Роман "Горсть земли" ("Нышв напIыкI") (Б.Тхайцухов)

КЛЯТВА

I

Шло время. Неторопливо, но неустанно время делало свое дело. 

У меня на глазах подрастал мой сынок, что ни день, он становился все забавнее. В четырегода был до того дотошный! Никому не давал покоя, всех нас донимал своимлюбопытством. С налитыми щечками, сияющими глазенками, пухленький мойТолистанчик не мне одной был отрадой. Бывало, соберется вся наша семья, только ирадости у каждого, что с ним забавляться. Что ни скажи он, что ни придумай — всехорошо, все ладно. 

Помню, однажды в сумерки Кавказ вернулся домой с каменоломни. Усталый пришел, каквсегда, а в тот раз даже осунулся сильнее обычного. Видно, что через силу старалсяказаться веселым. Нафиса собрала ему ужин. Не успел Кавказ сказать по обычаю«псимлах», как приучила нас Нафиса, чтобы, по ее словам, за стол не уселись злыешайтаны, Толистанчик взобрался к нему на колени. И тут же выхватил из рук Кавказакусок чурека. 

— Да ты, мой милый, вижу, и понятия не имеешь о намысе,— строго сказалаТолистанчику Нафиса.— Слезай сейчас же, дай отцу спокойно поесть.— Она подошла ипересадила его к себе на колени. 

— А что это «намыс», бабушка? — удивился маленький Толистан, округляя глазенки. 

— Намыс-то? — Нафиса чуть повременила с ответом, прикидывая, как бы понятнеерастолковать этому несмышленышу.— У кого есть намыс, у того есть и счастье,—наконец нашлась она. 

— А «счастье», что это такое? — не унялся Толистанчик.— Почему же ты мне никогда недавала намыс и счастье? — надулся он. 

— Их никому не дают, сынок,— оттаяла Нафиса, с любовью глядя на неугомонноговнука.— Тебе самому придется искать. 

Но от Толистанчика не так-то просто было отвязаться. 

— Скажи, где же они спрятались?Понимая, что малыш от нее не отстанет, Нафиса сказала: 

— Посиди-ка смирно, сынок, а я тебе расскажу сказку о намысе и счастье. Жил-был водном ауле точь-в-точь такой, как ты, маленький мальчик. Не слушался он ни мать, ниотца. Однажды вечером нашла на него блажь, и он ни за что не хотел кушать, когда егохотела покормить мать. А вернулся с работы усталый отец, мальчик с ревом вырвал из рукотца кусок чурека. Этот негодник так обидел своего доброго отца, что тот в расстройствелег спать без ужина. 

Утром чуть свет отец мальчика встал и поглядел в окошко. За ночь во дворе намелополным-полно снегу, а на снегу виднелись чьи-то глубокие следы. Отец мальчикаприсмотрелся и увидел — следы-то шли из их же дома. Кто же это, удивился он. Вроде яраньше всех поднялся, кто же мог выйти из нашего дома? Оделся, пошел по следам. Шелдолго-долго, далеко-далеко, наконец у подножья горы следы исчезли. Отец мальчика тожеостановился. Оглянулся кругом и крикнул: 

— Не вижу никого, но знаю, ты здесь. Кто ты ни есть, покажись! Ты вышел из моегодома! 

Сначала было молчание, а потом откуда-то послышался незнакомый голос: 

— Я твойнасып — твое счастье. 

— А если ты мой насып, чего же ты убежал из дома? Пойдем обратно, ты мне немешаешь. 

— Нет, нет, я не вернусь. Сам ушел от тебя и уведу за собой все твое богатство,— собидой ответил тот же голос отцу того вредного мальчика. 

— Да почему же? Чем тебя обидел? Сжалься надо мной, пойдем обратно,— молил отец. 

— И не проси, не пойду. Одно могу тебе вернуть, бери на выбор: хочешь — землю,хочешь — скот, хочешь — одежду. Одно тебе оставлю, со всем остальным распростись. 

Задумался бедный отец того мальчика, не знает, что отвечать. Возьмешь кусок земли —некого на поле пасти, а он любил всякую скотину, возьмешь скот — негде пасти, а одеждувыберешь — скоро износится. Где ее взять, из чего сшить без кожи да шерсти? Ничегоотец мальчика так и не надумал. 

— Подожди,— говорит,— я схожу домой, с семьей посоветуюсь. 

— Ладно, иди да поскорей возвращайся, а то и вовсе ничего не получишь. 

Со всех ног бросился домой отец этого мальчика. Собрал всю семью, рассказал обо всем.Судили-рядили, никак не могли прийти к согласию. Когда все наговорились вдоволь,заметили, что ни слова не проронила молодая сноха. 

— А ты чего молчишь? Посоветуй и ты, что нам выбрать. 

— Хотите знать, что я думаю, тогда слушайте. Пусть отец ему скажет так: оставь в нашемдоме намыс, а так — хоть все забирай.Вся семья удивилась этим словам, но решили положиться на ум молодой снохи.Вернулся хозяин дома к подножью горы. 

— Насып,— кричит,— послушай! Не надо мне никакого богатства, раз покинул мой дом.Одно прошу — оставь нашей семье намыс, исполни одно мое желание, как обещал. 

— Вместе с намысом мне надо возвращаться к тебе,— ответил все тот же голос. 

— А почему? — удивился отец мальчика. 

— А вот почему. Где намыс, там и счастье, они неразлучны. Придется мне возвращаться ктебе, как обещал. 

— Теперь-то ты понял, сынок, что такое намыс? — спросила Толистанчика Нафиса,закончив свою притчу.— Выходит, намыс — мир да лад в доме. С тех пор люди говорили:нет намыса в семье, не будет там и счастья. 

Конечно же, не одному Толистанчику втолковывала Нафиса житейскую мудрость. И я, иКавказ, мы поняли, куда она клонит. Но несмышленый мой сын не желал узнавать себя внегодном мальчишке из притчи. 

— Бабушка, а почему счастье хотело уйти из того дома? 

— Конечно, где уж тебе понять,— рассмеялась вдруг Нафиса, любовно заглядывая вудивленные глазенки нашего Толистанчика.— Да потому ушло счастье, что мальчиквырвал чурек из рук отца, усталого и голодного. А ведь мама-то мальчика уговаривалапокушать. Вот счастье и разобиделось: одни раздоры да капризы. Понятно? 

Сынок мой обнял Нафису маленькими ручонками, уткнулся ей в плечо и попросилтихонько: 

— Ты, бабушка, еще расскажи все с начала. 

— Ладно, ладно, детка, еще раз послушай, ни слова не пропускай. 

Но в эту минуту кто-то постучал в наше окошко. 

Ахмед поднялся, пошел открывать ивернулся вместе с высоким, худощавым мужчиной. Я не сразу сообразила, что я виделаего раньше. 

— Махар! - закричал Кавказ и подскочил к нему. 

Друзья обнялись и минуту-другую стояли молча. 

Потом Махар обошел всех нас, каждомупротянул руку и сел. Мужчины наперебой расспрашивали его о том о сем, а Махаротвечал с трудом. То и дело его душил сухой кашель. Один раз Махар так надолгозашелся кашлем, что мы, испуганные, разом вскочили. Смотрели на него, не зная, чемпомочь. Наконец кашель отпустил, Махар задышал спокойнее, открыл повлажневшиеглаза. 

— Ищейки за мной гонятся,— сказал он тихо.— Можно ли мне у вас спрятаться? 

Мы с Нафисой переглянулись: почему за Махаром гонятся,— убийца он какой, что ли?Но нам, женщинам, не положено спрашивать. Ждем, что скажет хозяин. 

— Двери нашего дома всегда для тебя открыты,— сказал свое слово Ахмед, с опаскойпоглядывая на дверь.— Аллах послал тебя к нам, а мы все те же, что были раньше. 

Махар силился улыбнуться, но его лицо было бледным как полотно. 

— Спасибо, Ахмед... И очень прошу, помогите мне перевязать руку.— Он сталприподнимать рукав черкески. 

— Подожди, не тронь,— остановил Махара Кавказ, и голос у него сорвался от волнения.— Оставь рукав, давай-ка снимем черкеску. Какая у тебя рана? Кинжальная? 

— Да нет, пулей задело, но думаю, кость цела. 

- И давно? 

— Со вчерашнего дня, в полдень. 

Нафиса быстро подогрела воду, я принесла таз и кумган. Ахмед чистой тряпкой стал, елекасаясь, промывать левую руку Махара, чуть выше локтя, а тот снова зашелся кашлем. 

— Не дает покоя, проклятый,— задыхаясь, проговорил Махар, и на глазах у него опятьвыступили слезы. 

— Где-нибудь застудился, пройдет,— отозвался Ахмед, прикладывая к ране табачныйлист.— От табака быстрей заживет,— рассуждал он, туго перевязывая рану.— И кашельпройдет, вот увидишь. 

— Твоими устами мед бы пить,— с трудом улыбнулся Махар.— Нет, видно, не оставитменя в покое этот проклятый кашель. 

— Почему это не оставит? Оставит, говорю тебе, оставит,— успокаивал его Ахмед.—Сейчас Асият сходит к старухе Кансап, попросит козьего молока. Бросим в молокочесноку, выпьешь, все как рукой снимет. 

Я тотчас пошла к старухе Кансап и попросила козьего молока. Нафиса вскипятила его,добавила толченого чесноку, перемешала и поднесла Махару. Он выпил всю кружку, лобего покрылся испариной, бледные щеки чуть порозовели. Немного погодя кашель поутих,и Махар нехотя поел, что подала Нафиса. 

— Теперь скажи нам, где был, где пропадал четыре года? — спросил наконец Кавказ. 

— Эх, Кавказ, да ты спроси лучше, где я не был за эти четыре года. Но что там моиневзгоды, их и не сравнишь с тем, что случилось позавчера. 

— Позавчера? А что там случилось? — встревожился Кавказ. 

— Нашего Мустафу убили... 

— Мустафу? Мустафу Субхи?! 

Кавказ так изменился в лице, что я просто перепугалась, хотя ни разу не слышала, ктотакой Мустафа.Ахмед и Нафиса не отрывая глаз смотрели на Махара, даже наш непоседа Толистанпритих у меня на руках, словно почувствовал неладное. 

— Убили, убили нашего Мустафу,— снова проговорил Махар.— И не одного его. С нимбыло еще пятнадцать наших коммунистов. И всех до единого...— Махар замолк, не могговорить. 

— Может, что не так рассказали? — все еще не мог поверить Кавказ Махару. 

— Зачем мне рассказывать? — с горечью сказал Махар.— Я сам все видел своимиглазами. Когда наши пятнадцать коммунистов на пути из России подъезжали к Трабзону,их уже поджидала полиция. Успели, правда, пересесть в лодку, стали уходить в открытоеморе. Да где там! Разве могут уйти безоружные люди от этих запти с обрезами и ножами?Гоняли лодку по морю, как щепку, схватили и перерезали всех до одного. Безглазыетрупы сбросили в море возле Сюрменского мыса..

— Проклятье! — Кавказ был вне себя от гнева.Сжал кулаки, стиснул зубы,— таким его я никогда не видела.— Каких людей погубили,каких людей!.. Как мы теперь будем без них-то?.. 

Махар долго молчал. Молчали и мы, не совсем понимая, что это за коммунисты, окоторых убиваются Махар и Кавказ. Я никогда прежде не слышала такого слова. Темболее не знали его ни Нафиса, ни Ахмед. 

Махар ходил из угла в угол, прижимая к себе простреленную руку, потом остановилсявозле стола. 

— Такие у нас дела, Кавказ... Не могу успокоиться, не нахожу себе места! В Трабзоненарод возмущается, а наш глашатай, наша совесть, Нуреддин Эшфак, узнав об этойрасправе, в одну ночь сложил плач о погибших братьях. Люди из уст в уста передаютдруг другу плач Эшфака. Послушай меня, Кавказ... 

Пятнадцать ран в груди моей, 

пятнадцать ножей по рукоятьвошли

 в мою грудь и ранят. 

Но бьется, бьется сердце мое 

и биться не перестанет! 

Махар выпрямился, правую руку приложил к сердцу, голос у него дрожал и срывался, инепонятно было, то ли он заплачет сейчас, то ли взорвется гневом. 

Пятнадцать ран в груди моей,

 вокруг этих ран, темноты черней, 

обвились, как скользкие гады,  

Черного моря воды,  

они задушить меня рады, 

кровавые темные воды! 

Кашель подступил к самому горлу Махара, начал душить его, но он пересилил себя ипродолжал говорить: 

Вошло в мою грудь 

пятнадцать ножей, 

но сердце бьется

 в груди моей. 

Слова эти, словно кинжалы, вонзились мне в сердце, жгли и жалили. По-моему, это жечувствовали и Ахмед, и Кавказ, и Нафиса. А голос Махара зазвучал сильнее, будто горноеэхо, бился о стены нашей маленькой комнаты. 

В груди моей пятнадцать ран, 

мою грудь прокололи пятнадцать раз, 

думали, сердце ранят

 но сердце бьется все равно 

и биться не перестанет! 

Задымились в груди 

пятнадцать огней.

 Обломились в груди

 пятнадцать ножей.

 Но сердце бьется, 

как красное знамя, 

и биться 

не перестанет! 

Махар умолк. Но мы боялись сказать слово, нарушить гробовую тишину. И мне чудилось,будто души пятнадцати безвинно зарезанных людей все еще витают в нашей комнате. 

Кавказ сурово свел брови и тоже стоял не шевелясь. 

— За что же их, бедных, убили-то? — решилась наконец спросить Нафиса, не понимаятолком, что случилось. 

— Эх, мама, мама,— тяжело вздохнул Кавказ.— Да если бы все люди могли жить так, какмечтал Мустафа, твои беды тебе и во сне не снились бы,— ответил матери Кавказ. 

— А как он хотел? — все так же робко спросила Нафиса,— видно, ей очень хотелосьпонять хоть что-нибудь. 

— Он хотел отобрать землю у богачей и разделить между бедняками. «Люди есть люди,они все должны жить по-людски»,— говорил Мустафа. Труженикам мечтал он раздатьземлю... 

— Да кто же из богачей сам отдаст свою землю? — изумилась Нафиса, глянув на Махара.Было видно, что она не совсем верит словам своего сына. 

— Ты права, мать,— отозвался Махар.— По-доброму никто их них не расстанется сосвоим богатством. Сила тут нужна, силой надо отнять, как сделал народ в России, Анаучил их Ленин. 

— Ленин? —- переспросил Ахмед, до сих пор стоявший в скорбном молчании.— Ктотакой Ленин? 

А мне показалось, что где-то я уже слышала это имя. Ленин, Ленин... Аможет, слышала что-то похожее. 

А Махар объяснял Ахмеду: 

— Ленин живет в России, это, поверь мне, самый мудрый человек. И в голод накормит, ив холод оденет и обогреет. Ленин был большим другом Мустафы Субхи. 

— Неужели? — все сильней удивлялась Нафиса.— Что же, он самый богатый на свете?Только богач и может прокормить и одеть всех нищих. 

— А вот тут ты не права, мать,— как можно мягче, чтобы не обидеть Нафису, возразилМахар.— Ты пока не все поняла. Ну, как бы тебе объяснить попроще? Возьмем какую-нибудь страну. К примеру, Россию. Огромная такая страна. Правил страной царь, а с нимзаодно и богатые люди. У них было много денег и большая армия. А Ленин поднялбедный люд и пошел вместе с ним против царя и его приспешников. Скинули царя, иживут сами себе хозяева. У нас в Турции тоже голодных и нищих в тысячу раз больше,чем богатых. Возьмем, к примеру, ваш аул. Здесь один князь да десяток егоприспешников, в руках у них все земли и скот. А у сотни бедняков ничего нет, кроме ихрук и пота. Кто, по твоему, победит, если богатые и бедные схватятся друг с другом? 

Махар успокоился, присел у очага. Рядом с ним сел Кавказ, Нафиса молчала, раздумывая,а Ахмед сказал: 

— Ты погоди, погоди, Махар. Говоришь, что бедных нас больше, чем богатых, а оружие укого, у солдат? 

— В этом-то все и дело, отец. Но Ленин рассудил как настоящий мудрец, и бедныепобедили. Кто ходит в солдатах? Хорошенько подумай... 

— Солдаты и ходят,— ответил Ахмед. 

— Правильно говоришь, Ахмед,— согласился Махар,— Только в армии они солдаты, а усебя дома кто они такие? Те же бедняки. Вернутся из армии, будутпахать землю и пасти скот у богачей. 

— Куда же еще денешься,— вздохнул Ахмед. 

— Слушай дальше, отец,— все более оживлялся Махар, увлекшись этой необычнойбеседой,— У каждого солдата, будь он каменщик, пастух, рыбак, есть дома жена и дети,они тоже гнут свои спины за кусок хлеба. 

— Точно, точно,— поддакивал Ахмед. 

— К примеру, ты сегодня солдат, служишь у князя, а в твоем ауле односельчане твоивозьми и схватись с князем. Ты будешь стрелять в своих по приказу князя? 

— Лично я-то не буду,— недолго раздумывая, ответил Ахмед.— Но тому, кто будет рядомсо мной, ему-то что до моих односельчан. 

— А тут ты не прав, Ахмед. У того, другого, тоже есть семья, и, наконец: он же не врагтебе, такой же бедняк. 

— Так-то оно так, да вспомнит ли обо мне другой в эту минуту? — не соглашался сМахаром Ахмед. 

— В том-то и вся загвоздка,— сказал Махар, довольный рассудительностью нашегоАхмеда. 

Кавказ тоже поглядывал на отца одобрительно. 

— А вот Ленин сумел разъяснить бедным людям, что к чему, понимаешь? Не сразу, ясноедело, все солдаты пошли за Лениным, но все-таки многие пошли. Отказывались стрелятьв своих, поворачивали дула винтовок против хозяев. Вот как дело-то в Россииобернулось,— продолжал удивлять нас Махар. 

— Понимать-то я понимаю, да, видно, понять куда проще, чем дело сделать,-—сновазасомневался Ахмед. 

На этом разговор и оборвался. Махар закашлялся, кашлял долго, с хрипами. Нафисаопять подогрела и заставила его выпить козьего молока.

 Вконец измученного сухим кашлем Махара Ахмед уложил на топчан. Подложив правуюруку под голову, Махар закрыл глаза, и мы притихли, думая, что он уснул. Нафисасобралась было разбирать постели, но Махар приподнял голову и взглянул на Ахмеда. 

— Конечно, Ахмед, это дело не просто сделать,— снова завел он разговор.— Запустяковое дело не проливают кровь, а там, в России, льют кровь уже четвертый год. Ивсе же народ победил... Революция произошла в России. Ре-во-лю-ция... Всю землю,скот, фабрики и заводы народ взял в свои руки. Царя свергли, но богачи тоже не дремлют.Страшная битва там идет, гражданская война она называется. Против резолюцииподнялись не только русские богачи. Представляешь, четырнадцать армий изчетырнадцати чужих стран стреляют в русский народ, в русскую революцию. Но беднякикрепко держат в руках свою власть. Что кровью своей завоевано, того не отдашь! 

