Глава 12

I

Подмастерья разбудил стук закрываемой двери. Он сообразил, что Аколазия вышла из дома вместе с Гвальдрином. "Утром никто не зашел", - с досадой подумал он и ощутил тя­жесть в голове, - результат недосыпания. Некоторое время он еще полежал в постели, не открывая глаз.

Протянув руку к часам, он приготовился к столкновению с неприятной неизбежностью. Действительно, было уже начало первого; над выполнением дневного плана еще до выведения первой буковки нависла угроза. На мгновение он замер, попытавшись разобраться в своих мыслях. Он решил не откладывать дневную прогулку, даже если вовсе не успеет позаниматься. Если пораньше вернуться и засесть за работу, и если никто не побеспокоит, можно надеяться достойно выкарабкаться из неприятностей. Бессонная ночь породила столько ненужных и неприятных проблем.

Да, пока никто не приходил. Опасность, исходившая от недавних разгулявшихся прихо­жан, померкла перед новой, пока лишь ожидаемой.

Вид убранных комнат при дневном свете ободрил его. Примерно час от первой половины дня еще можно было урвать для занятий. Работалось с трудом, но подчинение необходимости и претворение ее в жизнь давали ни с чем не сравнимое ощущение, что в главном ничего не изменилось, а все остальное нетрудно пережить.

Затратив не более часа на прогулку, Подмастерье, не теряя ни минуты, продолжил свои занятия.

Вскоре пришла и Аколазия. Она отвела сына в комнату, оставила там сумку с покупками и заглянула к Мохтериону.

 Как дела?

 Пока все в порядке, - еле ворочая языком, ответил Подмастерье, взглянув на часы, чтобы засечь время, на которое он мог расщедриться не за счет дневной нормы.

 Книгу ты мне подобрал?

 Как! Я же только вчера дал тебе новую.

 Не вчера, а позавчера. Я ее уже заканчиваю.

 Обязательно подберу. - Подмастерье вспомнил утренний инцидент между ними и отвел глаза. - Аколазия, извини, сегодня у нас важная лекция; я должен успеть позаниматься. Заходи за книгой, когда захочешь, - крикнул он ей вслед.

Когда половина положенного на занятия времени осталась позади, Мохтериону стало лег­че. Было еще довольно рано, и он позволил себе на несколько минут отойти от стола. Но вскоре спокойствие было нарушено неприятными мыслями. Было ясно, что при том, что ему до сих пор удавалось, хоть и с трудом, выполнять норму, выраженную в единицах времени, положенные пять часов чистого времени были загружены далеко не так, как хотелось бы. Он часто переключался на их общие с Аколазией заботы, и непроизвольность и частота этих отвлечений не давали никакой возможности фиксировать их и не прибавлять ко времени занятий. Но, задумавшись над тем, как искоренить это зло, Подмастерье неожиданно для себя обнаружил, что уже привык к нему, а поскольку доискивание первопричин мгновенно привело бы к Аколазии и не очень подходящему к данной минуте решению, прекратил нытье.

II

Только он сел за стол и взял в руки карандаш, как стук в дверь, столь однозначный, но в то же самое время невероятно многозначащий, оповестил о прибытии первых в этот день посетителей. Что их было несколько, он догадался по тому, что дверца машины, остановив­шейся рядом с домом, хлопнула три раза.

Фантон, заместитель Экфанта, приехал на этот раз со своим сыном, которого в скором времени должны были призвать в армию, и с соседом, бывшим его другом и сослуживцем, Арионом.

Аколазия не замедлила выйти к гостям. Арион и сын Фантона, Алауз, видели ее впервые, но, будучи хорошо осведомленными о ее возможностях, не собирались терять ни минуты.

 Папа, решай, кто начнет, - деловито, но вместе с тем почтительно обратился Алауз к отцу.

 Давай толкнем сперва Ариона на это черное дело, - ответил Фантон.

Арион поспешил внести ясность в возникшую проблему.

 Только после вас, господа! У меня дельце к Мохтериону, и мне надо переговорить с ним, - с не терпящим никаких возражений задором отказался от предоставленной ему льготы Арион.

 Молодым дорога! - хлопнул сына по плечу Фантон и сделал шаг в сторону двери.

 Можно зайти ко мне, - подхватила деловой разговор Аколазия. Видимо, Гвальдрин спал.

 Сюда? - уточнил Алауз и вошел вслед за ней в ее комнату.

Мужчины остались в зале.

 Фантон, ты что, начал гулять вместе с сыном?

 А что?! Пусть у мальчика прыщи сойдут с лица. Что ему дома сидеть-то?

 Да нет, ничего. Ты собираешься сегодня к Аколазии?

 Почему бы и нет?

 Тогда я приветствую вас как первую семейную группу в моем доме.

 Как первую? Экфант говорил мне, что ты предлагал ему доченьку с маменькой.

