год, нелегко. Им он показался вечностью, мне одним днем. И вот, я возвратилась, словно с долгой прогулки, а на самом деле будто застряла во времени. Как если бы только вчера мы охотились на того толстого кабана с Нануком, а отныне вместо него, я могу сказать тихое привет буквам на холодном камне.
- Экта! Ужин стынет! - за спиной послышался громкий голос. Я поначалу не среагировала, думая присоединиться к трапезе позже, а может и вовсе пропустить ее. Из-за роя эмоций, терзавшего меня изнутри, не хотелось есть. Голод, напротив, становился приятен.
На светло-сером небе солнце превратилось в желток разбитого яйца, готовясь спрятаться за верхушки сосен на соседней горе. Закаты с каждым днем теряли свою красоту, напоминая о конце осени. Холодный воздух уже сковывал кожу на руках, леденели пальцы, поэтому я накинула на плечи меховой воротник, до этого повязанный вокруг бедер и уже хотела направиться в деревню. Стоило развернуться, как впереди возникла Найлин, готовая дать мне подзатыльник.
- Быстро иди есть, или порция достанется твоему деду. Вон, уже с нее глаз не сводит, - проворчала старая женщина, подхватила меня за локоть и повела к общему костру.
- Пусть лучше так.
- Нет, этот старый не съест и крошки больше положенного, пока я жива, - бабушка сделала небольшую паузу, остановилась и потом уже громче продолжила, указывая рукой на Тарга. - Ты только посмотри, какой живот отъел! С него мяса и жира было бы больше, чем с того кабана, которого он спугнул на вчерашней охоте.
Дедушка даже не посмотрел в ее сторону, хотя другие расслышали каждое слово. Губы дрогнули в кроткой улыбке, я негромко ответила:
- Не начинай, ба. Я уверена, что никто не захочет вновь слушать замечательные истории о том, как им горячо любимый большой живот спасал его в разных ситуациях. Знаешь ведь, что он падок на подобные сочинительства.
- Мне бы не знать! - Найлин развела руками в стороны.
- Погоди... ты была на охоте?
Тут она встрепенулась и снова зашагала к костру, не обратив внимания на вопрос. Найлин на охоте? Что-то здесь не чисто, бабушка ногой не ступала в охотничьи угодья уже зим двадцать, точно, да и не горела желанием. Что изменилось в этот раз?
- Так, давай-давай, поторопись. Плетешься, как умирающая лань! Вот, что делают с детьми? В свое время мы бегали шустрые и неугомонные.
- Я уже не маленькая, чтобы носиться без умолка.
- Ай, - бабушка махнула рукой с доброй улыбкой на лице. - Чтобы съела всё, а то совсем дошла в этих подземельях. Одни ребра торчат, посмотри только на себя. Растеряла всю свою боевую форму, для охоты откуда силы брать? А если медведя придется валить? Иди, иди уже. Я схожу за Чантой. Она то совсем себя распустила. И не такое горе видало племя, как эта война. Раскисли вы, как молоко в летний день, аж противно. Мне бы те времена, когда я была вождем! При мне такого не было.
Найлин много ворчала, когда сердилась или негодовала, но это не раздражало. Иногда даже слегка веселило. Бабушка похлопала меня по плечу и быстрым шагом направилась к Чанте. Девяносто зим Найлин живет на этом свете, а бодрости и силы у нее не занимать. Многие нехорошо посмеивались над поведением бывшего вождя, но те, либо не знали, либо забыли ее в годы правления. Когда я смотрела на эту пожилую женщину, то видела прошлого вождя – о ней так много рассказывала мать. Мудрая и серьезная женщина, сейчас отпустившая заботы, чтобы посвятить оставшиеся года жизни отдыху и заботам о младших жителях племени. Но стоило взглянуть в ее светящиеся от улыбки глаза, то представала молодая девушка, на несколько зим младше меня. Та, с кем легко поговорить по душам, с кем не нужно соблюдать учтивость, с кем не страшно побыть самой собой. Словно с хорошей подругой.
Я села на бревно рядом с дедушкой и протянула руки к огню. Кончики оранжевого пламени кусали за пальцы. Здесь, возле большого костра мгновенно становилось теплее, хотелось свернуться калачиком и уснуть, особенно теперь, когда небо темнело. Уже через несколько минут оно станет черным, и по деревне разольется желтый свет от зажженных факелов. За костром царила тишина. По лицам было ясно, что каждый думает о своих утратах или скорбит с остальными. Здесь не хватало Найлин с ее бесконечным оптимизмом в любой ситуации. Хотя, что еще можно ожидать от человека, пережившего столько войн и несчастий на своем веку, что на пальцах не сосчитать? Эта женщина умела согнать хандру с любого.
Тарг передал мне деревянную тарелку с куском сочной оленины и какими-то отваренными корнями, кажется, купены. Надкусив один из них, я поняла, что оказалась права.
- Оу, фу, - хотелось сплюнуть, но пришлось дожевать, - терпеть не могу купену.
- Зато полезно, - отметил дедушка, откусив еще кусок мяса.
- Эй, это ведь не твое. Где ты взял еще порцию? Ба узнает, и мокрого места от тебя не оставит, - тихо засмеявшись, произнесла я. Тарг сначала ничего не ответил; он потянулся к моей тарелке и забрал горсть корней.