Махар замолчал, на лицо его, и без того потемнев шее, легла еще одна невидимая тень,резко выделились желваки. Ахмед, заметив это, отошел, чтобы прекратить этот трудныйдля гостя разговор, но Махар остановил его. 

— Погоди, Ахмед, доскажу до конца, а то неизвестно, когда еще придется нампобеседовать. Живете вот вы на отшибе, в сторонке. Наверняка ведь не знаете, что наш-тотурецкий султан два года назад тоже посылал в Россию своих солдат. Прямо на Кавказ,душить революцию. Сколько же они там, в Баку, бедных людей перерезали. 

— Зачем? — испуганно спросил Ахмед.— Зачем ему нужна кровь чужих бедняков, что,султану на своей земле крови мало? 

— Не всякий сразу это понять может, Ахмед, а умные, ученые люди понимают. Я воттоже многое не понимал, да свела меня судьба с одним замечательным человеком.Понимаешь, семь лет назад попал во время войны в плен к русским, и погнали нас,пленных, на Урал. Есть такое место в России, реки да горы вокруг. Там, на Урале, я иувидел Мустафу Субхи. К слову сказать, сам Мустафа не был пленным. Он бежал вРоссию от наших властей из Синопской тюрьмы и там жил на свободе. А только стал нашсултан воевать против русских, Мустафу выслали на Урал, потому что он считалсяподданным султана. С Мустафой мы работали на заводе, делали всякую черную работу.Насмотрелись, что русские рабочие живут не лучше наших, так же на своих хозяев гнутспину. Видели бы вы, какие сильные люди, горой стояли друг за друга! Не было дня,чтобы они не спорили с хозяевами, отстаивая свои права. Как они там сейчас в Россииборются за свою, народную власть?.. Подумай сам, Ахмед, ведь и в других странахбедняки могут взять пример с русских. Кому же не хочется воли? Свободней птицыникого нет на свете, да и той, говорят, неба мало... То-то и оно! Теперь богачи во всехстранах пуще холеры боятся русской революции, как бы и у них бедняки не восстали. Воти держат свои плети наготове. 

— Да, без плети богач не богач,— тяжело вздыхая, согласился Ахмед.— Непонятно все-таки, непонятно устроена жизнь, все в ней перемешалось. Когда-то наши отцы бежали отрусских в мусульманскую землю. Что они здесь нашли? Страдания да скитания. А твойМустафа с мусульманской земли сбежал к русским. Чего он там не видел, чего нашел? —спрашивал Ахмед то ли себя самого, то ли Махара. 

— Не скажи,— не отставал от него Махар,— Мустафа кое-чему научился у русских. Поих примеру он хо тел поднять народ наш против тех, кто привык жить за счет чужогопота. Испугались, убили нашего Мустафу. Пойми, Ахмед, не потому убили, что он жил вРоссии и общался с неверными. А потому, что Мустафа Субхи был коммунистом. 

Ахмед ничего не ответил Махару. Мне было так жалко, что такой интересный разговороборвался. Как же много знал Махар! 

— А кто они, эти коммунисты,— робко спросила я,— как их узнать, по каким приметам? 

— А никаких особых примет у них нету.— Махар первый раз за весь вечер чутьулыбнулся и взглянул на Кавказа.— Просто они самые хорошие на земле люди, верят впростой народ. 

Ахмед навострил ухо. 

— И там, у нас на Кавказе, тоже есть эти самые коммунисты? 

— Да, и у вас на Кавказе есть коммунисты. Сейчас там народная власть,— ответил Махарс какой-то затаенной гордостью, словно там, у нас на Кавказе, жили его кровные братья. 

— Бегут оттуда князья, как крысы,— вставил и свое слово Кавказ.— Ты видел, отец, вауле Джилихстан объявился князь Уардоков Токан. Сбежал от революции.А в ауле Джамгат, у Садара, сразу семь князей понаехало. Не стало у нас, на Кавказе, имжизни, вот и бегут, спасают свою шкуру. Тянут за собой и своих холопов. 

— Не пойму я, сынок, по твоим словам выходит— и наши предки, деды и прадеды,приехали сюда по таким же причинам, что ли? 

— Да нет, отец,— с непонятной досадой в голосе ответил Кавказ.— За сто с лишним летмало ли было причин?— Он так глянул на Махара,— словно просил его прийти навыручку. 

Махар долго растолковывал Ахмеду, как и почему народ, покидал родной Кавказ и уходилна чужбину. Из умных речей Махара я поняла только одно — и сто лет назад бедняковобманывали богачи, будь они мусульмане или русские. И русским царям нужны былиплодородные земли на краю огромного государства, и турецкие султаны тянули к этим жеземлям жадные руки. Морочили головы темным, набожным людям мусульманской верой,будто бы неугодной русским, волей аллаха заманивали в Турцию. Надеялись сделать изгорцев послушных рабов, собрать войско против той же России. И обманутый богачаминарод вымирал на чужой земле в жалких лачугах...

Мне вспомнилось, как Аслямбек обвел вокруг пальца бедного моего отца,— надо жебыло кому-то перегонять княжеские стада... Вспомнился гордый Идрис,— для него ненашлось и клочка земли в родном краю... И. сколько же их было таких, обманутых иобездоленных, за сто-то с лишним лет? 

Ну почему же, почему так неразумно устроено все на свете? Почему князья как хотятизмываются над бедным людом, а тот поддается, думала я. При чем же тут мусульманскаявера, когда русский казак Устим спас горца Идриса от верной гибели, не осудил Идриса заубийство своего, русского душегуба. А мой мудрый учитель Толистан? Уж он-то былмусульманин, а ведь под страхом смерти настаивал, чтоб наши дети учились русскомуязыку. Выходит, вера тут ни при чем... Учитель Толистан предвидел, а может, и точнознал, что жизнь у нас, на Кавказе, переменится к лучшему. Недаром же на прощаниесказал моему отцу: «Нечего тебе делать в Турции, Каплян, знаю, народ там голодает. Аздесь у нас скоро перемены будут к лучшему. Скоро...» 

Все он знал, мой мудрый учитель! Вот они, эти перемены, о них говорил Махар... 

Как хорошо было бы нам всем сейчас очутиться там, у нас на Кавказе, где беднякиизгнали князей и разделили между собой землю... И всему этому их научил русский —Ленин. 

«Ленин, Ленин...» — не выходило у меня из головы, пока Махар, Ахмед и Кавказ все ещеговорили н спорили. Где-то я слышала раньше это имя, но где, от кого? Хоть убей, немогла припомнить. Проснулся и заплакал мой Толистанчик, укачивая, я взяла его на руки,взад-вперед заходила по комнате. Тут-то меня и осенило. Да ведь в Бибаркте это было, вБибаркте! Когда Умар, отец нашей толстушки Тимы, в дым разругался со своим братомАбылькяримом. Тогда еще Абылькярим вернулся из Петербурга. Люди руками разводили:подумайте, кровные братья врагами стали из-за русского! Абылькярим ругает какого-тоЛенина, а Умар за него горой стоит. Ну, ладно, мол, Абылькярим хоть ученый, сам был вПетербурге, а Умар-то Ленина и в глаза не видел... 

Выходит, Умар знал, что Ленин собирал народ бороться за правду. Выходит, и мойучитель Толистан это знал, недаром они подолгу, бывало, беседовали о чем-то,закрывшись в комнате. И незнакомые люди к учителю Толистану наведывались. Кто онибыли, эти люди? Может, они все про Ленина знали? А почему и не знать, если здесь, вчужом краю, за морем и то говорят про мудрого, сильного человека, сердцем болеющегоза бедняков... 

Наконец мужчины, вдоволь наговорившись, умолкли. Было заполночь. Все хотелосьспать. 

Кавказ увел Махара в нашу комнату, уложил на кровать, а сам прилег на узкий топчан, гдемы обычно сидели. Толистанчик спокойно посапывал в своей люльке, я улеглась возленее на полу, постелив тюфяк, набитый соломой. 

Махар не мог уснуть, то и дело покашливая. Ворочался с боку на бок и мой Кавказ.Наконец он не выдержал и шепотом спросил у Махара: 

— Расскажи все же, где носило тебя четыре года? 

— Я же тебе говорю, запутаешься, легче запомнить, где не был,— ответил Махаршутливо.— Лучше ты мне скажи, кто бросил кинжал в полицейского — ты или Али? Ниу кого из наших нет такого меткого глаза. 

Кавказ промолчал, а Махар, помедлив немного, проговорил так же тихо: 

— Молчишь, брат? Да я и без тебя знаю, что ты бросил. Я прятался в лесу. Ну и умаялисьв поисках ошарашенные запти. Когда они убрались восвояси, вернулся на дорогу, кубитому. Пришлось, правда, попыхтеть, пока перерезал веревку, которой связали мнеруки. Кинжал, понимаешь, в груди торчит у полицейского, а я спиной к нему приладился,и перерезал. Кинжал при мне — только меня и видели. Потом всякое было, многихдрузей навестил в разных городах и селениях. За море перебрался, в Сухуми. А вдвадцатом году был на первом съезде турецких коммунистов. Ты же знаешь, там ивыбрали люди председателем ЦК Мустафу Субхи... — Махар тяжело вздохнул изамолчал. 

— Махар, и ты сам говорил с Мустафой? — прошептал Кавказ, и в голосе егопослышалась затаенная зависть. 

— Говорил...— с горечью ответил Махар.— Какой же он был человек, наш Мустафа.Скажет слово — и всю жизнь будешь помнить. Знаешь, как он мудро рассуждал? Надо,говорит, снаряды русской революции навести на тахту наших мучителей, надо верить, чтодело революции победит во всех странах. А теперь убили нашего Мустафу Субхи,зарезали вместе с товарищами. Как огня боятся коммунистов... 

— А у нас, на Кавказе, в России, что слышно? 

— Врать не буду, туговато там сейчас. Но, увидишь, скоро твердо встанут на ноги, длясвоей власти рабочие и крестьяне рук не пожалеют. 

— Хотел бы я быть там, с ними... — печально вздохнул Кавказ.Они оба замолчали. 

— Ну, а ранили-то тебя как? — снова послышался в темноте шепот Кавказа. 

— Да что там! — с досадой отозвался Махар.— Предателей везде хватает. Учинилизверскую расправу над Мустафой, стали рыскать по всему городу, хватать по доносамвсех коммунистов. Я вроде бы остерегся, только на рассвете явился туда, где жил. Дверьприоткрыл,— они тут как тут, двое. «Руки вверх!» — орут. Бросился бежать. Перемахнулчерез высокую ограду — тут меня и зацепили, но, видишь, ушел все-таки... Мне, Кавказ,сейчас в Трабзон никак нельзя возвращаться,— сказал Махар, словно бы оправдываясь. 

— Чудак ты, зачем тебе возвращаться! Никому и в голову не придет искать турка у нас,пришельцев. Живи себе здесь спокойно, пока не поправишься,— стал уговаривать другаКавказ. 

Но Махар сказал: 

— Спасибо на добром слове, Кавказ, но жить в открытую здесь опасно, мало ли ктоможет меня увидеть, а у тебя семья, маленький... Тут, понимаешь, другой выход есть.Когда мы с Али строили этот дом, на чердаке сообразили небольшой тайник, так, навсякий случай. Замазали его глиной под стенку так, что ни один шайтан не догадается.Откроешь — чисто, тепло, а притащи туда сена, настоящий рай будет. Правда, тесновато,в рост не войдешь, но сидеть и лежать можно за милую душу. Даже твои не узнают, что ятам, если, конечно, сам не скажешь.. 

— Да ты насчет моих и не сомневайся,— перебил Махара Кавказ.— Но почему ты скрылэто от меня тогда то? Просто обидно даже. 

— А на друзей нечего обижаться, не маленький,— укорил Кавказа Махар.— Только мы сАли это знали. Мы таких тайников знаешь сколько понастроили? Почти во всех домах,где стены клали. Даже в доме у Сальман-паши тайник есть. Спрячешься, и сам аллах твойслед потеряет. Кому же придет в голову искать коммуниста у паши? — И Махар тихонькорассмеялся. 

Чем кончился их разговор, я не знаю, потому что меня одолел сон.Утром Кавказ с Махаром полезли на чердак. Пробыв там недолго, Кавказ спустился,набрал сена и снова полез на чердак. Кавказ не скрывался ни от меня, ни от Нафисы, дажепопросил меня принести из кухни две свечи, ведро с водой, кружку, таз и кое-что из еды.Ахмед спозаранку ушел на заработки, Махара я больше не видела. Не видела я и Кавказа.Два дня подряд он пропадал на чердаке с Махаром. А на третий день, утром, сталсобираться на каменоломню. По привычке я пошла проводить его до ворот. Прощаясь,Кавказ с затаенной надеждой взглянул на меня. 

— Побереги Махара, Асият,— сказал он тихо.— Появится у нас кто из чужих, спроси:«Чего тебе надо?» И если спросят: «У кого можно купить пятнадцать ножей ?», ответь:«Пятнадцать ножей в груди у Махара».Запомнила? 

— «Пятнадцать ножей в груди у Махара»,— кивнув головой, повторила я с грустью, точь-в-точь как это сказал Кавказ. А он даже не улыбнулся. 

— Но это не все. Если тебе ответят: «И у меня в груди» — только тогда отведи тогочеловека к Махару. Не забудешь?Я снова кивнула она спросила:— А мать с отцом знают об этом? Вдруг им кто встретится? 

— Знают, знают, я им сказал обо всем,— успокоил меня Кавказ.— До лучшего, Асият...— До лучшего... 

Я долго смотрела ему вслед, а когда он, высокий, широкоплечий, совсем скрылся из глаз,рассматривала его следы на дороге. «Да защитит его аллах от всяких напастей»,—мысленно твердила я одно и то же, пока позади меня не раздался стук копыт. Вздрогнув, яподняла голову. Передо мной был князь Аслямбек. 

II

— Чего это ты вышла в такую рань, Асият? — спросил он, протягивая мне своюволосатую руку. 

— А что? — усмехнувшись, сказала я.— Ты, видно, встал еще раньше меня, если ужеуспел оседлать коня. Мало ли что бывает. Знай человек все наперед, может, и смерть своюобвел бы. 

— Ишь ты, какая гордая, даже руки подать не хочешь! — Его толстые губы скривились вулыбке. 

— Пусть лучше меня укусит собака хорошего хозяина, чем тронет рука поганогочеловека. 

— Ты чего это разошлась? — разозлился князь Аслямбек. Сытое лицо его побагровело, ав пустых, ненасытных глазах сверкнула жестокость. 

Но я и бровью не повела. 

— Знаешь, как люди у нас говорят? Подашь руку псазу — век не отмоешь грязи, укуситсобака доброго хозяина, тот все равно придет справиться о твоем здоровье. 

Сказав это, я резко повернулась и ушла в свой двор. Долго не могла успокоиться,неотступно сверлила меня одна-единственная мысль: сколько ни унижай эту ненавистнуютварь словами,— и глазом не моргнет, как же мне наказать его? 

На этом дело не кончилось. Через два-три дня Ахмед поутру ушел в лес, а Нафису, черезсоседку, позвала к себе княгиня Сарана сшить бурку. Надо сказать, что Нафиса была наэто большая мастерица, просто золотые руки. Укачала я Толистанчика и, управившись похозяйству, достала из своего сундучка заветную русскую азбуку. Любила я разглядыватьчудесные русские буквы здесь, на чужбине. Смотришь, бывало, и будто в родной аулвозвращаешься, все вспоминаешь. Но тут не пришлось мне и полчаса побыть одной. 

— Муж твой дома? — раздался с порога хриплый бас Аслямбека. Он словно хозяинпереступил порог и закрыл дверь, прислонился к ней спиной. 

Я не отрывая глаз смотрела на него и не могла понять, то ли он грустный, то лирадостный, то ли злой, то ли обеспокоенный — все перемешалось в его лице. 

- Ого, да ты, оказывается, умеешь читать? — удивился он, глядя на мою азбуку. 

Конечно, от двери, где стоял Аслямбек, нельзя было разглядеть, что за книга лежит уменя. Наверно, он думал, что я читаю арабский китап. Но я была настороже, чувствовала:с этой змеей держи ухо востро. Ни на минутку не сводя с него глаз, перебирала в уме, чембы в случае чего можно было его огреть. В один миг в голове моей пронеслась тысячаразных мыслей, в один миг в сердце вспыхнула тысяча разных чувств — от ужаса идерзости до презрения и ненависти. 

А в его постылых, оловянных глазах — ни живого проблеска. Вперился, как баран, иговорит, не моргнув глазом: 

— Выходит, мужа твоего нет дома. Жалко, жалко, ну да ничего, кстати, мы и с тобойпотолкуем. Все хочу я спросить у тебя, Асият, чего ты от меня нос воротишь? Я обиды непомню. Ни к чему и тебе на меня злиться. Так уж мир устроен, не тебе его переделывать.Сама подумай: не уйди вы от меня с твоим отцом, он, бедняга, и по сейчас ходил бы поземле. Из-за твоего упрямства и погиб, сам свою жизнь бросил псам на съедение. Но тебяя никому в обиду не дам, самому аллаху поклялся. 

— Чтоб у тебя язык отсох за твои бесстыжие клятвы! Убирайся отсюда! — крикнула я,забывая о моем спящем мальчике. 

А этот наглец Аслямбек гнул свое, будто и не ему было сказано. 

— Ну, чего ты на меня взъелась? Сама знаешь, давно ты мне приглянулась, и я от своегоне отступлюсь. В конце концов у меня крепкое слово и не бабий платок на моей голове... 

— Чтоб твою голову аллах землей засыпал. Выметайся! И на том свете ничего тебе непрощу, глаза бы мои тебя не видели! 

— Не кричи, красавица, не упрямься, не маленькая. Ребенок у тебя, муж, они грех твойприкроют. И бояться сегодня тебе нечего — свекор в лесу, свекровь княгине бурку шьет.И мужу твоему не до тебя: с темными людишками связался. Кричи не кричи, все равно неуслышит. 

Аслямбек тяжелой поступью двинулся ко мне. Мигом я схватила айшву — низенькиймаленький столик — и запустила им в этого подлеца. Он грохнулся на пол, а я бросиласьк двери, но тут-то он и успел схватить меня за ногу.Упала я и закричала что было сил. В другой комнате заплакал мой мальчик. Но никак немогла вырваться из цепких, жадных рук Аслямбека, они душили меня. И вдруг его рукиослабли, мне удалось встать, и я в ярости стала бить его ногами. Аслямбек лежал какнеживой. Мне стало страшно: да неужели эта тварь сдохла здесь, в нашем доме? Из-занего всю нашу семью притянут к ответу. И спрятать мне его было некуда... 

Я наклонилась к нему — он дышал. Шевельнулся. И тут на меня нашло: хоть убей, а так итянуло размозжить ему голову, там все равно — будь что будет. Не помню уж, как яудержалась, может, потому, что в люльке надрывался от крика мой маленький Толистан. 

