Янка

Да нет… – задумчиво пробормотала Янка. Ей пришла в голову мысль. Спасительная, как казалось тогда. – Майка, это выход… Майка!

Майка долго не могла понять, почему звонить Рябинину и подтверждать слух о якобы новом Янкином романе должна она, а не сама Янка.

– Ты что! Я не могу! Не могу я, Май!

– Да не кричи, чего орешь-то!

– Ну, позвони ты, ну будь человеком, подруга ты мне или нет?

– Да ты напиши ему, и все. Велика важность.

Но Янка и написать не могла. Письмо ничего в ответ не скажет, по письму разве поймешь, простит тебя человек когда-нибудь или нет…

– Ладно, давай сюда телефон. Подумаешь! Ты, Янка, все-таки дикая какая-то.

И Майка позвонила. Голос у нее был уверенный, деловой, будто она Сашке поручение от класса давала.

– Рябинин? Привет, это Майя Черкасова. Янка просила тебе передать, что все это правда, про того парня. Они встречаются, и у них все хорошо. Ага. Давай, пока.

Майка отключилась и посмотрела на Янку.

– Ну? Что он тебе сказал?

– Ничего.

– Ничего?!

– А что он должен был сказать, Ян?

Янка бухнулась на диван. Она не знала что. Но НИЧЕГО – это было слишком.

Ни-че-го. Он, обещавший любить ее всю жизнь, не сказал ничего, не узнал, кто этот парень, чтобы набить ему морду, не попросил о встрече, не передал Янке проклятье… Ничего. Он не будет за нее бороться. Янка думала, что испытает огромное облегчение, когда освободится от него, но чувствовала только ярость. Будто это ее предали. Будто это он ей сказал, что ему надоело с ней и у него есть другая. Как легко он от нее отказался! Просто сдал ее какому-то там парню из Заречья! Верная Майка села рядом и осторожно спросила:

– Я-а-ан… а не мог он специально это выдумать?

– Что?

– Ну, выдумать, будто ему сказали, что у тебя кто-то есть? Может, ему тоже надоело? Или он чувствовал, что ты больше его не любишь. Ну, может, он сам хотел уже расстаться и тоже не мог тебе сказать?

Наутро Янка пришла в школу, надев самую высокомерную маску, на какую только была способна. Она спрятала за ней и страх (а если он подойдет и спросит? Ну неужели он даже не подойдет?), и стыд (главное, не смотреть ему в глаза. Не смотреть ему в глаза), и обиду (ты отдал меня, не стал бороться за меня ни секундочки!), и ярость (значит, вот какую ты придумал фишку, да? Вместо того чтобы просто поговорить по-человечески!).

Это случилось в октябре, в самом начале восьмого класса, и с тех пор Янка даже не смотрела в Сашкину сторону. Но и на других не смотрела. Не хотелось. Все мальчишки казались какими-то жалкими и глупыми. Ей теперь думалось, что если она и влюбится в кого-нибудь когда-нибудь, то это будет взрослый состоявшийся мужчина, который много пережил и много знает. И с которым будет по-настоящему интересно.

А в июле родители развелись, и они с мамой уехали жить в Крым.

Янка с одноклассниками и не попрощалась толком. Только с Майкой. С собой взяла Братца Кролика – игрушку, которую ей однажды подарил Рябинин. Кролик был небольшой, чуть больше Янкиной ладони, в штанах на лямках, клетчатой рубашке, с ушами до самых пяток. Чем-то неуловимым, может быть, хитрым выражением черных бусинок-глаз он напоминал ей Рябинина.

И вот она здесь, у «самого синего моря», которое сейчас, поздней осенью, такое чистое, прозрачное, будто зеленоватое стекло. А одноклассники – там. За тридевять земель, на другой планете. Майка пишет часто, все новости рассказывает, иногда присылает фотки. Один раз ей Юлька Озарёнок написала, из параллельного, они вместе на рисование ходили. Пару раз – Лерка, а один раз – даже Герка Ивлин, лучший Сашкин друг. Так, ни о чем письмо, как живешь да чем занимаешься. Полы я, Ивлин, мою, каждый день с двух до четырех. Но к письму Герка прикрепил фотографию: вся их компания в парке, бесятся, и Сашка там был просто необыкновенный. Красивый до чертиков.

Янка стояла у окна, смотрела на улицу, сбегающую к морю, на старый грецкий орех у забора. Она вдруг вспомнила, как прошлой зимой гуляла с Майкой и встретила в парке Рябинина, Ивлина и Листовского. Парни сидели на той самой скамейке, где часто сидели и Янка с Сашкой, когда еще встречались. Было очень холодно, но Рябинин, как обычно, не надевал перчаток. Янка знала, что руки у него горячие, всегда очень горячие. Но она не могла к ним прикоснуться больше. Майка с Янкой постояли немного с парнями, поболтали и разошлись. Ничего особенного и не было в той встрече, но сейчас, в Крыму, Янка вдруг вспомнила ее, и синие сумерки, и как Рябинин смотрел на нее, и у нее сами собой сложились строчки.

Я к Вам хочу.

Стремительно и дерзко

Этим желанием заглушая все остальные.

Я к Вам хочу.

Мне рядом с Вами тепло,

Даже если Вы не со мной.

Я к Вам хочу.