 Ну, это было давно. Кроме того, они работали, а вы отдыхаете, то есть принадлежите к разным классам общества.

 А ты не мог бы устроить нам с сыном встречу с ними? За такое удовольствие можно хорошо заплатить.

 Почему бы нет. Но пока я по уши увяз с Аколазией, и придется подождать.

 Ждать нам нельзя. Через месяц сына забирают на службу.

 Куда торопишься, Фантон. За это время я подыщу такую семейку, которая смогла бы выставить и бабушку в букете с мамой и дочкой. Разве ты отказался бы сразиться с ними вместе со своим сыном и внуком?

 Бабушку оставь себе. Да и внука у меня пока нет. Неделовой пошел разговор.

 А ты попробуй предложить кому-нибудь нечто такое, что не каждый Папа римский мо­жет себе позволить, и сам увидишь, насколько по-деловому у тебя получится.

 Не отвлекайся от темы, Мохтерион! Маменька с доченькой за тобой.

 И я бы не прочь встретиться с ними, - вступил в беседу Арион. - Они местные?

 Давно уже живут здесь. Но приезжие.

Послышался стук задвижки, и Алауз присоединился к мужскому сообществу.

III

 Она просила зайти через пять минут, - нарушил вызванное его появлением молчание Алауз.

 Алауз, ты не сплоховал?

 Я беспокоюсь больше за тебя.

 Ты смотри, сопляк! Твой папа в расцвете сил.

 Вообще-то я не очень выкладывался. У меня сегодня свидание.

 Давай сперва почтим это место, а потом наведаемся в другое.

 Папа, я иду один.

 Ладно. Один так один. Смотри, не опаздывай. Мама будет волноваться.

 Ты ее успокой, прошу тебя, - серьезно сказал Алауз.

Фантон не утерпел и зашел к Аколазии, закрыв за собой дверь.

У Ариона наконец-то появилась возможность обратиться к Мохтериону со своей просьбой. Видно было, что на это ему не так просто решиться.

 Мохтерион, какие у тебя отношения с Аколазией? - спросил он.

 Что тебя интересует? Я думаю, ты все и так знаешь, мне нечего добавить.

 Я хотел бы предложить Аколазии пойти со мной вечером на день рождения моего приятеля, а потом оставить ее у себя на ночь.

Последовала пауза. Мохтерион думал не о том, чт о ответить Ариону, а о том, как по­влияет на него его ответ и как заполучить его в качестве клиента на этот вечер. Для выкладок времени не было. Следовало довериться предчувствию, а оно не предвещало ничего хорошего.

 Это должна решить сама Аколазия. А как быть с ребенком?

 Ты не мог бы присмотреть за ним до утра?

 Нет. Исключено.

В это время раздался стук в дверь. Настроение Мохтериона мигом переменилось к лучшему. Он увидел Карну, принаряженную и улыбающуюся. Она была не одна; вместе с ней зашел незнакомый мужчина средних лет, вид которого свидетельствовал, что большую часть жизни он дышал свежим, негородским воздухом и питался плодами незаасфальтированной земли.

 Как дела, Карна? — спросил Мохтерион, когда гости уселись рядышком на диван в его рабочей комнате, не так давно опробованный Карной. Конечно же, хозяину показалось, что он видел незваную гостью много лет тому назад. По слегка напряженному выражению лица Карны Подмастерье понял, что обсуждение или даже простое упоминание событий недавнего совместного прошлого не очень обрадует ее.

 Хорошо. Мы познакомились с очень хорошими людьми. Я попросила Нардина подвезти меня сюда за серебряным поясом Тисбы.

 Сейчас, сейчас, — почти пропел Подмастерье и протянул Карне пакет. — Как Тисба? Вы вместе?

 Да. Все уладилось как нельзя лучше.

Карна встала. Встал и масляно улыбающийся Нардин, по всей видимости довольный тем, что находящаяся в комнате братия не составит ему какой-либо конкуренции.

 Не забывайте меня, — облегчил Карне прощание Мохтерион и проводил гостей к выходу.

Радость Мохтериона не мог бы омрачить и отказ Ариона от Аколазии. Извинившись за отлучку перед ним и Алаузом, он почувствовал еще больший прилив радости. Ему показалось, что Вентер с Мелампом довольствовались своей крупной победой над ним и Аколазией и не будут стремиться к ее закреплению. Он пожалел, что в эту секунду не может поделиться радостью с Аколазией и крепко-крепко обнять ее. Теперь можно было не думать ни о Мелампе с Вентером, ни о Пистере с Парошем, и быть свободным для новых утонченных насильников!

В такие минуты казалось, что можно переварить их всех. Сил хватило бы на все их выходки. Более того, вся их мерзость помогала находить и отстаивать свое место в жизни! Здорово! Как он не додумался до этого раньше? Наконец желание успокоиться и опуститься на землю возобладало. Главный итог осознавался с редкой отчетли­востью: страх куда-то исчез, растворился, при том что опасность сохранилась.