— Убирайся, пока живой, не пачкай мой дом своей поганой кровью! — сноварассвирепела я, распахивая настежь дверь. 

И Аслямбек, застонав, поднялся, убрался восвояси. 

Я мигом заперла дверь на крючок и бросилась успокаивать маленького Толистана. Когдаон затих, увлекшись игрушками, пошла прибрать соседнюю комнату. Гляжу, а там Махар.Держит в руках столик-трехножку. Я чуть не сгорела со стыда: выходит, Махар, всеслышал? 

— Зачем ты спустился с чердака? — спросила я дрожащим от волнения голосом. 

— Не беспокойся, Асият, он ничего не понял. Я трахнул его по затылку и спрятался подкровать. Надо бы было прирезать, да я за вашу семью побоялся. Как-никак князь...Подумай, просто обидно,— такой чудесный столик пришлось сломать из-за такогомерзавца. Ну ничего, сейчас приделаем ножки. 

Махар стал возиться со столиком, и я видела, с каким трудом шевелит он левой рукой истискивает зубы от боли. Как могла, я помогала ему. Когда столик стоял на своем местекак новенький, Махар, улыбаясь, сказал: 

— Вот здорово, что я помог тебе вовремя. Все бока отлежал, руки чешутся, а работы нет.Ну, я пошел, Асият.— И он снова поднялся на чердак. 

Взяв на руки Толистанчика, я вышла за ворота. Все во мне клокотало от ярости и обиды.А на улице вовсю жарило весеннее солнце и талый снег растекался говорливыми ручьямикуда попало. У наших ворот со смехом носились дети. А в огороде у соседей залаяли,сцепившись, два пса. Дети мигом новострили уши и побежали смотреть, что тамслучилось. За ними побрела и я. Так себе, ничего особенного — дрались две собаки, номеня это вдруг поразило: да почему же они рвут друг друга? Чего они-то не поделили?.. 

III

В те тягостные дни я поняла, что нельзя безропотно подчиняться тому, что. посылает тебеаллах. За жизнь надо самой бороться. Она, как бескрайняя черная бурка, всех покрывает— и негодяев, и хороших людей, с первого взгляда никого не раскусишь... 

Поздним вечером остановился у наших ворот нищий в лохмотьях. Сердобольная Нафисатут же зазвала его в комнату и протянула два вареных чурека. Нафиса уже было открыладверь, чтобы проводить горемыку, но тот все не двигался с места, жадно оглядывая нашукомнату. 

— О, аллах, наверно, бедняге и заночевать негде,— вздохнула Нафиса, наконец закрывдверь за нищим.— Вы видели, как жадно оглядывал он нашу комнату? Надо былоприютить его на ночь, на том свете доброе дело всегда зачтется,— она с укором взглянулана Ахмеда.Тот нахмурился. 

— Все это верно, да только разве узнаешь, что он за человек. Может, и вор какой... Времясейчас лихое, люди говорят, Астомбыль какие-то англичане захватили. И греки, ифранцузы проливают мусульманскую кровь в этой стране. Поди узнай, кто теперь подорогам бродит — нищий или убийца...

 Во дворе раздался лай, видно, наш пес проводил нищего до ворот. Все стихло, и мыулеглись спать. 

Погода ранней весной переменчива, и за ночь опять навалило снегу. Пока Нафисавозилась с завтраком, Ахмед взял лопату и вышел во двор. 

— Эй, сноха, Нафиса, скорей выходите,— через минуту-другую раздался за окном егоголос. 

— О, аллах, да что там случилось? Золото, что ли, он нашел в снегу? — шутливо сказаламне Нафиса и, накинув платок, вышла. Я следом за ней.

— Вы посмотрите только, что натворил вчерашний бродяга! 

У ворот лежал наш околевший пес. 

— Да что же с ним? — заохала Нафиса, разглядывая пса. 

— Не видишь, что ли, кусок чурека? Ты же, сердобольная, дала его нищему да ещежалела, что ночевать не оставила! — сердито сказал Ахмед. 

— Подожди, подожди, неужели это тот самый чурек? — все еще не верила АхмедуНафиса. 

— А то не тот! Сунул яду и дал собаке. Не с добром твой бедняга приходил, не с добром.Будь он нищий, себе в рот бы положил кусок чурека.

 Испуганно взглянув друг на друга, мы с Нафисой сорвались с места и побежали в сарай.Слава аллаху, наша корова лениво пожевывала сено и куры все до одной были целы. Мыобошли вокруг дома, все исходили за воротами в надежде отыскать, куда ведут следы, нобез толку — все замело за ночь. 

— Не знаю, что и подумать,— все больше тревожился Ахмед.— Вроде бы вop не долженуйти с пустыми руками... 

— Откуда ты знаешь? Может, ночью придет да обворует,— по-своему рассудила Нафиса. 

— Да нет, воровать он не станет, не за тем приходил...Ахмед оттащил околевшего пса к забору и поспешил в дом. Мы с Нафисой не отставалиот него.Ахмед запер дверь на крючок и полез на чердак. Вскоре он спустился обратно вместе сМахаром. 

— Успокойтесь, прошу вас,— сказал Махар, глядя на наши, наверно, испуганные,растерянные лица.— Дело нехитрое. Прикинулся нищим, заглянул в комнату: нет ли когочужих. Но он еще придет, может, в другом обличье. Вот и сгубил пса, побоялся, что онего потом выдаст. 

— А кто он, ты знаешь, Махар? — спросил Ахмед. 

— Откуда мне знать? Мало ли кто нас, коммунистов, ищет. Ничего не поделаешь, атеперь мне и часу нельзя у вас оставаться. Придется уходить. Запомните, где я буду:Трабзон, улица Мухамада, пять. Там живет один слепой, Батыр его зовут. Надо спросить:«У кого можно купить пятнадцать ножей?» Если Батыр ответит: «Пятнадцать ножей вгруди у Махара», значит, я буду там. А если скажет: «Ножи он оставил вам»,— меня тамнет, и больше ни о чем не спрашивайте. Все равно Батыр ни слова не скажет. Понятно?Трабзон, улица Мухамада, пять. 

— Поняли,— ответили мы все трое разом, хотя каждый из нас недоумевал, зачем намискать в Трабзоне Махара. 

— А вернется Кавказ, растолкуйте ему, что к чему. До лучшего, Ахмед! — веселоподмигнул Ахмеду Махар.— А теперь сделаем так: ты, Ахмед, выйди за ворота иосмотрись. Асият пусть постоит у ворот. Если увидишь на улице кого-нибудь, крикни:«Асият, закрой ворота», а если нет ни души, крикнешь: «Асият, выгоняй корову!» 

Махар переоделся в старую, перелатанную одежду, которую выпросил у Нафисы,перебросил через плечо мешок и взял в руки посох. Ну, точь-в-точь нищий. 

Ахмед вышел за ворота, и скоро послышался его голос: 

— Сноха, быстрее гони корову за ворота!Махар мигом выскочил на улицу. Мы с Ахмедом смотрели ему вслед. Пройдя немного,Махар обернулся и, улыбнувшись, зашагал быстрее. 

— Несчастный, и рука ведь у него еще не зажила,— сокрушалась Нафиса, когда мывернулись в дом.— Да будет легким его трудный путь. 

IV

Через неделю, как обычно, появился Кавказ. 

— Постирай мне сегодня, Асият. Утром придется уйти обратно,— сказал он,переодеваясь.— Ну, как там наш Махар? — Кавказ покосился на лестницу, ведущую начердак. 

— Махар ушел,— ответила я. 

— Как ушел? Почему? — видно, мои слова очень расстроили Кавказа. 

— Так получилось, Кавказ. Он сказал, что больше ему у нас нельзя оставаться, собрался иушел,— я старалась говорить как можно спокойнее, потому что Кавказ изменился в лице. 

— Он сказал хоть, куда пошел? 

— Да, сказал, Трабзон, улица Мухамада, пять, к слепому Батыру. 

Кавказ устало прилег на топчан, положив левую руку под голову, а правый кулак прижалк подбородку. Глаза у него были полуприкрыты. Я видела, Кавказ о чем-то задумался.Поглядывая на него, выжидала, когда он заговорит. Но он молчал. Вид у Кавказа былизмученный: худой, щеки впали, одни скулы торчат. Даже кулак, прижатый к подбородку,и тот стал меньше, а жилы на нем резко набухли. 

— Устал ты, Кавказ, легко ли от зари до зари дробить камень. Брось ты эту каменоломню,ни одного дня не отдохнешь как человек,— не выдержала я этого тягостного молчания. 

— Конечно, устал,— отозвался он, по-прежнему не открывая глаз.— Но подумай сама,куда податься? В ауле житья нет, вспашешь клочок земли, а что нам останется из урожая?И налог заплати, и подать отдай хозяину... — Он тяжело вздохнул.— Ну, ладно, чтоговорить про это. Лучше расскажи мне, как получилось с Махаром? 

Я выложила Кавказу все как есть, ничего не утаивая. Конечно, и про Аслямбека пришлосьрассказать, и про разбитый столик, и про нищего. 

Кавказ вскочил, снова сел: без кровинки на почерневшем лице. Он казался мне простострашным. Я не заметила даже, как в руках у Кавказа оказался кинжал и зловещесверкнул из ножен. 

— Собачий выродок! — крикнул Кавказ и двинулся к двери.— Это он прикинулсянищим, вынюхивал. За голову-то Махара большие деньги сулят. 

Я мигом заслонила собой дверь. Кавказ был в таком гневе, что мог потерять голову инатворить бед. 

— Подожди, Кавказ, не торопись,— стала умолять я его.— Давай посоветуемся,прикинем, как можно отомстить этому выродку. Придумаем, не маленькие. Мы с тобойстолько горя хлебнули, и с этим, справимся. 

— Высказалась?! — грубо бросил мне Кавказ, все больше выходя из себя, но все-такиснова сел на топчан.— Сегодня у меня один советчик — кинжал. Поняла? Ну, говорипобыстрей, что хотела! 

Впервые за нашу жизнь мой Кавказ накричал на меня, но я сделала вид, будто так и надо. 

— Послушай меня, Кавказ,— спокойно проговорила я.— Ну, пойдешь ты сейчас иубьешь Аслямбека. Справиться с ним тебе ничего не стоит. А дальше что? Люди оговоряттебя, будут считать убийцей, а его же, подлеца, пожалеют. Кто потом нам поверит? Нет,надо такое придумать, чтобы на всю жизнь его опозорить... 

Кавказ молчал, уставившись в одну точку, но я видела, он чуть-чуть поостыл. 

— А как ты думаешь это сделать? — наконец смягчился он. 

— Вот так... 

И слово за слово я уговорила Кавказа, что надо заманить Аслямбека к нам в дом ивывести на чистую воду.

 Весь вечер Кавказ был не в своей тарелке. Да и не только в тот вечер... Я вдруг поняла,что он вообще за последнее время очень переменился. Туча тучей ходит, то как в водуопущенный, а то вспылит без всякого повода. Может, устал он, а может, какие другиезаботы его тяготят — не знаю. Но мне все это было как нож в сердце, и день и ночь ядумала о Кавказе. 

А провожая его утром, не выдержала — прижалась к его груди и заплакала.

 — Не плачь, Асият,— немного оттаял Кавказ.— Провожать в путь со слезами — дурнаяпримета.— И, как бывало раньше, он ласковой рукой обнял меня. 

— Когда ты уходишь, Кавказ, белый свет мне не мил,— проговорила я, утирая слезы.—Будто меня только что привезли на эту чужую землю. А если ты рядом, мне кажется, ятам, у нас на Кавказе... 

— О-о, да разбогатеет твой дом за такие слова,— улыбнулся Кавказ.— Выходит, не зряменя назвали Кавказом, есть во мне малость от родной земли. 

И он ушел. 

V

В тот же вечер, когда зашло солнце и землю окутали сумерки, к нам явился какой-тостаричок невысокого роста, с мешком за плечами и с такой бородищей, что она закрывалаему все лицо. В окошко я видела, как он, припадая на левую ногу, подошел к нашей дверии постучался палкой. На стук вышел Ахмед. 

— У кого можно купить пятнадцать ножей? — с хрипотцой в голосе спросил незнакомец. 

— Пятнадцать ножей в груди у Махара,— без за пинки ответил Ахмед.— Заходи, будешьгостем. 

Кряхтя и покашливая, старик прошел в комнату, уселся за стол и стал нас расспрашиватьобо всем понемногу. Мы только диву давались, откуда он все доподлинно знал и называл-то нас всех по имени, даже моего маленького Толистана. Потом старичок поднялся, чтобывзять, как он сказал, свою суму, оставленную во дворе, у дверей. Он вышел, а черезминуту-другую в дверях хохотал балагур Али, тот самый каменщик, что строил сМахаром наш дом. Большущую бороду Али держал в руках. Помню, как мыобрадовались! Бывало, часто-часто вспоминали о нем, все спрашивали у Кавказа, кудазапропастился веселый Али. А Кавказ отмалчивался: мол, кто его знает, где онскитается... А тут на тебе, балагур Али как ни в чем не бывало стоял на пороге такой жекругленький и тугощекий. 

— Узнали же наконец? То-то! — Али так и снял, довольный, что так удачно подурачилнас. Он снова прошел в комнату, сел за стол и стал откручивать у своей палки ручку сзатейливой резьбой. Возился он долго, и наконец в руках у него появилась какая-тоскрученная в трубочку бумага. 

— Вот эту штучку хоть тресни надо доставить Махару. Больше ему не надо никакоголекарства,— сказал Али, поглядывая на Ахмеда. 

— Не знаю, что делать,— немного растерялся Ахмед.— Сам бы отнес, да завтраподрядился к князю поехать в лес. Откажись, придется объяснять, почему. Тут делорискованное. Может, попросим мальчишку какого? 

— Нет, что ты! — испуганно замотал головой Али.— Мальчишку! Мне еще жить ненадоело. 

Он стал снова прилаживать себе лохматую бороду. 

— Погоди, куда ты собираешься? Даже не отдохнул с дороги. Нельзя тебе идти с больнойногой, не успеешь...— остановил его Ахмед. 

— Не могу ждать, надо и к Махару утром, и в Самсун утром попасть, там тоже делогорит. Какой уж тут отдых...— заметно приуныл Али. 

Ахмед в раздумье поглядывал то на меня, то на Нафису, словно что-то прикидывал в уме.Наконец он спросил у Али: 

— А что, если это сделают женщины? 

— Тоже придумал, женщины... Дорога нелегкая, сам знаешь, как выматывает. Нет, сженщинами не выйдет,— ответил Али, но видно было, что слова Ахмеда запалиему в душу. 

— Да почему это не выйдет? — не выдержала Нафиса.— Клянусь аллахом, быстрее тебяя отнесу эту бумагу. Давай-ка ее сюда! 

Али растерянно взглянул на меня, а я тут же сообразила: 

— Ты, мама, верно говоришь, но тебе ни к чему такая дорога. Я сама встану завтрапораньше, сама пойду. Никому и в голову не придет, что у меня такое важное дело. 

Али пришлось согласиться. Он снова повеселел, рассказывал всякие смешные истории. 

Когда Ахмед спросил, где он пропадал столько времени, Али ответил: 

— Дел всяких по горло. Воюем против чужеземцев... И у повстанцев был в партизанскомотряде. Вы слышали, как здорово мы боролись?Мы ловили каждое слово этого балагура. В наш тихий, глухой аул Токяль редко долеталивести из города. 

Али долго рассказывал нам, как Турция в сговоре с немцами воевалапротив России и как проиграла войну. А как удивились, узнав, что совсем недавно здесь,на турецкой земле, народ восстал против своих мучителей. 

— Там нас, пришельцев, полным-полно было,— горделиво заявил нам Али.— А послеснова война, подстрелили меня под Измиром греки. Да разве усидишь сложа руки, когдакровь людская льется на этой земле? Это же не мир стал, а ад кромешный! Ну, посуди,Ахмед, чужеземцы рвут на куски эту землю, а наши власти расправляются с защитникамиэтой земли! — разгорячился Али. — Вот и Мустафу Субхи нашего убили...— Он вдругзамолк и опустил голову. 

— Да не трави себе душу, Али,— сказал Ахмед.— Жалко и мне Мустафу Субхи. Махартут порассказал нам, какой он был человек. А только его не вернешь... Сейчас тебе-точего сокрушаться? Ну, явились чужестранцы на турецкую землю, пусть турки изащищают ее от врагов. Нам-то что? Мы тоже здесь чужие, тоже пришельцы. Взять воттебя самого, ведь ты же не турок?! — Он старался как мог урезонить Али. 

Но Али это только больше раздосадовало. 

— Вот-вот! Многие так-то себя успокаивают, а не понимают того, что у всех бедняков наэтой земле один враг — богач. А ты бы подумал, кто посылает на турецкую землю этихчужестранцев? Такие же богачи, как и наши. Спрашивается, зачем? Затем, чтоб надетьеще одно ярмо на шею народа, и без того обнищавшего от своих богачей. Нет уж, Ахмед,я так думаю: если уж выпала нам доля жить на турецкой земле, нельзя, стоя в сторонке,глядеть на разбой, хоть мы и не турки. Бороться надо вместе со всем народом. Всебедняки — братья. 

Не знаю, согласился ли тогда с ним Ахмед, а я не сомневалась, что Али верно всеговорил. Нельзя, стоя в сторонке, глядеть на разбой, бедняк бедняку всегда долженпротягивать руку. 

В полночь Али распрощался с нами и, приладив бороду, отправился в путь. 

А я чуть свет поднялась и пошла в Трабзон. Только миновала аул, гляжу, бредут по дорогедети. По лицам видно — брат и сестра, турки. Оборванные, заплата на заплате. Смотрю яна платье девочки и гадаю, то ли из ситца его шили, то ли из бязи? Заплатки облепилиплатьишко, как пестрые бабочки. И босиком оба, а холодно! «Вот он, рай-то, кудауходили за счастьем мои предки!» — подумалось мне, и горько так на душе стало. 

Девочку лет тринадцати звали Гюльзара, а мальчика Измаилом, он был поменьше года надва. И на него без боли нельзя было смотреть: грязный, худой, в широкой, с чужого плеча,рубахе, затянутой веревкой, в латаных-перелатанных штанах. 

— Рубашка-то у тебя отцовская? — спросила я, чтоб хоть как-то разговорить детей. 

Измаил промолчал, ниже опустил голову. Из его темных, как терновые ягоды, глазпотекли слезы. 

— Не плачь, Измаил, тетя хорошая, она не хотела тебя обидеть,— стала утешать егоГюльзара, своей тонкой рукой обняв исхудавшую шею брата.Измаил молча прибавил шагу, а Гюльзара, шагая рядом со мной, сказала, что отца у нихтеперь нет, его на войне убили греки. А мать запти угнали в тюрьму за какую-то бумагу,которую нашли у них дома. Теперь дети брели в Трабзон искать тюрьму, где сидит ихмать. Ночевали они у нас, в Токяле, у какого-то старика абазинца. Он-то и надел Измаилусвою рубашку.

 Сердце мое зашлось от боли. 