Сумеречной синевой

Мороз окрасит наше небо,

И будут вычерчены на этой синеве

Уснувшие деревья.

Я к Вам хочу.

У меня есть крохотная надежда,

Что Вы без меня тоскуете так же,

Как и я без Вас…

Она усмехнулась сама себе: ты к Рябинину теперь на «Вы»? Раньше у Янки тоже получались такие нерифмованные стихи. Рифмовать слова она никогда не умела, называла свои творения полустихами.

Янка достала Братца Кролика из сумки, посадила его на свою подушку, долго смотрела, шептала: «Сашка. Сашка».

С того дня она и начала откладывать в деревянную шкатулку две трети зарплаты.

Глава 4. Пришедший

Первого ноября приехал Тарас, звонко чмокнул Янку в макушку.

– Ух ты, большущая какая стала! Как учишься?

– А, – отмахнулась она, – с серединки на половинку.

Младшего маминого брата Тараса Янка любила больше всех других родственников. Тарас был высокий, худой, молчаливый, но в глазах за стеклами очков искрился смех, особенный, ироничный. И Янке всегда хотелось узнать: о чем он думает, о чем смеется там, внутри? Тарас работал в заказнике, в можжевеловой роще, а летом водил в походы туристов. Янке казалось, что от его одежды всегда пахнет костром и смолой можжевельника.

У бабушки с дедом Тарас появлялся редко. Они пилили его, что он уже седой, а все не женится.

– Я с рождения седой, – шутил Тарас, – что ж мне, в пеленках под венец идти?

Ну, может быть, и не с рождения, но, сколько Янка себя помнит, виски у дядьки белые, хоть он старше ее всего на двенадцать лет. Все связанное с Тарасом представлялось Янке особенным: его горы, его заповедник; его штормовка, пропахшая костром и будто из другого времени, где жили героические люди, которые не умели врать и каждую секунду были готовы к подвигу; все эти его жучки и травинки, которых Тарас знал в лицо и мог рассказать про них все-все, было бы желание слушать.

В детстве Янка каждое лето просила взять ее в поход, но Тарас отвечал, что горы – это серьезно, там не до шуток. Он вроде и не говорил, что она не справится, но и не звал с собой. Именно поэтому Янка пошла в легкую атлетику – тренироваться, готовиться, повышать выносливость.

А потом она сама расхотела идти в поход. Вдруг показалось ужасно страшно и неудобно топать с рюкзаком куда-то, спать в палатке, тащиться в гору, мерзнуть, мокнуть и соответствовать такому дяде. Лето за летом смотрела Янка, как уходит в свои горы Тарас, слушала вздохи девчонок по нему и увиливала от его приглашений.

Хотя сейчас она, конечно, не то что два или даже одно лето назад. Дело не в физической подготовке. Просто уже не поноешь – стыдно. Просто уже понимала: взрослый человек – это не тот, кому лет больше, чем тебе. Дедушка смотрит на нее теперь как на равную. И не только потому, что Янка сама о себе заботится, – здесь привыкли все с детства подрабатывать, особенно летом. Дедушка Янку зауважал, что она на такую работу согласилась, и он теперь всегда за нее заступался.

– Куда еще? – возмутилась как-то бабушка, когда Янка начала отпрашиваться вечером гулять. – Нечего одной шляться!

– Работает она одна, пусть и гуляет одна, – сказал дедушка.

И Янку стали отпускать в любое время. Скоро она и отпрашиваться перестала, просто уходила когда хотела. Одно было правило: в одиннадцать вечера быть дома.

Янке нравилось иногда уйти одной, бродить по холмам вокруг Поселка, усесться прямо на землю и подставить лицо ветру. Вдали кружили дельтапланы, скользили над морем чайки. Отсюда был виден весь Поселок, зажатый морем с одной стороны, холмами – с другой. И то и другое казалось Янке бесконечным. Хотя она знала: все тропинки в холмах упираются в трассу на Феодосию, а там, за морем, – Турция, в которой Янка никогда не была. Все одноклассники были, а она – ни разу. Все время их с Ростиком сюда отправляли. «Бабушка с дедом соскучились, бабушке с дедом надо помочь, зачем нам бешеные деньги за море платить, когда у нас бесплатное есть…»

– Девочка! Девочка, стой!

Янка оглянулась – ее догонял молодой парень, по виду не местный. На груди у него болтался тяжелый фотоаппарат с огромным объективом. Он подходил к Янке, заслоняя вечернее рыжее солнце. Парень как парень. Невысокий, худой.

– Ух ты! – сказал он вдруг удивленно, останавливаясь напротив Янки и бесцеремонно ее рассматривая. – Какая ты… аутентичная! Не двигайся! Вот так замри!

Он навел на нее объектив и щелкнул. Посмотрел на экран, довольно хмыкнул:

– Прелесть! Как зовут?

– Яна.

– Яна… Хорошее имя. Знаешь почему?

– Почему? – улыбнулась Янка, мучительно соображая, что такое «аутентичная». Будто болезнь какая-то.

– Всего три буквы, – принялся вдохновенно болтать парень, – зато от А до Я! Точнее, наоборот, но в этом тоже большой смысл. Ты, наверное, очень упрямая? «Поперечная» – так про тебя говорят? От Я до А – весь мир в твоем имени,