- Поняла, - коротко и с наигранной серьезностью ответила я, чтобы ему не пришлось больше ничего объяснять. Эдакая сделка: я не сдаю его, он помогает мне сделать вид, что я всё доела. Так и спасаем друг друга от Найлин. Я улыбнулась, прикрыв рот рукой: один старик, вторая будущий вождь, а ведем себя, как малые дети.
Остаток ужина прошел в молчании. Соплеменники вскоре все покинули огонь, и мы с дедом единственные остались у догорающих углей. На лес опустилась ночь. Звёзды не зажглись; на черном небе виднелись серые полоса облаков. По сырости в воздухе я могла безошибочно определить - они сулили дождь. Тарг также поднял голову вверх. Откуда-то издалека послышался одинокий волчий вой, что пронесся волной по ущелью.
- Дхару? - негромко спросила я, взглянув на дедушку. Он кивнул. Этим словом мы называли изгоев - тех, кого за страшные деяния выгоняли из племен. И они были суждены скитаться всю жизнь в одиночестве. В некоторых племенах яро избегали таких: любое общение с Дхару каралось изгнанием. Наши правила были не так строги.
Я глубоко вздохнула, встала и готовилась пойти в дом, как дедушка меня остановил, придержав за руку.
- Экта, твоя мать очень остро отреагировала на все произошедшее. Допустила несколько оплошностей и теперь не может простить себе...
- Оплошностей?
- Просто не задавай ей вопросов о случившемся.
Я на мгновение задержала взгляд на дедушке. Они что-то скрывали, это было слишком явно. Я еще узнаю всё, как-нибудь выясню. Сейчас не хотелось забивать голову новыми тайнами. Затем я зашагала в сторону дома, наслаждаясь ощущением сырой земли и мелких травинок под ногами. Скоро это все запорошит снег. Тогда придется кутаться в медвежьи шкуры и надевать сапоги, их стоит подготовить уже сейчас. Мои старые, кажется, все протерлись. Нужно будет помочь другим с восстановлением поврежденных домов, подготовить запасы еды и дров, должен быть еще что-то... В общем, дел невпроворот, а холода уже наступают на пятки. И всё из-за войны, что началась с первым весенним теплом и закончилась только сейчас. Единственное, что я знаю - племя Исса напало без предупреждения. Воспоминания той ночи расплывались. Было новолуние, святое время, его во все века не смели нарушить. До этого времени. Я помню горький запах, и как кружилась голова; помню, как перед глазами мелькал огонь, и как меня, спросони, ничего не понимающую, увели в подземелья выше по горе. Я проснулась спустя два дня с женщиной средних лет, Авари, и ее дочерью, которой минуло восемь зим.
И чего добивались Исса? Их деревня также разрушена, припасы превратились в пепел, а женщины потеряли мужей. Но не это интересовало меня больше всего. Как они сумели напасть и разрушить деревню, когда любой оборотень во время полнолуния испытывает слабость и часто не в силах даже подняться на ноги, что уж говорить о наступлении целого войска? Я вынуждена держать этот вопрос в себе, а ведь столько времени ожидала того момента, когда, наконец, узнаю правду. Попытки обсуждать это с Авари приводили только к ее недовольству.
Авари общалась со мной, ровно как со своим дитем. И всё вторила: "Экта, ты забиваешь себе голову всякой чушью", "Это не твое дело, верховные разберутся", "Довольно об этом, ты еще молода, чтобы рассуждать о таких вещах", и всё в таком духе. Ее высказывания и, следовавшие за ними, нудные нотации раздражали меня до горечи во рту. Бывало, я даже непроизвольно скалилась на нее, за что тут же получала оплеуху. Тогда я просто уходила скитаться по мрачным лабиринтам в поисках ответов, но тьма не могла мне их дать.
Я вошла в главный дом - так называют место, где живут верховные: две старых женщины-шаманки, вождь и ее семья. Его залатали самым первым, повреждения почти не были заметны. Будто ничего не произошло... Меня охватывает стыд, вперемешку с жалостью: ведь не нам предстояло спать в доме со сломанными стенами, а людям, что трудились, отстраивая наше жильё. Несправедливо. Если бы я только могла что-то сделать.
Несмотря на вдруг взбушевавшиеся чувства, я ложусь на кровать, как ни в чем не бывало. Нет, не иду восстанавливать справедливость, как и не пошел бы иной. Такова жизнь. Мы сетуем на нее и привлекаем внимание только тогда, когда в чем-то ущемляют нас. Но когда проблема касается других, способны только мысленно их пожалеть, как бы сердце не болело, каким бы прожигающим не было чувство стыда. Впрочем, я ничего не могла сделать - или это только отговорка?
Я закрыла глаза. По горам снова пронесся вой того Дхару. Но до полнолуния оставалось два дня. Принимать волчий облик в племени разрешалось только в ночь полной луны, или в случаях, когда это жизненно необходимо. Вдруг мне захотелось так же обратиться в волка прям в это мгновение; погоняться за кроликом, спугнуть стадо оленей, а затем бездумно пронестись на вершину горы, прорываясь сквозь кусты и еловые ветви.