— Да где же вы отыщите свою маму? — спросила я Гюльзару как можно спокойнее, вас кней не подпустят!— А, все равно,— упавшим голосом ответила Гюльзара.— Сядем и будем сидеть у воротэтой тюрьмы, пока нас к ней не пустят. Жить-то нам все одно негде...— Взглянув наидущего впереди брата, она тоже заплакала. 

Бедные дети, что я могла для вас сделать, чем облегчить вашу горькую участь? Надо бымне с вами вернуться домой, к Нафисе, да на груди у меня была тайная весть Махару. Ктознает, может, от этой бумаги зависела чья-нибудь жизнь, а может, и тысячи жизней,недаром Махар тогда, в разговоре с Кавказом, проклинал мерзавцев, предавших МустафуСубхи. Нет, мне надо было спешить к Махару, может, эта бумага хоть как-то поможетнесчастным людям, брошенным в тюрьмы, как мать этих детей. 

Обняв Измаила и Гюльзару, прибавила шагу. Едва мы миновали лес, как нам преградилипуть три разодетых всадника. Взглянула, и меня затрясло. Один из них — князьАслямбек, второй — князь Токан, а третий — незнакомый.Аслямбек как ни в чем не бывало подъехал поближе, спешился и растянул свои пухлыегубы в сладкой улыбке. 

— Куда путь держишь, красавица? Куда спешишь в такую рань? — Он окинул меняпристальным взглядом. 

— В Трабзон иду за лекарством,— нашлась я, что сказать,— ребенок у меня заболел. 

— А кто это с тобой? — допытывался Аслямбек, глядя на Измаила и Гюльзару. 

— На дороге мы встретились, они тоже идут в Трабзон к своей матери, она там гостит уродных,— поторопилась сказать я, волнуясь, как бы несмышленые дети не вздумалисказать правду. 

Но Гюльзара и мальчик промолчали, словно почувствовали опасность. 

— И ты не боишься, красавица? На этой длинной дороге немало разбойников,— все с тойже противной ухмылкой спросил Аслямбек. 

Глаза бы мои на него не глядели! 

— Нет, я не боюсь, хуже, чем было, уже не будет,— ответила я как можно беспечнее.—После твоих обещаний, мне не к чему беспокоиться, ты здесь владыка. 

- Ого, выходит, ты и меня не боишься? 

— А тебя-то чего бояться? 

— Посмотрим, красавица, твоя ли правда. В счастливый час аллах послал мне тебя. Воттолько доберемся до оврага...— проговорил Аслямбек с затаенной угрозой. 

Я в душе испугалась, но виду не подала. 

— А что ты со мной сделаешь? Мы не одни. 

— Правда твоя, не одни — ухмыльнулся он.— Мои спутники мне помогут, а твои — тебе,верно? 

Всякие мысли, одна страшнее другой, одолевали меня: что делать, как уйти от негодяя?Лучше было на месте умереть, чем позволить взять верх этому душегубу! С жизньюмогла я расстаться, но грудь мою жгла та бумага, которую надо было отдать Махару. 

А хитрый Аслямбек и не думал отставать от меня. Видно, решил отомстить самойжестокой для женщины местью, видно, решил потешить душу, заставить меня покоритьсявроде бы по моей доброй воле. 

И все-таки мне пришло на ум, как от него избавиться!— Князь,— заставила я себя улыбнуться, играя глазами,— третий раз нас сам аллахсводит... Видно, судьба. Ни одна женщина не посмеет ударить мужчину, а я тебядва раза ударила. Зря я погорячилась. Ты, Аслямбек, чистокровный князь! Как настоящиймужчина, ты не обиделся на безрассудную вспыльчивость женщины. Как тутне пожалеть, что я оттолкнула тебя! Жалею, жалею, но,может, еще не поздно? Муж мойредко бывает дома... 

— Так ты согласна, моя красавица? — оживился князь, подступая ко мне все ближе иближе. 

— А ты еще сомневаешься? — рассмеялась я. 

— Ну, если так, давай с тобой отстанем немного, а как они дойдут до оврага —догоним... Зачем оттягивать золотые минуты? 

Пугаясь, что он может разгадать мою хитрость, я сказала: 

— Ты, что же, своих друзей за дураков считаешь? Будто они не догадаются, почему мы стобой отстанем в степи? 

— До них тебе-то какое дело,— настаивал Аслямбек. 

— Нет, нет, мой князь, сейчас ты об этом и думать забудь. Нетерпеливых я и за людей несчитаю...— сказала я и прикусила язык: Аслямбек мог снова озлиться.Но он пропустил мои слова мимо ушей. 

— Ну, а когда ты вернешься из Трабзона? — спросил Аслямбек, не глядя на меня. 

— Вернусь завтра, но ты приходи ко мне в пятницу. Мой свекор уйдет в мечеть, асвекровь ты позови к себе в дом.— И я опять улыбнулась ему, давая понять, что дело унас решенное. 

— Ну, ладно,— притворно вздохнув, согласился он.— Придется страдать целых четыредня. 

— А что поделаешь? — вздохнула и я.— Иди, иди, а то друзья твои догадаются, о чем мысговариваемся. 

— Не беспокойся, красавица, князь никогда не выдаст князя,— сказал Аслямбек.— Но князь никогда и не защитит дочь холопа,— ответила я и поманила к себе детей,—прощай, до пятницы. 

VI

Мы втроем снова побрели по тоскливой дороге, а Аслямбек со своими спутникамискрылся в лесу. Видно, они отправились на охоту.В Трабзон мы вошли на закате. Распрощавшись с Измаилом и Гюльзарой, я без трудаотыскала улицу Мухамада и постучались в дверь низенького старого дома.

 На пороге появилась девчушка лет двенадцати и спросила певучим, тоненьким голоском: 

— Кого тебе надо? 

— Батыр дома? — волнуясь, сказала я. 

— Нет его! — Дверь резко захлопнулась, и я осталась на улице.

Переждав немного, я снова постучалась в дверь. И снова на пороге появилась та жедевчушка. Она сердито просверлила меня огромными черными глазами и отступиланазад, чтобы снова захлопнуть дверь. 

— Сестричка, скажи, Батыр скоро вернется? Он так нужен,— успела проговорить я. 

Она задумалась, еще раз просверлила недоверчивым взглядом, но все же открыла рот: 

— Ну говори мне, зачем пришла? 

Мне ничего не оставалось, как открыться ей. Будь что будет, подумала я, и тихо спросила: 

— У кого можно купить пятнадцать ножей? 

Сердитая девчушка тут же заулыбалась и распахнула дверь. 

- Пятнадцать ножей в груди уМахара,— прошептала она.— Заходи скорее... 

В тесной комнате, куда она меня привела, не было ни души. Девчушка юркнула в какую-то боковую дверь и вскоре привела высокого старика. На глазах у него были очки стемными стеклами: «Наверное, это и есть слепой Батыр» — решила я. Но старикнисколько не походил на слепого. Он твердым шагом двинулся прямо ко мне, протянулруку: 

— Чего тебе, дочка? 

Я просто оторопела: да неужели она ничего не сказала ему? Ну ничего, собралась смыслями, снова спросила: 

— У кого можно купить пятнадцать кожей? 

— Пятнадцать ножей в груди у Махара,— ответил старик.— Пойдем.— Он взял меня заруку и повел к той же двери, откуда появился. 

Полутемная кладовушка, куда мы вошли, была завалена хламом, а в правом углу у стеныстоял огромный сундук. Старик поднял крышку, согнулся, копаясь внутри сундука. Ивдруг сундук медленно пополз в сторону. На том месте, где он только что был, темнел лаз.Старик поманил меня, и мы очутились в подвале. Со света я ничего не видела, словнослепая, но тут же услышала удивленный голос Махара: 

— Это ты, Асият? Да что им, кроме тебя, прислать некого было? Ну, ладко, садись,расскажи, какие у вас дела, как старики поживают, как маленький? — стал расспрашиватьон.— А нищий тот больше у вас не появлялся? 

— Нет, того нищего мы ни разу не видели,— робко ответила я Махару.— А вчера к нампришел Али, он просил отнести тебе эту бумажку, а сам ушел в Самсун. 

Я быстро расплела косу, в которую спрятала бумажку, когда подходила к Трабзону.Махар жадно схватил ее и пробежал глазами. 

— Послушай, Батыр! Шевкат — предатель, это он продал нас! — заволновался Махар.—По его доносу на днях брошены в тюрьмы наши люди. Медлить нельзя, придетсясобраться н подумать, как вызволить их из тюрьмы. Давай во что бы то ни стало соберемкомитет. Я думаю, надо написать протест в «Орак Ченич»...

 Махар запнулся, будто забыл что-то и никак не мог вспомнить. Потом сказал мне: 

— Ты молодец, Асият. Ты даже сама не понимаешь, какое важное дело ты для нас,коммунистов, сделала, Молодец, молодец! — еще раз похвалил меня Махар и обратился кстарику: — Вот что, Батыр. Домой Асият не успеет сегодня вернуться, а ночевать ей здесьтоже опасно, мало ли что? В любую минуту может нагрянуть полиция. Подумай, гдеможно устроить Асият на одну ночь, но только понадежней? 

— Ты о ней не тревожься, Махар,— ответил Батыр,— все будет в лучшем виде.Переночует у Хабибы, а утречком я отправлю ее домой на арбе. 

Потом я, робея, рассказала Махару про этих несчастных детей, пришедших со мной вТрабзон. Мне так хотелось узнать, нельзя ли вместе со всеми другими вызволить изтюрьмы мать Измаила и Гюльзары. 

— Будь моя воля, я сломал бы все тюрьмы...— глухо ответил Махар и больше ни словомоб этом не обмолвился. И я поняла, что один человек не одолеет насилья, каким быхорошим он ни был... 

Прощаясь, Махар крепко пожал мне руку. 

— До встречи, Асият.. Через недельку к вам наведаюсь. 

— До лучшего, Махар...— я вслед за Батыром выбралась из подвала. 

В кладовушке, на сундуке, сидела девчушка и пре-спокойненько перебирала какие-тонитки. Щеки ее ходили ходуном — девчушка, видно, любила жвачку из смолы. 

Батыр закрыл лаз в подвал огромным сундуком и крикнул громко, будто девочка моглаего не услышать: 

— Гайщат! Иди сегодня ночевать с нашей гостьей к Хабибе. А утром ждите меня. Тыпоняла, моя маленькая? 

— Поняла, отец! — так же громко и весело крикнула ему Гайщат. 

И она повела меня к какой-то неведомой Хабибе. Аллах мой, что за жалкая лачуга была уэтой Хабибы! Тесная каморка с низким потолком да низкие сени, вот тебе и весь дом. Ктакой нищете даже я непривычна была. А сама турчанка Хабиба поразила меня ещебольше. Вроде бы по лицу еще не старуха, а голос хриплый, как у столетнего старика, иво рту дыра зияет вместо двух передних зубов. 

— Зачем пожаловали? — недобрым взглядом окинула нас Хабиба. 

— Отец послал нас к тебе на ночлег,— ответила Гайщат, не вынимая свою жвачку. 

— А кого ты еще с собой притащила? Вы не могли у себя ее оставить, что ли? —продолжая расспрашивать маленькую Гайщат, Хабиба не сводила с меня любопытныхглаз. 

— А у нас гости,— не моргнула глазом Гайщат.— Если в доме мужчины, разве могут тамночевать женщины, так... 

— Ладно, ладно, не трещи,— перебила ее Хабиба.— Я не хуже тебя знаю, что можно, ачто нельзя. Говори, что вы мне принесли за это? 

— А ничего,— развела руками Гайщат.— Отец сказал, сам утром придет. 

— Ну, пусть его,— не стала спорить Хабиба,— за слепым Батыром не пропадет. Вон натой кровати ляжете вместе, поняла? И больше от меня ничего не ждите! 

— А кто ляжет вот на этой маленькой кроватке? — со смехом спросила неугомоннаяГайщат, показывая на вторую кровать в каморке. 

— Много ты понимаешь! Маленькая кроватка! Тебе какое дело? — беззлобно заворчалаХабиба. И я видела — Гайщат это ничуть не задевало,— Попросится кто-нибудьпереночевать на этой кроватке, хоть один куруш получу. А для меня куруш — чтомиллион. Не нравится, можешь шагать домой. У меня тебе не дворец! Пожалуйста, идивон к Халдун-бею, если у тебя много денег, дрыхни там себе на здоровье. Халдун-бей какраз надумал продавать свой дворец,— совсем разошлась Хабиба, болтала и болтала безумолку. 

Но я больше не поняла ни единого ее слова. «Халдун-бей, Халдун-бей, Халдун-бей...» —стучало у меня в висках. А Хабиба без устали молола своим языком, и маленькая юлаГайщат, по-прежнему не расставаясь с любимой жвачкой, с улыбкой смотрела на нее.Когда на мгновение Хабиба умолкла, я, боясь упустить случай, спросила: 

— А кто продает дворец, тетя? 

— Ты что? — уставилась на меня Хабиба.— Я же сказала — Халдун-бей, непонятно, чтоли? 

— А кто он такой, этот Халдун-бей? — решилась выпытать я. 

— Кто он такой, кто он такой! — передразнила меня Хабиба.— Во-он там его дворецстоит, поди да сама спроси у него, кто он такой. 

— А где его дворец? — не отставала я со своими вопросами. 

— Да вот он, не видят что ли, твои глаза! — в сердцах Хабиба схватила меня за руку ипотянула к маленькому окошку своей каморки.— Надо же, какие теперь пошли люди! Неуспеют на свет родиться, а уж глазами так и зыркают, следят друг за другом. Немудрено,что слепнут раньше стариков... Смотри, смотри... 

Белоснежный двухэтажный дворец невиданной красоты вызывал изумление и ужас.Железные прутья высоченной ограды торчали, как острые кинжалы, нацеленные в самоенебо 

- Ну, что скажешь? — захихикала Хабиба.— Будешь покупать дворец у Халдун-бея?К такому-то платью, как твое, только дворца и недоставало! 

Я зло глянула на болтливую Хабибу, и она неожиданно унялась. 

— Ну, будет, будет тебе,— примирительно сказала она.— Не над нищими я смеюсь, а наднищетой. Смеюсь себе, чтоб не заплакать,.. 

— А что он делает, -Этот Халдун-бей? — спросила я. 

— Что он делает, что он делает? — снова завелась Хабиба.— Какие у него могут бытьдела? Спать кладет живого с мертвецом, а то — пока живой сидит, с мертвецом попляшет.Да мало ли что он еще вытворяет. С женщинами порезвится... Десять лет из этого окошкасмотрю на его дворец, а хоть бы разок увидела лицо хозяина. Вихрем пронесется вворота, вихрем из ворот вылетит. Попробуй тут угляди... Да и страшновато. Все тут ходятпод Халдун-беем, всех в кулаке держит, считай, весь Трабзон — его владения. А теперь,поговаривают, надумал уехать, дворец продает. А цену такую заломил, что и сказатьнельзя. Если весь свет обойти, и то не соберешь столько денег... 

Больше я ничего не помню из болтовни Хабибы. Помню одно — всю ночь перед моимиглазами стоял Халдун-бей со шрамом на щеке. 

VII

На другой день я благополучно добралась в Токяль и стала ждать Кавказа. Вернулся он вчетверг, как мы с ним сговорились. Не успел он переодеться и поужинать, как в нашемдворе появился Махар. Не вошел, а просто вбежал, запыхавшись, в комнату. 

— Обещал навестить через неделю, да пришлось раньше вас потревожить, Асият,—сказал Махар, пожимая мою руку. 

— Подумаешь, на два дня раньше явился, какой может быть разговор,— ответила я сосмехом. 

— А я, понимаешь, высунув язык, гоняюсь за твоим мужем. Пошел на каменоломню —там его и след простыл, ушел домой, говорят. Я за ним по дороге, да куда там! Несется,как хороший скакун. 

— Да и я, Махар, только-только вошел,— смущенно сказал Кавказ, словно оправдываясь. 

Махар, взглянув на дверь, за которой Ахмед и Нафиса играли с маленьким Толистаном,сказал: 

— У меня к тебе важное дело, Кавказ. Давай-ка пока не беспокоить стариков, поговорим сглазу на глаз. 

— Желание гостя — закон для хозяина,— ответил Кавказ, еще больше смущаясь, и японяла: случилось что-то неладное...— Давай потолкуем, а ты, Асият, иди к старикам. 

— Нет, ты не уходи, Асият,— остановил меня Махар и взглянул на Кавказа,— Она нам непомешает.Асият уже помогла нам. Хочу, чтобы она знала наш спор. 

— При женщине мужчинам трудно спорить, бросит свой платок между нами — и делуконец,— попробовал отшутиться Кавказ. 

— Не зарекайся, может, сегодня и Асият поспорит с одним из нас,— поддержал шуткуМахар. 

— Желание гостя — закон для хозяина,— повторил Кавказ, взглянув на меня. 

Махар заходил из угла в угол и вдруг, нахмурясь, спросил: 

— Ну, какие у вас дела, Кавказ? 

— Вчера совещались,— ответил мой муж, глядя в сердитые глаза Махара. 

— И что же решили?.. 

— Мы ничего менять не будем,— ответил Кавказ. 

— Не будете?! 

Я не могла разобрать, расстроился Махар или разозлился, а только он подошел к Кавказувплотную. 

— И неужели это серьезно? 

Кавказ кивнул. 

— Серьезней некуда. Ну должен же ты понять, Махар, что разные у наших коммунистовдела. Вы, турки, бьетесь за свободу для своего народа, а мы — за свободу для своего. 

— Ты погоди, погоди, куда тебя понесло! — перебил Махар Кавказа, но тот будто его и неслышал. 

— Не мне тебе объяснять, Махар, какая судьба у наших кавказских народов. Одна частьосталась там, у нас на Кавказе, другая мается здесь, на турецкой земле. И теперь знаешь,что говорят наши: «Мы из России, которую освободил от насилия Ленин. В России живутнаши братья, и мы надеемся к ним вернуться. Вернемся, к примеру, сегодня, с кем намтам жить? Конечно, с коммунистами Ленина. Поэтому у нас должна быть отдельнаягруппа. У нас свои цели, а у коммунистов Субхи — свои...» — Кавказ взглянул на меня,словно спрашивая, поняла ли я что-нибудь. 

Я кивнула Кавказу, мол, поняла, но Махар и не думал соглашаться с Кавказом. Он сновазаходил из угла в угол и вдруг резко бросил Кавказу: 

— Запомни одно, Кавказ: и Мустафа Субхи был в партии Ленина. Сейчас, в такое трудноедля народа время, у нас, коммунистов, должна быть одна цель, а вы там раскол затеяли?— горячился Махар.— И твоя вина в этом деле не последняя. Когда мне все эторассказали, я просто ушам не поверил! Видишь, пришел к тебе, головой рискуя... 

Кавказ виновато смотрел на Махара, но продолжал свое: 

— Я-то сам понимаю, Махар. Но, поверь, все как один заупрямились: «Лучше нам иметьбилет партии Ленина»,— и хоть ты тресни. 

— А ты куда глядел? Ты почему помалкивал? Пока у нас здесь одна коммунистическаяпартия, и партийные билеты у нас должны быть одни и те же. Смуту в организациинечего заводить! Вернетесь в Россию, там вы дадут вам новые билеты. 

Никогда не приходилось мне видеть молчаливого Махара в таком гневе. Лицо его пылало,глаза зло сверкали на моего Кавказа. Тогда я не могла понять, из-за чего они спорят, ядаже слов этих не слыхала: коммунистическая партия, партийные билеты, раскол... Да уменя голова шла кругом! И все же в душе моей не было обиды на Махара за то, что он такстрого отчитывает моего мужа. Не могу объяснить почему, но я сердцем чувствовала, чтоМахар не станет зря горячиться и обижать человека. 

— Я все понимаю, Махар, но все же...— снова попытался оправдаться Кавказ.—Придется послать кого-нибудь из наших к Ленину за советом. 

— Эх, Кавказ, Кавказ — с досадой сказал Махар.— Хороший ты человек и коммунисткрепкий, много для партии сделал, а рассуждаешь как мальчишка! 

Кавказа бросило в краску, я видела, он еле владел собой. 

— Ну, знаешь, Махар, не забывайся!.. Ты гость, так и веди себя как гость! Я тебе немальчишка! Не о себе я пекусь, в конце концов! Сердце мое болит болью всех кавказскихнародов,— и он подскочил к Махару. 

Оба они, высокие, худые, стояли, глядя в глаза друг другу, и мне казалось, вот-вот онисхватятся. Что тогда будет?.. Пугаясь все больше, я прижалась к стене. 

— Не горячись, не горячись,— наконец заговорил Махар.— Вспомни святые слова:«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Сегодня и ты, и я, мы оба должны делать однодело — бороться против угнетателей, согласен? 

— Согласен,— кивнул Кавказ, на шаг отступив от Махара. 

— А если согласен, то нечего заводить смуту. Партийные поручения выполняешь, а насобрания не являешься. Как это понимать? Тайком собираетесь, отдельно, да мало ли очем вы там говорите. Может, у вас и цели-то совсем другие. 

— А я не скрываю от тебя, Махар, что наши хотят возвратиться в Россию, к своим,—Кавказ немного поостыл и еще на шаг отступил от Махара. 

— Пойми, Кавказ, вы сможете вернуться на родину только тогда, когда здесь, в Турции,победит трудовой народ. 

Как ни пыталась я понять, кто кого одолел в этом споре, у меня ничего не получалось.Вроде бы и Махар говорил, рассуждал справедливо — не пустят нас сейчас на роднуюземлю турецкие власти! Вроде бы и Кавказ говорил верно: Турция Турцией, а нам,«пришельцам», хотелось вернуться на родину. 

Оба они устали от спора, но наконец Кавказ сдался: 

— Ладно, Махар, я подчинюсь комитету, но я один не смогу разубедить своих. Давайсоберем людей, поговоришь с ними по душам. Подумаем, как это сделать... 

— Ну, ладно, Кавказ, считай, что договорились,— смягчился Махар и обнял Кавказа.—Пойдем к старикам, проведаем. 

Поговорив с Нафисой и Ахмедом, Махар полез спать на чердак. 

До полуночи мы прошептались с Кавказом, я рассказала ему обо всем, что повидала вТрабзоне. 

Утром пораньше я побежала за водой. Только положила на плечо коромысло с полнымиведрами, как из-под земли передо мной вырос князь Аслямбек на своем гнедом, Я сделалавид, что испугалась, нарочно сбросила коромысло, ведра упали на землю. 

— Что ты пугаешься, красавица? — усмехнулся Аслямбек и направил к воде своего коня. 

— Ох, напугалась, думала, кто-то чужой,— ответила я, поднимая пустые ведра. 

— Да будет к счастью разлитая тобой вода,— сказал он вкрадчивым голосом.— Ну, как утебя дела? 

— Да какое там счастье! — с притворной досадой ответила я ему.— Хотелось бывстретить тебя с полными ведрами, а получилось — с пустыми. Плохая это примета,мой князь. Сегодня пятница, а я все боюсь посторонних глаз, ночь напролет не спала отэтих мыслей. Ты, князь, у всех на виду, люди любуются каждым твоим шагом... 

— Не бойся, красавица, если я захочу, меня ни один шайтан не заметит,— усмехнулсяАслямбек и, пригнувшись к гриве гнедого, с хитрецой подмигнул мне. 

Я ничего не ответила, набрала воды и побрела домой. А он, огрев плетью коня,перемахнул через речку. 

Я шла, и не давала мне покоя одна-единственная мысль: что будет, дальше-то что будет?..Тысячу раз она возникала в моей голове, и тысячу раз ей отзывалось одно-единственноеслово: месть, месть, месть!.. Перед глазами, как тысяча черных искр, мелькали дни моейбезрадостной жизни после встречи с этим проклятым князем. Сколько же зла он мнепричинил, сколько горя принес — нет им конца. Месть, месть, месть!.. И вдруг меняужалила тысяча первая, самая страшная мысль: а сколько же таких загубленных жизнейна совести этого душегуба? Да разве одной мне он душу вынул? Разве одного моего отцапогубил? И спутники Аслямбека разъезжают здесь, словно хозяева всего белого света. Даони точно такие же душегубы! И Мустафу Субхи с товарищами наверняка загубила такаяже тварь, думала я, вспоминая слова Махара. И сердце мое рвалось отомстить за всехубитых и обездоленных, и руки мои дрожали...

 А в полдень к нам постучался нищий. Он протянул руку за подаянием и хихикнул. 

Во мне все похолодело: он, точно, он приходил к нам тогда! Он отравил нашего пса! 

— Не бойся, красавица, мало ли нищих шляется по дорогам? — заговорил он голосомАслямбека и, отстраняя меня, прошел в комнату. 

Не в силах вымолвить ни слова, я смотрела, как он поставил у двери палку, бросил на полсвою суму, снял изодранную черкеску, под которой засияли газыри и золотая рукоятькинжала на серебряном поясе. Стараясь не выдать, подавить в себе ужас, я тихопроговорила: 

— Зачем ты напугал меня, мог бы заранее сказать, что прикинешься нищим... 

— Ничего, красавица, нежданная радость всегда сильней,— ухмыльнулся довольныйАслямбек и плюхнулся на кровать. 

И снова в сердце моем закипела ярость. Этот наглец расселся на кровати, будто только егоздесь и ждали! Будто он был самым желанным гостем в доме, потому что по нашимобычаям на хозяйскую кровать усаживали самого что ни на есть почетного гостя. 

И я не выдержала, крикнула гневно: 

— А ну, встань сию минуту с кровати! Сначала научись достойно вести себя в чужомдоме! 

Аслямбек, конечно, не ожидал такого оборота, растерялся, но не успел он и рта раскрыть,как в комнате появился Кавказ с кинжалом в руке. Аслямбек не мог двинуться с места.Казалось, тяжелые цепи приковали его к этой кровати, а постылые, пустые глаза впилисьв острый кинжал Кавказа. 

— Что за птичка свила себе гнездышко на моей кровати? — сквозь зубы прошипелКавказ, подступая к оцепеневшему Аслямбеку.— Придется ей крылышки подрезать, чтобдалеко не улетела... Встань с кровати, тебе говорят! — вдруг крикнул он на весь дом. 

Аслямбек очнулся, в мгновенье вытащил свой кинжал и бросился на Кавказа. Ужасохватил меня с головы до пят, когда послышался лязг стали. Никогда прежде не видела я,как страшны разъяренные мужчины, схватившиеся насмерть. Минуты, мгновениятянулись как целый год. 

Кавказ подступил к Аслямбеку вплотную и плюнул ему в лицо: 

— Живым не уйдешь от меня, собака! 

Я обмерла от ужаса и зажмурилась. Послышался резкий звон стали, и все стихло. У ногмоих валялся кинжал Аслямбека, а сам он, прижатый к стене, стоял под кинжаломКавказа. 

— Встань на колени, тварь! — шипел, задыхаясь от ярости, Кавказ. 

И Аслямбек медленно встал на колени...Без кровинки в лице, усталый Кавказ заходил вокруг Аслямбека. 

— Ну, что мне прикажешь сделать с тобой, сукой рожденный? Вспороть твое ненасытноебрюхо или срезать вот эту недозрелую тыкву с твоей жирной шеи? — Голос Кавказасорвался на хрип, и он поднес кинжал к виску Аслямбэка. 

Тот выдавил из себя в предсмертном страхе: 

— Твоя жена меня сама зазвала... 

— Да, зазвала! — Я подняла лежащий у ног моих кинжал Аслямбека и тоже подошла кнему.— И я накажу тебя за твое паскудство, как наказал тебя мой бедный отец. 

Схватив Аслямбека за правый ус, я рванула его к себе и напрочь отсекла княжескимкинжалом. И бросила этот жалкий безжизненный клок волос в сытое лицо Аслямбека. 

— А теперь, душа моя,— сказала я, глядя на Кавказа,— приказывай, что еще сделать сэтой тварью. 

— Сходи и позови сюда народ. Пусть полюбуются люди княжеской честью. 

Услышав слова Кавказа, и без того бледный Аслямбек побелел, как покойник, изапричитал со слезами: 

— Клянусь, я не сделаю вам на волос зла! Вспомните, что говорят старики: «Кто камнемтебя ударит, ударь того хлебом!» Делайте со мной что хотите, но не выставляйте меня напозор аулу!.. 

Кавказ молчал, с презрением глядя на стенавшего Аслямбека, а я спросила: 

— Говори, не ты, подлец, тот нищий, что отравил нашего бедного пса?Аслямбек молча кивнул. 

— Зачем, отвечай? Не молчи!Мне надо было допытаться,— в голове моей неотвязно жужжала мысль о Махаре,сидящем у нас на чердаке. 

— Я... ходил за тобой, тебя выслеживал, Асият. Ты взяла меня за сердце...— стал,запинаясь, оправдываться Аслямбек я часто-часто заморгал пустыми глазами.— КлянусьКораном, я отплачу вам за добро, только не срамите меня. Чтоб мне съесть мясо всехсвоих покойников, если я нарушу свою клятву...— молил он, стоя на коленях, и гляделисподлобья на моего высокого, сильного мужа. 

Кавказ брезгливо поморщился и сказал мне: 

— Руки не поднимаются добить эту тварь! Да разве это мужчина? Пусть убирается! 

Схватив Аслямбека за шиворот, он вытолкнул его за дверь, а вслед выкинул изодраннуючеркеску, суму и палку. В сенях Аслямбек облачился в лохмотья и побрел по двору кнашим воротам. Кавказ взял у меня из рук кинжал князя. С порога метнул его прямо встолб у ворот. Аслямбек шарахнулся в сторону и обернулся. 

— Не пугайся, джигит! — крикнул ему Кавказ.— В тебя я не целился. Забирай свойкинжал. 

Аслямбек с трудом выдернул кинжал из столба, обрезал им второй ус и исчез заворотами. 

— Молодцы, молодцы вы, Асият и Кавказ,— смеялся Махар, слезая с чердака, когда мывернулись в комнату.— По заслугам воздали почести князю... 

— Такое уж у этих князей нутро,— сказал Кавказ.— Над слабыми измываются, а передсильным готовы ползать на коленях. Хоть бы каплю мужского достоинства поимел... 

VIII

Песня мне вспоминается: 

Клятву князя тут же ветер унес, 

Уашхо князя тут же река унесла. 

Подлость князя снова ветер принес.

 Мерзость князя возвратилась, 

Крови бурдюк князь пролил в нашем доме... 

Не прошло часа, как в наш дом ворвались вооруженные до зубов полицейские. 

— Ни с места! — крикнул один из них, и тут же в дверях появился князь Аслямбек, а заним еще четверо.Они встали у окон. 

С ехидной ухмылкой Аслямбек подошел к Кавказу, спокойно стоявшему посредикомнаты, и, притворно вздохнув, посмотрел на чердак. 

— Поднимись сам и приведи сюда своего гостя, если не хочешь, чтоб проливалась кровьв твоем доме. 

Кавказ молчал, без тени волнения глядя в наглые глаза Аслямбека. 

— Ты что, оглох? — выкрикнул старший из полицейских. 

Но Кавказ по-прежнему не проронил ни звука. 

— Может, эта голубка тебе поможет? — Аслямбек перевел свой взгляд на меня.— Пустьподнимется на чердак, пусть они там еще разок на прощанье обласкают друг друга. Онаведь к нему ходила в Трабзон? Но я-то и здесь его выследил. Зачем мне так далекоходить? 

Я повернулась к нему спиной. И тогда Аслямбек сказал полицейским: 

— Лезьте на чердак. Поищите там хорошенько, постучите по стенам. Чтобы мне съестьмясо моего покойного отца, если вы вернетесь с пустыми руками. 

И четверо полицейских один за другим двинулись к лестнице, ведущей на чердак. 

Но сверху раздался голос Махара: 

— За сколько же ты продал меня, сукой рожденный?! — одним махом спрыгнул с чердакаи встал лицом к лицу с Аслямбеком. 

— Дорого взял, пришлось с тобой повозиться,— глазом не моргнул Аслямбек. И приказалполицейским:— Свяжите! 

Полицейские обступили Махара, а Аслямбек снова взглянул на Кавказа: 

— Тебя и твою семью я не трону, ни на волос вам зла не сделаю, как поклялся сегодня. Явам докажу, что значит княжеская честь и слово. До лучшего вам! 

Он подал знак полицейским, и те толкнули к двери связанного Махара. 

— До встречи. Кавказ и Асият,— сказал нам Махар у порога. 

Аслямбек двинулся следом за ним. Но он не успел пройти по двору и десяти шагов. Вмгновенье Кавказ вытащил из ножен кинжал моего отца. 

— Получай, благородный князь! 

Как молния, сверкнуло на солнце стальное лезвие, и кинжал моего отца по рукоятьврезался в широкую спину Аслямбека. Он покачнулся и без единого звука рухнул наземлю. 

Кавказ схватил меня за руку, и мы бросились в сад, перемахнули через каменную ограду всоседний двор и там затаились. 

Полицейские обступили мертвого Аслямбека, потом побежали в дом. Оттудапослышались выстрелы. Видно, полицейские шарили по дому и чердаку. 

А наш Махар стоял у наших ворот с одним полицейским... 

— Беги, Асият, ищи отца и мать с Толистаном. В наш дом больше не возвращайтесь,уходите к Сафару. Быстрей уходи,— шептал мне Кавказ,— а я попробую отбить Махара. 

Пригнувшись, он побежал вдоль ограды к нашим воротам, где стоял Махар.

IX

 Не помню уж, как отыскались Нафиса и Ахмед. Опять помогли мне люди... Три дняпрятались мы у старика Мисрали. Он был когда-то среди тех сильных пяти парней, чтовместе с Ахмедом решили построить аул Токяль в память о своих убитых родных. 

Ни о Кавказе, ни о Махаре мы ничего толком не разузнали. Кто говорил, что онискрылись, кто заверял, что их, раненых, все же схватили полицейские, а кто нашептывал,что на конвой полицейских напали хаджараты — недовольные властью люди, отбилиКавказа и Махара и забрали с собой в леса. 

Как бы там ни было, а все эти вести были одна другой печальнее. И на четвертый день,когда в селении все поутихло, я надумала пойти к Сафару. Надеялась, может, он хоть что-нибудь да узнает. 

Нафиса с Толистанчиком и Ахмед остались в доме Мисрали.Ахмед и Мисрали уговорили меня переодеться в мужскую одежду, нашлась у старика ичеркеска сына, и папаха, и пояс — все как надо. 

— Мало ли кто бродит теперь по дорогам, дочка,— сказал Мисрали.— Я тебя провожу кСафару. 

Смуглолицый, живой Мисрали зашагал так быстро, что я едва поспевала за ним. За ауломон свернул с дороги направо и, щурясь на солнце, сказал: 

Весна-то пришла ранняя, видно, и дальше пора будет хорошая. 

И я подняла глаза к солнцу. Оно, как огромный золотой шар, висело в безоблачном синемнебе. Теплый весенний ветер касался моего лица... Мне стало жарко в непривычноймужской одежде, особенно жгли ноги чувяки из сыромятной кожи. Постояв недолго,старик Мисрали повел меня дальше и остановился у кладбища, обнесенного каменнойоградой. 

- Вот, дочка, та единственная земля, что досталась здесь, на чужбине, нашему народу,—сказал Мисрали и тяжело вздохнул.— Я каждый день прихожу сюда поговорить,посоветоваться с покойниками. Только один аллах знает, слышат ли они мой голос,плачут ли вместе со мной? 

Я не могла оторвать глаз от этого кладбища. И ровные колышки у изголовья могил, ибелоснежные намогильные камни, гладко обтесанное,— все говрило о том, как свято чтутздесь память умерших. Даже сама ограда, и та была без единой трещины, камушек ккамушку. 

— На этом месте расстреляли наших отцов, когда мы хотели вернуться на родину,—вздохнув, Мисрали поглядел на меня.— Тот, кто не видел того кровавого дня, не знает,какое оно бывает, горе... А сколько мук вытерпели наши бедные женщины! Женыпохоронили своих мужей, а девушкам приходилось выходить замуж за турков, на которыхраньше они и глядеть не хотели.Жизнь она жизнь, куда от нее денешься? Хотели мы того — не хотели, а кровь нашасмешалась с чужой кровью, и в душах наших все перемешалось. Сейчас многие рвутсявернуться на родину. А я не могу покинуть наших покойников. Кому я оставлю этимогилы? И с кем останутся дети наших сестер, повыходивших замуж за турок? Нет,дочка, живой или мертвый, я ни на шаг не уйду от этого кладбища, где лежит мой отец...Пойдем, я и так разболтался, время идет. 

Старик Мисрали отошел от ограды, а я не могла двинуться с места. 

Мне вспомнилась могила несчастной моей матери, вспомнилось, как я в слезахпрощалась с ней, когда уводил меня на чужбину обманутый мой отец. Э, Мисрали,Мисрали, да знал ли он, как разбередил мою душу! Правду он говорил — нельзяоставлять могилы отца и матери. Отец мой лежал в чужой холодной земле, на окраинеселения Джамагат, где похоронил его добрый Сафар. А могила моей несчастной материбыла там, у нас на Кавказе. Горсть земли в маленьком платке — вот и все, что осталосьмне в память о матери. Горсть земли, которую вынул Сафар из кармана у моего отца,когда обряжали покойника в последний путь. Сафар понял, что было завязано в томплатке, и молча передал мне. С той минуты она всегда была у меня на груди, эта горстьземли с могилы моей матери... «А где же меня похоронят?—думала я.— Что же мне,горемычной, выбрать?»

 Не было у меня места ни на кладбище, ни на белом свете. 

Но я поняла, что должна была жить, чтобы мстить убийцам за всех замученных и убитых.Нельзя ходить убийцам по той же земле, где лежат загубленные ими люди, нельзя, чтоб инас, и этих убийц согревало одно и то же солнце! Правильно Махар говорил, месть — неместь, если мстишь только за родную кровь. Бедные сироты, бедные дети, Измаил иГюльзара, кто же за них отомстит убийцам? Правильно говорил Махар, что засправедливость и правду надо весь народ поднимать, как это сделал в России Ленин. 

И все же я гордилась Кавказом за то, что он отправил на тот свет подлеца Аслямбека.Хоть одним негодяем на этой земле стало меньше. И не оставила мысли убить Халдунбея, чтобы он больше не мог надругаться над честью таких же, как я, беззащитныхдевушек, чтобы он не мог держать весь огромный город Трабзон в своем кулаке... 

МЕСТЬ

I

 Во двор к Сафару мы со стариком Мисрали вошли на закате. Первой нам встретиласьНази. У ворот она вытряхивала золу из старого ведра. Мне сразу бросилось в глаза, чтоНази похудела, лицо у нее было хмурое. 

Я подбежала обнять мою названую сестру, протянула к ней руки, а она в страхе уронилаведро и с криком: «Ой, мама!» — убежала во двор. 

И тут же послышались вопли ее матери Байдымат. Взывая о помощи, она выскочила заворота со своим огромным серым псом. 

— Сту, сту, сту! — стала натравливать его Байдымат.Мы со стариком Мисрали оторопели. Пес с громким лаем рвался к нам, а Мисралиотбивался от него палкой. Наконец старик выбился из сил и крикнул Байдымат: 

— Да где у вас совесть, добрые люди! Или вы не мусульмане? За что травите нассобакой? 

То ли на крик Мисрали, то ли на лай из ворот вышел старый Хиса и отогнал собаку. 

— Кто вы такие? — спросил Хиса, не узнавая меня. 

А у ворот с грозным видом стояла Байдымат, обняв Нази. Рядом с ними настороже сиделпес. 

— Неужели ты не узнаешь меня, Хиса? — в отчаянии закричала я старику. 

Удивленный Хиса пожал плечами и взглянул на Мисрали. 

— Скажи, твой парень придурок, что ли? 

Наконец Мисрали догадался, в чем дело. 

— Да ведь это же Асият, Асяят, неужели не узнаете? Просто она в мужской одежде! 

— Асият, Асият! — разом крикнули Байдымат и Нази и кинулись ко мне. 

Пес, будто тоже разобравшись, в чем дело, виновато отошел в сторону и поджал хвост. 

Нас повели в дом, и пока Мисрали рассказывал, что случилось с нашей семьей, япопросила у Нази платье — переодеться. Мне хотелось вернуть Мисрали вещи его сына. 

— Нет, нет,— остановил меня Мисрали,— ходи так, пока не пройдет горячка. Потомотдашь, куда это денется? 

Мисрали пробыл недолго, он беспокоился о своей семье, то и дело вспоминал Ахмеда иНафису с маленьким Толистаном. 

— Жалко, что придется уйти, не увидав Сафара,— вздохнул Мисрали.— Когда онвернется?Байдымат и Нази заплакали, а старый Хиса тяжело вздохнул: 

— Угнали в тюрьму нашего Сафара. Неделю как угнали. Вот так же нагрянули и взялипятерых... 

— За что же? — сокрушенно покачал головой Мисрали. 

— Да мало ли за что сейчас хватают? — Искали оружие, бумаги, кричали, что онкоммунист. Поди узнай, где он теперь...— вздыхал старый Хиса. 

Я обняла Нази и тоже заплакала. 

— Да перестаньте плакать,— глухо проговорил старый Хиса.— На все воля аллаха, отсвоей судьбы никуда не денешься. 

— Да, у вас свое горе,— вздохнул Мисрали и поглядел на меня.— Не обижайтесь, ноуведу Асият обратно, будь что будет... У вас свои заботы. 

— Нет, нет,— закричала Байдымат, положив руку мне на плечо, чего это ты надумал? Дняне было, чтобы наш Сафар не вспоминал об Асият. Пока у вас там все не успокоится,Асият будет жить здесь, а ты устрой Нафису и Ахмеда в безопасное место. Как-нибудьпроживем, будем надеяться на лучшее, глядишь, и наших арестованных выпустят. Вместелюди всегда надеются, а поодиночке — горюют. 

Старый Хиса согласно кивал, пока говорила Байдымат,— и Мисрали, попрощавшись снами, ушел. 

II

Три дня я прожила в осиротевшем доме Сафара, и никаких вестей о хозяине не было. Содня ареста Сафара семья совсем обнищала: единственную кормилицу корову, и ту угналиполицейские. Если б не привел к ним сосед козу, могли бы умереть голодной смертью.Только и спасала нас коза. Бывало, бросим горстку муки в это козье молоко и пьемпонемногу. О том, чтоб месить тесто и печь чуреки, и думать не приходилось. За столом яготова была провалиться сквозь землю. 

А как услышу лай собаки — бегу к двери, думаю: может, Кавказ за мной пришел? Но онем не было никаких вестей. 

На четвертый день моих мук в этом нищем доме на улице раздался зычный голосглашатая: 

— Правоверные, слушайте! Сегодня в полуденный намаз эфенди всех зовет на площадь умечети, всех до одного, и тех, кто в папахах, и тех, кто в платках! Из вилайета пришлописьмо! Из вилайета пришло письмо! 

Глашатай беспрестанно выкрикивал одно и то же, переходя из улицы в улицу. И народ слюбопытством поглядывал в сторону мечети. Только муазин показался на минарете —все повалили на площадь к мечети. Мы тоже собрались и пошли. 

На куполе мечети сверкал в лучах солнца белый полумесяц. На площади было полно попраздничному приодетого народу. В середине стояли эфенди, муазин, староста аула и ещенесколько человек 

Маленький, худощавый эфенди был весь в черном облачении, только редкая козлинаябородка белела у него на груди. Он кашлянул в кулак и повел свою речь, глядя в толпу: 

- Люди, джамагат! Мусульмане, почитающие веру ислама! Когда всемогущий аллахсотворил этот мир, он разделил его на две части: одну половину отдал правоверным, а другую — гяурам, которые по воле шайтанов появились на свет... 

Народ на площади помалкивал. Видно, все привыкли к велеречивому эфенди и ждали,пока он отговорится и приступит к главному. 

— Мусульмане! Вы знаете, как жестоко поступили с нами гяуры, изгнав из родных мест,заставив скитаться по свету. Но слава аллаху, он приютил вас на мусульманской земле,—взвивался к сверкающему полумесяцу гнусавый голос маленького эфенди. Наконец,передохнув, он приступил к делу: 

— Слушайте, мусульмане, слушайте! Вот письмо из Трабзонского вилайета! 

Толпа заволновалась, будто ветер прошел по ней. Сотни глаз жадно впились в черногоэфенди. А он, взяв большую бумагу из рук муазина, заглянул в нее и застенал: 

— Мусульмане, желанные сердцу аллаха! Недавно в абазинском ауле Токяль властипоймали гяура-коммуниста, да пусть разнесется весть о нем по ту сторону подушки! 

В толпе зашептались. Слова «по ту сторону подушки» были самым страшнымпроклятием. Их говорили, когда желали человеку испытать на том свете все семь круговада. 

Эфенди молча поднял руку, призывая к порядку, и, дождавшись тишины, вовсюраспустил свою глотку. Он до всех мелочей рассказал, и как изловили «гяуракоммуниста», и как, помогая гяуру, абазинец Кавказ убил кинжалом знатного князяАслямбека. Помянув Кавказа, гнусавый эфенди тоже пожелал ему очутиться «по тусторону подушки», а поведав, что домочадцы абазинца Кавказа скрылись от полицейских,он отправил «по сторону ту подушки» и все наше семейство. 

Тут эфенди умолк, пристально вглядываясь в сотню испуганных лиц, словно хотел влезтьв душу каждому. Я поневоле сжалась в комок и опустила голову, стоя за спиной старогоХbсы. 

Но эфенди и не думал отпускать народ по домам. 

— Правоверные, но это еще не все! — снова заговорил он.— В доме, где прятался гяур-коммунист, да разнесется весть о нем по ту сторону подушки, в сундуке с женскойодеждой власти нашли гяурский китап. Гяурские слова написаны в нем гяурской водой!Вопреки запрету самого аллаха и его пророка в китапе нарисованы люди, звери ирастения! Да как же могли забыть правоверные, что в судный день все нарисованныеживые создания придут к тому, кто их намалевал, и потребуют отдать душу! Где жевозьмет мусульманин душу, если она принадлежит всемогущему аллаху?! Придетсягореть несчастному в вечном огне ада! 

Эфенди снова умолк. 

Над головами людей вовсю жарило солнце. Знойный ветер трепал козлиную бороденкучерного сухопарого эфенди. Увидев на лицах людей любопытство, эфенди сновазаголосил: 

— На нашей земле, освященной лучом полумесяца, нет места гяурским китапам! Дом,где лежал гяурский китап, да разнесется и о нем весть по ту сторону подушки, подожгли.Всем полицейским, которым пришлось брать его в руки, семь раз обмыли руки святойводой и семь раз обсушили в пламени! А теперь, правоверные, нам придется делатькурман, чтобы впредь нечисть не оскверняла наши дома и души. 

Эфенди еще долго призывал мусульман к благочестию, потом говорил староста и ещекто-то... 

Но до меня уже ничего не доходило. 

Мысли мои были далеко — у моего разоренного очага, у моего сожженного дома. Ожилов памяти, сколько же сил вложили добрые люди в мой дом! Сил не жалея, старалисьпоскорее его выстроить, каждый камень в нем был на вес золота, каждый камень былположен с душой... 

Где вы, добрые люди, где теплые слова, вложенные в камни этого дома? Все огонь унес,все в пламени погибло...Да почему же аллах так устроил на земле, что горе и беда по пятам ходят лишь забедняками! В адском пламени рождается бедняк, с гневным пламенем в сердце тянет онсвою лямку, в адском пламени сгорает. 

Вся жизнь бедняка — сплошной пожар. Кто покрепче душой — закалится в огне, а ктопослабее — мигом сгорит, как сухая солома. 

Думы подхватили меня... Хоть бы что-нибудь оставили мне — так нет! Все отнялипроклятые! И мужа не было рядом — пропал неведомо куда: то ли на воле еще был, то лисидел за решеткой. И сынок-несмышленыш скрывался в темном подвале с родными —Ахмедом и Нафисой: прятался от людей, будто украл что или кого зарезал. Даже азбукумою — память о любимом учителе Толистане и ту я навеки потеряла, и ту испоганили. 

А что же мы-то плохого сделали? Приютили хорошего человека да выдали по заслугамдоносчику и подлецу. 

Да, я тогда уже начала кое-что понимать. Начала понимать, что к чему в этом адскоммире. Не верила я больше ни князьям, ни слугам аллаха. 

— Пойдем домой, Асият,— оторвал меня от тяжких раздумий тихий голос Нази. 

Я вздрогнула, оглянулась вокруг: на площади почти никого не было. 

Когда мы шли домой, разморенный жарой Хиса едва поспевал за нами. Дома, снимаячеркеску, он завздыхал: 

— Субханалах, субханалах! Знай они, что у нас в доме висит русская сабля казака Устима,всем нам несдобровать. Наплели бы, что русской саблей я собираюсь рубить мусульман,верно, Асият? 

— Ну, саблю кто отличит от сабли,— это тебе не китап,— улыбнулась мне Нази.

III

 «Тот, кто с утра споткнется, будет спотыкаться до вечера»,— говорят в народе. Такполучилось и с обнищавшей семьей Сафара.

 Как велел эфенди у мечети, в каждом доме стали резать курман. Кто барана режет, ктоовцу, кто козу. У кого скота нет — птицу режут. «Пусть аллах отведет от нас нечистьгяуров»! — слышалось во всех дворах целых три дня, пока не вышел срок курмана.Запуганные, темные люди болтали всякие небылицы. 

Помню, к Байдымат забежала ошалелая соседка. 

— Ты знаешь, что случилось с теми людьми, которые трогали гяурский китап? —захлебываясь, говорила она.— На кончиках пальцев у них выросли свиные головы!Пробовали отрезать — хоть бы что! Тут же снова выросли, да в два раза больше! Бедныезапти, наверно, умрут отгоря! 

Когда женщина понесла эту чушь по другим дворам, Байдымат погладила меня поволосам и взяла мои руки в свои. 

- Пусть все эти болтуны для тебя станут курманом, душа моя. Посмотри-ка, какие, нежныеу тебя руки, а лицо какое красивое! Им такого и во сне не увидеть. Знали бы они, скольколет ты держала в своих руках этот китап! Хотела бы я увидеть, какие у них будут рожи,—утешала меня Байдымат. И, глядя на дверь, за которой только что скрылась ее соседка, всердцах сказала: — Чтоб на ваших плечах выросли свиные головы! 

А старый Хиса, тот и вовсе никого не хотел слушать. И один во всем селении не сталрезать курман. Не знаю, как дознался об этом черный эфенди, а только не третий денькурмана он появился у ворот и окликнул Хису. По обычаю эфенди повел речь о том о сем,как дела, как здоровье, а потом спросил: 

— А ты что же, Хиса, не режешь курман? Ты разве не слышал о нашем горе? 

— У кого есть скот на курман, тот еще не хлебнул горя,— ответил Хиса. 

— Да я же не о скоте говорю,— прикинулся эфенди, будто не понял слов Хисы, и ушелнедовольный. 

В тот же вечер в дом с криком ворвались близнецы Хасан и Хусейн, сыновья Сафара. 

— Ой, наша козочка умирает! 

Хиса мигом выбежал на улицу, мы, напуганные, вылетели за ним. Наша беленькая козавытянулась у ворот. Живот у нее был вспорот, из раны сочилась кровь. Но коза ещедышала, даже приподнимала голову. 

Дети, Хасан и Хусейн, с надеждой смотрели на своего деда, будто он мог сотворить чудо.Вместе с этой козой у детей отнимали последний глоток молока. 

— Придется, прирезать,— только и смог сказать старый Хиса и вытащил свой кинжал. 

Мальчики закричали в голос, обхватив колени Байдымат. На лицах у них был ужас... 

— Кто-то зарезал нашу козу, кто — одному аллаху ведомо,— сказал старый Хисазадумчиво. 

Я ни на миг не сомневалась, что это дело рук черного эфенди. И точно, наутро по всемуаулу разнеслась новая весть: «Аллах разгневался за то, что он не стал резать курман,аллах наказал Хису...» 

Байдымат пополам со слезами приготовила мясо, но никто из нас не мог взять в рот никусочка. А вкус мяса в этой семье уже давным-давно забыли... 

Тут я не выдержала, собралась, попрощалась и, сказав, что пойду искать Кавказа, побрелапо дороге, ведущей в Трабзон. Шла я сама не своя, не зная, куда и зачем. Куда мне былоидти? К кому?.. Просто брела по проселочной дороге. Был ясный день, светило солнце,кругом было тихо. И вдруг налетел сильный ветер, поднял пыль и вместе с ней взметнули понес какой-то сухой листок. Пронесся ветер, и снова все утихло. А этот сухой листокне выходил у меня из головы: почему подхватило лишь этот листок, куда его понесло? Дочего же похожей на тот ветер показалась мне жизнь. Подхватит, взметнет, погонит, куда ейвздумается. И никому нет до этого дела, хоть ты лопни, хоть разорвись!.. 

Только я так подумала, и мне стало стыдно. Я и сейчас стыжусь тех своих мыслей. Какгорько я тогда ошибалась. Разве можно забыть, сколько добрых рук тянулось ко мне,чтобы вырвать из вихря несчастий, чтобы не дать ему унести меня куда вздумается.Всюду рядом со мной были люди, всюду были верные друзья. Они и рады бы поделитьсясо мной и хлебом, и счастьем, но где же им было накормить меня досыта, когда у них нехватало хлеба? Где же им было меня осчастливить, когда сами они жили в муках дабедах? А я с благодарностью принимала от них последний кусок хлеба и безропотноразделяла с ними их муки и беды. Да разве только для того я на свет родилась? 

Нет, нет, думала я, жизнь быстро проходит, и надо успеть хоть как-то помочь беднякам.Только бы отыскать Кавказа и Махара! 

IV

Когда я вступила на окраину Трабзона, пекло нестерпимо. Казалось, полыхающий пожарполуденного солнца вот-вот охватит всю необъятную глубь синего неба и станет нечемдышать. Но вдруг откуда-то пахнул ветерок, потянуло прохладой, свежестью, запахомвлажной, словно после дождя, травы. Я свернула в тесный проулок, зажатый меж низких,раскаленных солнцем лачуг из серого камня, и вышла на берег моря.

 Бескрайнее море без устали грохотало. Гул начинался где-то далеко-далеко, куда толькохватало глаз, и гнал к берегу седые и злые волны. Они, будто отара напуганных овец,мчались вперед, но высокий прибрежный гранит с воем отшвыривал их обратно. На мигволны отлетали, но тут же с тяжелым гулом снова жадно набрасывались на камень. 

В бессильной ярости море бесилось и рыдало, но равнодушному камню не было до негоникакого дела. 

Я побрела вдоль берега, разглядывая редких прохожих. Увижу впереди мужчину, сердцетак и заколотится,— а вдруг Кавказ?! Увижу двоих — думаю, не Кавказ ли с Махаром?! 

Долго смотрела, как разгружали какой-то большой пароход. Сгорбленные под тяжестьюогромных тюков и ящиков, грузчики на ходу окликали друг друга, то подбадривая, топодгоняя. Но и среди них не было тех, кого я искала. 

И снова я брела вдоль берега, сама не зная куда. Над головой ровными рядами плылажуравлиная стая. Белые журавли перелетали бушующее море. «Может, они летели кмилой моему сердцу речке Инджиг, может, приземлятся возле величавой башни Адиюх?»— думала я, глядя в высокое небо, и мне хотелось рвануться вслед за стаей. 

Я и сама не заметила, как очутилась в узкой, кривой улочке. Вздымая пыль, мимопромчались на лошадях полицейские. Видно, у них было еще одно неотложное, черноедело. Потом меня обогнал разукрашенный фаэтон, а следом за ним всадники, поющиесвадебную песню. У всех были свои заботы и радости, а я брела и брела, петляла потесным проулкам в надежде хоть кого-нибудь из своих встретить... Не верилось мне, нехотелось верить, что ветер жизни подхватит меня и понесет куда попало. Ведь человек жея, в самом деле Человек, а не перекати-поле, и надо жить с пользой, а не просто коптитьнебо. 

Во что бы то ни стало я положила себе отыскать дом слепого Батыра. Он один мог знатьправду о Кавказе и Махаре, он один мог мне помочь. Измученная усталостью, изнемогаяв жаркой мужской одежде, я все-таки шла вперед, и мне за каждым поворотом чудиласьта самая улица Мухамада. Казалось, вот-вот передо мной возникнет смешливая Гайщат, ия скажу ей тихо: «У кого можно купить пятнадцать ножей?» «Пятнадцать ножей в груди уМахара»,— скажет мне Гайщат и настежь откроет дверь, а в комнате встретит меняБатыр. С ним вместе мы отодвинем тяжелый сундук, и в темном подвале увижу я Кавказаи Махара... 

Во власти этих заветных мыслей я снова шла и шла вперед. И вдруг мимо меня проехалкакой-то всадник. Он не скрылся из глаз, как все другие, а, придержав коня, оглянулся.Еще чуть проехал и опять оглянулся.Я вздрогнула под его пытливым взглядом, но тут же сердце мое заколотилось от радости. 

— Али! — закричала я и побежала к нему. 

Да, на мое счастье, это был он, наш балагур Али. Все еще не веря себе, Али глядел наменя во все глаза. 

— Да неужели это ты, Асият? — наконец вымолвил он.— Вот чудеса! Сам не знаю,почему это я обернулся. Думаю, не заблудился ли этот бедный парень? По одежде видно,в диковинку ему город... 

Он спрыгнул с коня и крепко пожал мне руку. 

— Зачем ты пришла сюда, Асият? — спросил меня как-то непривычно строго. 

— Я иду к слепому Батыру,— упавшим голосом ответила я. 

— Нельзя туда заходить. За домом слежка. И отсюда давай-ка побыстрее. Я тихонькопоеду вперед, а ты иди себе за мной как ни в чем не бывало. Поговорим в другом месте. 

Вслед за Али я попала в шумный двор, где гуляла та самая свадьба, что ехала мимо меня. 

Али слез с коня н, держа его за уздечку, остановился под деревом, в сторонке отразноцветной и говорливой толпы гостей. Я подошла к нему и встала рядом. И он, будточитая мои мысли, сказал: 

— Не убивайся, Асият. Кавказ и Махар живы, они в Анкаре, там готовится съездкоммунистов. Работы у них по горло, ты знаешь, как нас сейчас преследуют власти. Номы своего добьемся! Мы соберем наш съезд! Теперь обо мне — меня называют Муридбеком. И говори скорее, без лишних слов, зачем пришла и когда уйдешь обратно, чтоб уменя душа была спокойна. 

Что говорить? Сердце захлестнула радость! Выходит, живы Махар и Кавказ

!Я даже обиделась на добродушного Али. Ему, видите ли, надо, чтобы у него душа быласпокойна. А обо мне он подумал? Да разве за этим я тащилась в такую даль? Что ж, мне исидеть так-то вот сложа руки и ждать, какое еще несчастье на голову свалится? Данеужели Али не понимал, что мое время тоже настало, что мой-то час тоже пробил? Чегоим, коммунистам, от меня таиться? Могли бы и мне доверить какое, хоть пустяковое дело,все бы пошло на пользу. Из маленьких дел большие-то складываются. Ведь принесла ятогда записку слепому Батыру, и сам Али меня посылал, а Махар как нахваливал!..Обидно мне стало, но я ему не подала виду, а только сказала с решимостью: 

— Сейчас, Али, я не домой пойду, а к Хабибе. И весть обо мне ты непременноуслышишь. А когда свидишься с Кавказом, скажи ему так: «Я видел твою Асият в тотдень, когда она несла золотой газырь хозяину». Запомнил, Али? 

Али покосился на меня. 

— Что за газырь? Я ничего не понимаю,— изумился Али и стал теребить густую гривусвоего скакуна. 

— А Кавказ все поймет. Прощай, Али. 

Мне хотелось скорей уйти и, хоть умри — а сделать все, как я задумала. Но Али схватилменя за рукав пропыленной черкески. 

— Постой! Я тебя все равно не отпущу. Выкладывай, что тебе взбрело в голову? 

Сначала я молчала, потом отнекивалась, но Али не отставал от меня. И пришлось все какесть выложить Али. Да что там пришлось! Мне и самой хотелось отвести душу, поведатьродному человеку о том, что мне не давало ни минуты покоя. 

— Я все понимаю,— как-то очень печально сказал балагур Али.— Но обожди, неторопись, надо отдохнуть и поднабраться сил. Вместе с тобой все обмозгуем... 

В тот вечер мы с ним пошли к Хабибе. Али говорил без умолку, вспоминая удивительныеистории. Уходя в полночь, спросил: 

— Асият, не выбросить ли тебе из головы этот золотой газырь? 

Я молча покачала головой. 

— Ну, ладно,— не стал больше спорить со мной Али.— Выспись хорошенько, а завтра язайду за тобой. 

Утром меня разбудил хриплый голос Хабибы: 

— Поднимайся, чуть свет пришли за тобой,— сказала она и вышла за дверь. 

А в каморку ввалился богато разодетый Али, в руках он держал узел из черной материи. 

— Спасибо, что ты сдержал слово, Али,— сказала я тихо. 

— Нет, я тебе теперь не Али, а ты не Асият, запомни,— без тени улыбки ответил он,садясь на почерневший от времени деревянный топчан, 

— Да, да, я забыла, ты Мурид-бек, а я кто теперь? 

- Ты?.. — помедлил Али,— ты теперь Ахмед-бей.Ты поняла? Тьфу ты, запутался! Ты понял, Ахмед-бей? — Он рассмеялся.— А теперьвнимательно слушай. Ты — Ахмед-бей, князь, владелец аула Амасра, смотри не забудь,что Амасра стоит на берегу моря и входит в вилайет Зонгулдак. Ты меня понял, Ахмедбей? 

Я молча кивала. 

— Ну вот, отец твой недавно умер, оставив единственному сыну большое наследство.Денег девать тебе некуда, и вот, узнав, что. Халдун-бей из Трабзона продает свой дворец,ты надумал его купить. Понятно тебе, Ахмед-бей?.. 

— Понятно, понятно, Мурид-бек,— закивала я, не совсем понимая, как этой выдумкеповерить. 

— А если понятно,— Али улыбнулся и бросил мне на колени свой узел,— мигомпереоденься. Князья не ходят в таких лохмотьях. 

Али вышел за дверь, а я развязала узелок. В нем была белоснежная черкеска, сераяпапаха, блестящие сапожки как раз на мою ногу и пояс с кинжалом — все как положеномужчине. Мигом я переоделась и кликнула Али. 

— Ого, да ты и впрямь настоящий князь,— пошутил Али и прошелся вокруг меня.— Атеперь садись и послушай меня, Ахмед-бей, лови каждое слово. Доверяю я тебе оченьсерьезную тайну. Здесь, в Трабзоне, я не зря прохлаждаюсь, меня прислали товарищи.Понимаешь, здесь у нас провал получился, всех коммунистов выдали и упрятали зарешетку. Уцелели лишь те, кого по счастливому случаю не было в городе. Такое жеслучилось в Анатолии и Стамбуле... — Али помолчал и, тяжело вздохнув, продолжалсвой рассказ.— Две недели я, как ищейка, вынюхивал, кто же нас предает. И,представляешь себе, вышел на след этого самого Халдун-бея! Этот грязный пес тайнослужит полиции. У него в подчинении целая свора таких псов, которые рыщут по всемгородам, прикинувшись нищими, каменщиками, бедняками... Сотнями загубленныхжизней расплачивается Халдун-бей за свой роскошный дворец. Наш комитет постановил— убрать эту тварь. Конечно, Асият, убийство — не выход. Убьешь одного, на его местотакой же отыщется. До тех пор пока власть в руках богачей, будут здравствоватьхалдунбеи. И все же наши решили разделаться с этим — слишком много жизнейзагублено, слишком много он знает о тех, кто еще на свободе. Дело это поручили мне...Надо спешить, не то он скроется, заметет следы. Узнал я, что он продает свой дворец... 

Пока Али говорил все это, я сидела, боясь шевельнуть пальцем. Мне вспоминались и мойотец, и Сафар, и несчастные дети Гюльзара с Измаилом, оставленные проклятым Халдунбеем без отца и без матери. А сколько их, таких загубленных жизней, думала я. Алисказал — сотни... Сотни таких убитых, как мой отец, или брошенных за решетку. 

— Наверно, сама судьба свела нас с тобой, Асият, хотя я в судьбу и не верю,— круглоелицо Али вдруг потемнело. 

Могла ли я подумать, что когда-нибудь увижу таким мрачным нашего балагура Али?Видно, у каждого есть своя боль в сердце, только не все умеют ее таить. 

— Али, скажи, а у тебя есть родные? 

Он помолчал немного, словно припоминая что-то. 

— Никого нет у меня. Отца я совсем смутно помню, мать говорила, что он умер. А ее,мою мать, двух сестер и брата турки прирезали в пятнадцатом году в Анатолии. Тогда тамстравливали, как собак, армян и турок. Меня сердобольные люди подобрали и спрятали.Они тоже были турками... Вырастили, дали мне имя Али, с тех пор с этим именем н хожупо свету. А мать меня называла Аршак... 

— Как же так, Али? — смущенно спросила я.— Ты сам говоришь, что турки убили твоихродных и турки же тебя подобрали и вырастили... 

— А что тут непонятного, Асият? Ни один турок-бедняк и пальцем не тронет армянина,хоть они и разной веры. А те турки, что в войсках служили, как стадо баранов,подчинились приказу. Знаешь, войска-то ведь тоже в руках богачей. Тут всем беднякамобъединяться надо, а это тебе не просто — слово сказал, и разом все бедняки на валятсяна богачей. Я и сам недавно стал понимать, что к чему,— с тех пор как в России народвзял власть в свои руки. Вот Махар наш, тот во всем этом здорово разбирается... Ну,поднимайся, Ахмед-бей, пойдем, ты мне по можешь,— Али улыбнулся одними глазами,лицо его по-прежнему было грустным. 

— Пошли, Мурид-бек,— без запинки ответила я, поднимаясь. 

Утро было чудное. В глаза било солнце, во дворе суетилась Хабиба. 

— Куда это вы так рано, дети мои? — спросила она, заметив нас. 

— Тот, кто рано встает, рядом со своей кобылой обязательно жеребенка найдет,— ответилей Али.

— Верно, верно, дети мои, лень и счастье не ходят рядом. Идите, и пусть во всемвам будет удача. 

На этот раз старая Хабиба не болтала без умолку, как прежде, все больше помалкивала, имне показалось, что и у нее случилось несчастье...

 Мы с Али прошли по грязному двору Хабибы и направились прямо к ослепительномудворцу Халдун-бея. Широкие железные ворота намертво были прикованы к железнойкинжально-острой ограде, нечего было и думать пролезть во двор. 

Но Али, к моему удивлению, даже не стал искать лазейку, а смело забарабанил поворотам. Мигом рядом с воротами открылась маленькая железная дверца, и в нейпоказался старик. 

— Кто вам нужен? — спросил он, оглядывая нас с головы до ног. 

— Эй, помалкивай! Гостей не спрашивают, зачем пришли, а приглашают в дом! Халдунбей дома? — раздраженно сказал Али и даже зло сверкнул своими черными навыкатеглазами. 

— Дома, дома,— испуганно закивал старик,— но только что сказать ему, когда спросит,кто пришел? 

— Ступай, скажи, что пришли к нему Мурид-бек и Ахмед-бей! — недолго думая,приказал Али. 

— Сейчас, Мурид-бек, сейчас, Ахмед-бей,— старик поклонился нам поочередно искрылся в маленькой двери, щелкнув запором. 

Волновалась ли я, пока мы с Али поджидали слугу Халдун-бея?! Нет, мне не найтиподходящего слова, чтобы рассказать, что со мной творилось. Меня бросало то в жар, то вхолод, а сердце билось, как птица в силках. Только бы ни взглядом, ни словом не выдатьсебя, только бы выдержать. Самое важное — быть поспокойнее. Не то — всему конец, иотец мой будет вечно стонать неотомщенным в холодной черной земле, и сотни другихсмертей останутся неотомщенными. Надо, надо держать себя в руках! Если вот так, смаху всадить кинжал в живот убийце, он никогда не узнает, за что его покарали. Нет, такнельзя, пусть он знает... 

В железной дверце показался слуга и повел меня и Али по двору. Выложенный белымкамнем двор сиял чистотой, как зеркало. Несколько слуг, громко переговариваясь,чистили лошадей, четверо наводили блеск, поливая камень из больших кумганов. 

Халдун-бей встретил нас на пороге дворца при полном параде. Видно, он собрался куда-то ехать. 

Сердце мое застучало с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвется, все виделось мнекак в тумане. 

— Входите, входите, желанные гости,— радушно сказал Халдун-бей, будто он только иждал нас.— Какие заботы подняли вас с постелей в такую рань? 

— Скажи-ка, с каким гостем хозяину больше хлопот — с утренним или вечерним? —отделался шуткой Али. Сказал он это без тени волнения, словно знал Халдун-бея сто лет. 

— Что правда, то правда,— притворно вздохнул Халдун-бей,— утренний гость торопитсяпо своим делам, посидит и уйдет, а вот вечернему выдай почет сполна. Пожалуйте вкомнаты. 

— Ты, как всегда, правильно рассудил, Халдун-бей,— на ходу продолжал разговор Али.— Долго мы тебя не задержим... 

— Да я пошутил, дорогие гости. Куда нам спешить? Посидим, потолкуем, чаю попьем... 

— Конечно, посидим,— согласился Али.— Ахмед-бей вот приехал издалека, у него к теберазговор, я только его сопровождаю,— добавил он беззаботным тоном, взглянув на меня. 

— Вот оно что! Откуда путь держишь, Ахмед-бей? — дивился Халдун-бей, полоснувменя хитрым взглядом. 

— Из Амасры,— ответила я, опуская глаза. 

— Из Амасры?.. Амасра... — повторил Халдун-бей несколько раз, словно хотелвспомнить что-то.— А где это находится? 

— В вилайете Зонгулдак,— опередил меня Али, боясь, как бы я не перепутала названия. 

— Ах, Зонгулдак! Как же, слышал, слышал... Да, длинная была у тебя дорога, Ахмед-бей. 

Наконец мы вошли в одну из комнат этого огромного дворца. Такое богатство мне и восне никогда не снилось. Я не знала, что бывает у людей такая роскошь. В утреннемсолнце, бьющем в три огромных окна, всеми цветами радуги переливались персидскиековры на полу и на стенах. Чего только не было в этой комнате: и золото, и серебро —всего не упомнишь. 

Халдун-бей усадил нас на мягкую, как пух, широкую тахту. Едва мы сели, двое слугподнесли к тахте столик, уставленный яствами. 

Я растерялась, вспомнилась мне мудрая пословица: «Никогда не ешь хлеб-соль у врагасвоего». А не возьми я в рот куска, Халдун-бей может заподозрить неладное. И хуже того,хозяин стал разливать по бокалам араку. Я в отчаянии покосилась на Али, но тот ибровью не повел. Подняли бокалы, чокнулись, пришлось и мне для отвода глаз чокнуться.Но пить я не стала, поставила свой бокал. 

— Эй, куда это годится? — недовольно сказал Халдун-бей, пронзая меня взглядом.— Тыобижаешь хозяина.— Уродливый шрам на его щеке побагровел. 

Видно, в такие опасные минуты сама судьба приходит на помощь. И как только я нашласьс ответом! 

— Не гневайся, Халдун-бей, пойми, нет тут моей вины. Умирая, отец наказал мне небрать в рот спиртного. Разве могу я нарушить запрет отца? 

— Надо же, каким строгим был твой отец,— проговорил Халдун-бей сочувственно.—Давно ли он умер? 

— Недавно умер, царство ему небесное,— подал голос Али.— Оставил свое наследствовот этому юнцу,— сказал он, поглядев на меня.— Они с матерью хотят перебраться вТрабзон, здесь есть у них близкие родственники. 

— Так вот в чем дело,— оживился Халдун-бей.— Верно, вы пришли посмотреть мойдомишко? — противно хихикнул он.— Что ж, я не против, давайте сначала я покажу вамтовар лицом, потом поторгуемся. 

Халдун-бей поднялся и повел нас по всем комнатам. Он расхваливал каждую, а мы с Алисогласно поддакивали ему. 

Уж я и не помню теперь, что там он показывал, что говорил. Я шагала рядом с Али точново сне, и мне казалось, что вот-вот во мне все надорвется и я упаду на пол. 

А Халдун-бей, закончив обход дворца, вышел во двор и завел нас в длинное, вытянутое,как сарай, помещение со стеклянным потолком и стеклянными стенами. В нем ряд к рядустояли яблони с тяжелыми спелыми плодами. Это было какое-то чудо. Там, за стенами, водворе на яблонях только-только появились завязи, а здесь ветки ломились от спелыхяблок, желтых, с розовыми бочками. 

С этой оранжереей больше всего жаль расставаться,— поочередно взглянув на нас, сказалХалдун-бей.— Мой бедный отец любил это дело. Зимой и летом здесь зреют яблоки.Сторгуемся — открою секрет, как за этим садом ухаживать. 

— Вот уж где рай-то! — сказал с улыбкой Али. Он сорвал яблоко и откусил.— Как тысмотришь на это дело, Ахмед-бей? 

— Рай, истинно рай здесь,— кивала я и вдруг заметила в углу, под развесистой яблоней,столик с шахматами. Неподалеку от столика стояли два стула. 

— О, да здесь и в шахматы можно поиграть,— сказала я громко и устремилась к столику. 

— Вот счастье-то! — Халдун-бей пошел за мной следом.— Люблю шахматы, а сыгратьиной раз и не с кем. Друзья у меня все больше карты предпочитают. Сыграем? 

— Сыграем,— сказала я и посмотрела ему в глаза.Пока Халдун-бей ставил стулья, я успела сунуть в карман черного короля.Халдун-бей уселся и тотчас это заметил. — Куда же запропастился король? Я точно помню, вчера он еще был на месте,—забеспокоился он, заглядывая под стол. 

— Потом найдешь,— сказала я,— обойдемся вот этим... . 

Я достала золотой газырь ипоставила на шахматную доску. 

Халдун-бей некоторое время молча глядел на газырь, потом, исподлобья взглянув наменя, взял газырь в руки. 

— Откуда у тебя этот газырь, Ахмед-бей? — спросил он, стараясь что-то припомнить. 

— О, это длинная история,— махнула я рукой, стараясь говорить спокойнее,— всего нерасскажешь. Тут, понимаешь, такое дело. Я полюбил одну девушку, не нашу — изпришельцев. А она дала мне этот газырь и сказала: «Буду твоей при одном условии, еслинайдешь хозяина этого золотого газыря и отомстишь за пролитую им безвинную кровь".Халдун-бей вскочил, выхватил кинжал. 

— Я покажу тебе, щенок! 

Вскочила и я, вытаскивая кинжал и отбегая подальше. Али, готовый вмиг броситься наХалдун-бея, стоял за деревом. 

Стараясь отойти как можно дальше от моего врага, я побежала, петляя между яблонями.Халдуя-бей гнался за мной. Наконец мне удалось отбежать подальше, и я, как это делалКавказ, метнула кинжал. Со свистом он вонзился в грудь Халдун-бея. 

В тот же миг я, вздохнув свободно, сорвала с головы папаху. А враг мой был еще жив.Шатаясь, с кинжалом в руке, он приближался ко мне... И все же в двух шагах от меня онрухнул, глаза его закатились, шрам на щеке вздулся. 

Я не могла оторвать от него взгляда, стояла в оцепенении. 

— Бежим! Быстрее! — потащил меня Али меж деревьями, схватив за руку. 

Мы выбрались во двор, стараясь ничем не выдать себя. Навстречу нам попались слуги,которые шли в оранжерею. И мы что было сил побежали к воротам, надеясь выскочить,пока они не заметят мертвого Халдун-бея. 

Но вслед нам уже неслись крики. 

— Беги, Асият, я их задержу,— крикнул Али и стал отставать от меня. 

И я рванулась к воротам, но тут и прогремел выстрел. Али упал... И я вернулась к нему.Али умер у меня на глазах, прошептав какое-то непонятное мне слово. Может, он звалсвою мать, которую прирезали одурманенные богачами мусульмане? Кого же, как неродную мать, вспоминает человек перед смертью?.. Все поплыло у меня перед глазами, ия потеряла сознание. 

V

Очнулась я в одиночной тюремной камере. Хлебнула я здесь лиха. И били меня нещадно,и вгоняли под ногги иголки. Все я стерпела, лучшего и не ждала: тюрьма есть тюрьма... 

Своим истязателям я с первого слова призналась в убийстве. Убила, мол, Халдун-бея,мстя за кровь своего отца. Сказала даже, что встреться мне на пути еще один такойХалдун-бей, и в него всадила бы кинжал без раздумий. 

Ясное дело, я умолчала о преданных Халдун-беем коммунистах, наплела, будто Алипросто встретился мне по дороге, а кто этот прохожий — мне неизвестно. 

А о себе я ни слова не утаила, все сказала как есть, такая-то, мол, я и такая, откудаприехала, откуда пришла. 

И странное дело! Мои мучители тут же вроде бы и забыли о том, что я совершилаубийство. 

На несколько дней оставили меня в покое, а потом вызвали из камеры и привели в какую-то еще огромную полутемную комнату. 

За длинным столом восседал кадий в белоснежной чалме. Поодаль от него сидел какой-томужчина с калямом в руке, видно, он должен был записывать наш разговор. 

Кадий с притворной улыбкой поднялся мне навстречу и усадил напротив себя. Делатьнечего, я подчинилась, села, опустив голову. Мне и смотреть-то на него было тошно, не точто с ним разговаривать. Сколько же можно! Никак не уймутся, и всякий раз меняются,точь-в-точь оборотни: то с криком и руганью допрашивают, то лезут в душу со своейжалостью. 

Вот и сегодня кадий смотрел скорбно — поди разбери его, то ли сначала ударит, а потомпожалеет, то ли, наоборот, сначала пожалеет, а потом уж возьмет свое... 

— Как здоровье, дитя мое? — спросил кадий, сочувственно вздыхая. 

— Здорова,— только и ответила я, хотя голова моя трещала от боли. 

— Слава всевышнему! Мне поручили поговорить с тобой, и я по твоему делу советовалсяс самим аллахом. Конечно, ты совершила убийство. Но убийство из мести за кровь нетакой уж великий грех. Случаются на свете дела и пострашнее... 

Когда я услышала эти слова, сердце мое зашлось в тревоге. Что же еще случилось?! Скем, с Кавказом? С Толистаном или Ахмедом?.. Этот кадий говорил таким загробнымголосом, что можно было с ума сойти. 

— Если ты истинный мусульманин, не терзай душу, не тяни, говори, что еще стряслось?!— закричала я на всю комнату. 

— Успокойся, дочь моя, успокойся. Аллах простит того, кто покается. А ты, вижу я, ужеготова просить прощения у всевышнего,— сказал кадий, закатывая свои глаза к низкомупотолку. Потом холеная рука его потянулась к маленькому колокольчику, лежащему настоле, и в комнате раздался резкий звон. 

И тут же скрипнула дверь, и я оглянулась. 

Какой-то мужчина с подносом на вытянутых руках медленно приближался к столу. Кадийвзмахом подал мужчине знак, чтобы тот положил свою таинственную ношу на стол рядомс ним. Потом кадий поднялся и, не сводя с меня зло прищуренных глаз, сказал: 

— Каждый, кто считает себя мусульманином, должен произнести иман. 

— Ляиляхаильаллах! — сказали трое мужчин. Повторила за ними и я. 

Кадий взглянул на меня, и я не выдержала его притворно-скорбного взгляда, опустилаголову. «Да не тяни же ты, не тяни за душу»,— вертелось у меня на языке. Но кадий этот,видно, вконец решил извести меня. Так мы молчали долгое время. 

— Дитя мое,— наконец изрек он все так же скорбно,— ты должна сейчас отвечать мнеодну правду, не то не избежать тебе кары всевышнего и проклятий всех мусульман.Солжешь — и я ничем не смогу облегчить твою участь. Клянись Кораном, что скажешьтолько правду.

— Клянусь Кораном, скажу только правду,— поклялась я, в надежде, что наконец-тоузнаю, в чем дело. 

Кадий обвел взглядом всех поочередно, взял карандаш и стал им приподнимать белуюкисею, которая прикрывала поднос.Т

ак вот где была собака зарыта! Под кисеей лежала моя русская азбука. Не помня себявскочила я и хотела схватить ее, но тут же меня отбросили назад чьи-то цепкие руки. И язарыдала от бессилия и обиды. 

— Успокойся, успокойся, дитя мое,— снова завел свою песню кадий.— Нечего испрашивать, эта книга принадлежит тебе, а вот ответь мне, откуда она у тебя? 

— Мне дал ее Толистан,— ответила я. 

— Толистан?.. — переспросил кадий и покосился на мужчину.

— Кто он такой, этотТолистан, где живет?.. 

Я отвечала на все расспросы кадия, а тот, с калямом в руке, все-все записывал.Наконец кадий унялся и стал кончиком карандаша открывать одну за другой страницымоей азбуки. 

— Субханаллах, субханаллах,— приговаривал он.— Всевышний, прости эту грешницу, еезаразили гяуры.— Он перевел взгляд на меня.— Да разве не видишь ты, дитя мое, что всеэти рисунки запрещены аллахом, разве не помнишь ты, что сказано в Коране...

Кадий, как паук, плел и плел свою паутину, а до меня доходили только бессвязные слова:«Коран», «гяуры», «мусульмане». Ожили в памяти самые счастливые деньки моейюности, слышались мне слова незабвенного моего учителя Толистана. Как же хотелосьему научить русскому языку горских детей — и мальчишек, и девочек!.. 

— О, кадий, да снизойдет ко мне твоя милость,— смиренно сказала я. 

— Говори, дитя мое, я тебя слушаю,— ему, видно, по душе пришлись мои слова. 

— Кадий, умоляю тебя, верни мне мой китап... 

Лицо у кадия помертвело, подбородок отвис. Как ошалелый, он уставился на меня,выпучив глаза и потеряв дар речи. Чучело, да и только! Глянула я на него — и не моглаудержаться от смеха, смеялась до слез, не боясь тюремных решеток, не стыдясь стоящихтут же мужчин. 

— Уберите ее,— взъярился кадий, вскакивая. Стул, на котором он восседал, отлетел всторону.— Уберите ее, эту тварь, вскормленную молоком шайтана! 

Меня схватили, связали за спиной руки и толкнули вперед. Мне было больно, но я, покашла до двери, все оглядывалась на кадия и хохотала. 

Через несколько минут за мной с грохотом захлопнулась дверь моей одиночки. Я присела,прислонившись к сырой стене, довольная, что мне все-таки удалось довести кадия добелого каления. 

И тут за сырой стеной глухо зазвучала песня. Я щекой прижалась к стене и, замираясердцем, прислушалась. Субханаллах, субханаллах! Пели по-карачаевски, и как похожбыл голос певца на голос Сафара! 

Не к аллаху в молитве я руки свои простираю. 

Это сердце, тоскуя, к родимому тянется краю.

 Если б руки мои, словно тропы, сквозь годы тянулись, 

В сотый раз бы они на родимую землю вернулись. 

Мой Кавказ, где ты, мой рай земной!

 Резкий окрик прервал песню:

 — Заткни свой рот, собака! 

Послышался шум, удары, и все затихло. 

Собрав последние силы, я запела. Да нет! Голос мой прозвучал как надсадный,отчаянный крик: 

От тебя мое сердце не может на миг отлучиться. 

Днем и ночью скитаюсь, брожу без надежды и крова. 

О тебе мои думы, о тебе мое каждое слово.

 Мой Кавказ, где ты, мой рай земной! 

— Асият, Асият,— снова послышался голос Сафара.Забарабанили в стену. И тут же ворвался ко мне надзиратель, схватил, оттащил насередину камеры. 

— Заткнись, вскормленная молоком шайтана!— закричал он так громко, что его былослышно во всех камерах. 

Затем он наклонился ко мне и шепнул: 

— Да уймись ты... Дело испортишь. У меня есть хорошая весть. 

И он ушел, так ничего и не сказав мне. 

С тех пор прошла не одна ночь, не один день, а я все не знаю, что же собирался мнесказать надзиратель. Но я жду и верю — ведь и его родила женщина... 

А может быть, мне суждено погибнуть в этой тюрьме, так и не увидев светлого дня. И всеравно я ни о чем не жалею. Я мстила Халдун-бею, этой продажной твари, не только закровь отца. Нет, я отомстила за всех коммунистов, которых его соглядатаи упрятали зарешетку, я отомстила за Сафара, за смерть Али, за мать осиротевших турецких детей, заГюльзару и Измаила — за всех, кого еще мог бы загубить Халдун-бей. 

Али говорил, что убийствами несправедливость на земле не изведешь. Конечно, этоправда... Взять, к примеру, того же кровопийцу кадия, чем он лучше разнузданногоХалдун-бея?.. И все-таки я не жалею, что хоть так, как умела, а помогла тем, кто боролсяпротив насилия, тем, кто не щадил своей жизни ради свободы для бедняков... 

Жаль только, мало успела я сделать. Но ничего... Еще живы Махар и Кавказ, живы и текоммунисты, которых мог бы предать Халдун-бей. Они все равно будут бороться... 

VI

В мою темную одиночку иногда пробивается свет то луны, то солнца. Удивляюсь, как этоони умудряются проникнуть ко мне через зарешеченное маленькое оконце подпотолком?.. Сама жизнь, что кипит за тяжелыми тюремными стенами, посылает мне их. 

VII

Да, все же я живу... Сегодня меня вывели на прогулку, а в тюремном дворе ветер бросилмне под ноги лист с какого-то дерева, зеленеющего по ту сторону высокой тюремнойограды. Я нагнулась, схватила лист, принесла его в камеру. Надзиратель мой ничего несказал... 

VIII

Да, конечно, живу я, живу! Сырая вода, которую мне приносят, откуда она берется? Изземли. Земля не жалеет ее для меня, будто знает, что это приносит мне радость... 

IX

В своей косе я заметила длинный седой волос. Как похож он на мой путь в эту тюрьму... 

X

Сегодня случилось чудо. У моего оконца, за грязным стеклом, щебетала птица. Я ейзавидовала... 

XI

Вчера меня снова таскали к тому самому кадию. Он кричал: 

— Говори, кем доводится твой Толистан Ленину?.. 

— Их родила одна мать,— я снова рассмеялась ему в лицо.

XII

 Иной раз мне кажется, что эти тяжелые тюремные стены вот-вот оживут — в нихбеспрестанно бьются людские сердца. Камни, камни, хоть бы вы ожили, хоть быосвободили своих узников...

XIII

Снился мне мой маленький Толистан. Где он, сынок мой? И насмотреться на него не далимне вдоволь, и материнской отрады лишили... И Нурхан я видела с цветами в руках. Таки ушла она, не подарив мне ни одного цветка... 

XIV

Любопытно все-таки смотреть на этого кадия! Ему мнится, что он хозяин всего белогосвета, а я у него всего-навсего снимаю угол. Только и слышишь: «Не скажешь — убью,скажешь — дарую жизнь...» Смешно... 

А сегодня он меня удивил не на шутку. 

— Говори, ты знала Мустафу Субхи? 

— Да в жизни я его не знала,— ответила я, да разве он может поверить. Всю жизньпривык кривить душой... 

— Конечно, ты тоже не знала, кто убил Мустафу Субхи? — с ехидной улыбкой спросилон. 

— Не знаю. 

— А если не знала, зачем же ты убила Халдун-бея? 

Меня будто громом ударило. Так вот оно что! Выходит, и к этой кровавой расправе успелприложить Халдун-беЙ свою грязную руку? Жалко, как жалко, что долгой была моядорога к нему во дворец...

 Взглянув на кадия, я во весь голос проговорила слова, которые мне запомнились, когда унас в Токяле был Махар: 

Пятнадцать ран в груди моей, 

пятнадцать ножей по рукоять 

вошли в мою грудь и ранят.

 Но бьется, бьется сердце 

и биться не перестанет! 

— Торопливость всегда вредит,— сказал, не моргнув глазом, кадий.— Хорошо, что я неказнил тебя сразу. Теперь-то ты выдала себя с головой. Надеюсь, не будешь скрывать, чтона убийство Халдун-бея подбил тебя коммунист Назым Хикмет. Иди, а мы потянем за этунитку. 

Назым Хикмет?.. Я никогда не слышала такого имени. Махар говорил, что плач поубитым сложил Нуреддин Эшфак. 

XV

Мне вспомнилось, что говорил мне Али о гибели своей матери, сестер и братьев. Онсказал: «В те страшные дни в наших краях было только три цвета: красный — цвет крови,черный — цвет смерти и прозрачные горькие слезы на глазах уцелевших сирот». Зачеммиру эти цвета? 

XVI

Солнце так и рвется в мою одиночку. По-моему, это весеннее, жаркое солнце. Я долгогрела ладонь под тонким его лучом, и мне чудилось, что в руки мои просится самосчастье. И голову не так сильно ломит, а то просто невыносимая была мука. 

XVII

Последнее время часто вижу во сне покойного моего отца. Проснусь — и тут же достануплаток с горсткой родной земли. Чудом он уцелел после всех мук и допросов у меня нагруди. Горсть земли... Смешанная с моими слезами, она затвердела, как камень. Прижмуего к щеке — и теплей мне в холодной, сырой одиночке. Удивляюсь, то ли я согреваю егосвоим дыханием, то ли в нем самом есть какая-то таинственная сила? И сердце у менябьется ровнее, и хочется жить... Так уж, видно, душа у человека устроена. Какой бы нибыла огромной чужбина, а все одно она не больше горстки родной земли... 

...Так кончался последний листок третьего талисмана. Все кончилось... Нурхан бережноположила его сверху других пожелтевших листков. Но в комнате еще долго-долго стоялатяжелая, выжидающая тишина. Никто не хотел верить, что там, в этой тонкой стопкелистков, исписанных бисерным почерком, нет больше ни слова о судьбе моей матери.Долговязый Хаджибекир с затаенной обидой глядел на Нурхан, словно бы сомневаясь, непропустила ли она чего. Огромные, блестящие от слез и растерянные глаза Тимынеотрывно смотрели на меня, а лицо учительницы Нурхан было каменно-неподвижным.Взгляд ее потух, как это бывает после внезапного потрясения, она, по-моему, и хотела быслезами облегчить душу, да не могла. Только рука Нурхан, сжатая в кулак, выдавала, что сней творилось... 

Молчание нарушил учитель Толистан: 

— Душа моя, Асият, ты слышишь? Твой сын растет на свободной родной земле. Друзьятвои выполнили анамат,— тихо проговорил он и повернулся ко мне.— И ты, Толистан,обязан быть мужественным и честным, похожим на нашу Асият. Я верю, она там, начужбине, стала настоящей коммунисткой... 

С тех пор прошло много лет. Меня вырастили и выучили, сделали человеком... 

Учителя Толистана мы хоронили всем аулом после войны, а строгая наша Нурхан изадорная веселая Тима погибли на фронте. 

Скоро мне стукнет шестьдесят. Немало я повидал на своем веку, а все равно не было вмоей жизни часа, чтоб не думал я о матери, не было дня без надежды узнать хоть что-нибудь о ее судьбе. 

Как одержимый я искал встреч с людьми, побывавшими в Турции, расспрашивалкаждого, но все понапрасну: о ней никто ничего не знал. 

В сорок четвертом, в Болгарии, случайно мне встретился турецкий коммунист Сулейман.Он хорошо говорил по-русски, прожил в Болгарии двадцать лет, бежав из трабзонскойтюрьмы. 

Терпеливо, с сердечным участием слушал он мой долгий рассказ. 

— Асият, Асият... — несколько раз повторил Сулейман и покачал седой головой.— Нет,нет, ее я не знаю. Была у нас женщина, была... но звали ее Сафият, это я точно помню.Говорили, что Сафият из ваших мест, с Кавказа.Но Сафият ее звали, ты понимаешь, Сафият,— Сулейман опустил голову, будто былпередо мной в чем-то виноват. 

Но я уже не мог успокоиться. Вера в то, что моя мать жива, никогда не покидала меня. Ауслышав от Сулеймана созвучное имя, совсем потерял голову. 

— Ну, вспомни, заклинаю тебя, вспомни, может, ты что путаешь? — стал умолять яСулеймана. 

Он, тяжело вздыхая, словно ему и самому было жаль, что его знакомая Сафият не моямать, выдвинул из-под кровати и раскрыл сундучок, наполненный доверху гвоздями. Подними лежала пожелтевшая маленькая газета, скорее похожая на листовку. 

— Смотри,— сказал Сулейман, указывая на какое-то слово.— Тут по-турецки написано«Сафият». Точно, Сафият,— и он снова с сожалением покачал головой.— Ну, хочешь, явсе расскажу тебе про нашу Сафият? В жизни чего не бывает... А коммунистам у насчасто приходится менять имена и документы... 

И Сулейман рассказал мне про женщину по имени Сафият, которую пожизненно осудилив двадцать пятом году за участие в борьбе партии коммунистов. Товарищи Сафият целыхдва года рыли подкоп в ее одиночной камере и все-таки вызволили ее из тюрьмы. 

Полиция с ног сбилась, да где уж им было найти Сафият, если даже из коммунистовсчитанные люди знали, где она скрывается. 

Моему собеседнику, Сулейману, самому никогда не доводилось видеть Сафият в лицо. Онтолько читал ее прокламации, напечатанные в подпольной типографии. 

— Ты знаешь, как она, наша Сафият, все душевно объяснить людям умела! — оживилсявдруг Сулейман и поднес к глазам истертую, пожелтевшую листовку.— Послушай, вот...Это Сафият написала в сорок первом году, когда фашисты напали на Россию. Послушай!— и он торжественно, как клятву, прочитал: «Мусульмане! Не верьте бредням, чтофашисты завоюют весь мир, а Россия проиграет войну. Кто чем может помогайте России!Величав и высок Эльбрус, но я готова обратиться маленьким камнем и лечь на еговершине, лишь бы эта гора в свободной России стала еще выше! 

Полоснули меня по сердцу эти слова. С той самой минуты точно знаю, что Сафият — моямать, хотя не могу объяснить почему. Только она одна умела так думать и чувствовать... 

Видите, я сам давно поседел, а моя мать Асият неизменно видится мне молодой, сильнойи гордой... 

1966 г 

У.А. 2014