IV

Фантон задержался дольше сына, но по меркам Подмастерья вышел все же быстро. Перед тем, как Арион вошел к Аколазии, Подмастерье испытал неприятную напряженность: Аколазия могла согласиться с его предложением. На стороне Ариона была целая куча преимуществ: внешность, ибо он без каких-либо оговорок был красавцем; деньги, вкупе со временем и вниманием, получающие дополнительную привлекательность, а главное — новизна обстановки, лиц, возможность показать себя и в очередной раз попытать счастья, ибо и Аколазия вряд ли считала, что в доме Мохтериона она получает все чего желает, да и сам он не допускал мысли, что его дом для нее рай земной.

А что он мог предложить ей взамен всех перечисленных благ? Лекцию об Аристотеле? Может, ему немного поможет ее лень. Так или иначе, Подмастерье убедил себя в том, что ее отлучка из дома ночью при всех в общем-то неопределенных и сомнительных возражениях создаст благоприятную возможность и ему чем- то поживиться. По крайней мере, он ляжет пораньше и вновь переживет уже подзабытое чувство собственности, не покидавшее его все то время, когда он жил один.

Арион задерживался. Подмастерье подумал было, что, не добившись своего, он поступил наиболее разумно и решил не упускать то, чем хотел обладать в продолжение более длительного времени.

Когда Арион вышел, по его лицу трудно было определить, что же произошло на самом деле.

 Мы еще увидимся, - сказал Арион вышедшей вместе с ним Аколазии и, торопя Фан­тона, быстро пошел к выходу.

Гости распрощались с хозяевами.

 Ну что Арион? - с порога спросил Подмастерье Аколазию.

 Который это?

 Последний.

 С ним ничего не было.

 Он не предлагал поехать с ним?

 Предлагал.

 А ты что?

 Я не люблю ночевать где попало, да и Гвальдрина не хочу приучать к этому. А потом, мне просто невыгодно за ужин, пусть даже вкусный, заниматься любовью всю ночь.

 Он заплатит.

 Знаю я таких. Отдаст за десерт, а потребует и за первое, и за второе, и за третье. И будет доволен собой сверх меры. Услышал о плате и решил мять меня за картофелину всю ночь. Здесь я поняла одну вещь, которую никогда не забуду.

 Какую же?

 Ночь - самое неподходящее время для занятий любовью.

 А если у людей не хватает времени днем?

 Времени днем может не хватать для всего остального, но не для любви.

 Я с тобой согласен. Самым нужным и самым полезным следует заниматься при дневном свете и на свежую голову.

Подмастерье был доволен. От избытка счастья он позволил себе прощупать другую крайность.

 Можно только пожелать тебе, чтобы ты не была вынуждена ночевать там, где тебе не хочется.

 Ты экономишь даже в пожеланиях. Пожелал бы прямо, чтобы мне не приходилось ночевать с теми, с кем не хочется.

 Этого я тебе не пожелаю.

 Почему?

 Потому что в любом деле, а любовь для тебя - дело, не сдвинешься с места, если не будешь делать то, что противно твоей воле. Даже в любимом деле, то есть таком, где успехи ожидают тебя на каждом шагу, не обойтись без черного, неблагодарного труда. Как же иначе?

 Ладно. Ожидается ли сегодня еще кто-нибудь?

 У меня такое предчувствие, что кто-нибудь еще придет.

 Подождем.

V

Едва возобновив занятия, Подмастерье вдруг вспомнил, что не поделился с Аколазией радостью из-за избавления от ожидаемых неприятностей в связи с ночными происшествиями, но не стал прерывать занятий. Было еще светло, и не хотелось упускать остатка дня. Кроме того, он неожиданно обнаружил, что и гордость не позволяет ему прямо сейчас напроситься к Аколазии: как-никак она могла подумать, что ему нужен повод, чтобы продлить удовольствие от общения с ней.

Предчувствие не обмануло его. Менестор, уже числившийся в гвардии Аколазии, прибыл, чтобы добавить еще одну звездочку на свои погоны. Еще одну по меньшей мере он заслужил за образцовое несение службы. Менестор благословил на угодное Богам дело еще двоих субъектов, с ходу располагающих к себе своим возрастом. Обоим было за сорок.

Одного звали Оппедор, другого - Калигат. Подмастерье был рад им и потому, что отказ Аколазии от вылазки с Арионом получал таким образом не требующее никаких дополнительных пояснений оправдание. Видимо, ее предчувствия также были близки к действительности.

Не успели трое львов переступить порог, как между ними началась легкая перебранка.

 Ребята, - говорил Менестор, не скрывая своего права первородства, - вы располагай­тесь в комнате Мохтериона. Пообщайтесь с ним. Он очень толковый собеседник.

 Как это, Менестор, - не давая другу закончить мысль, перебил его Оппедор. - Ты же с ней уже надергался. Давай-ка первым зайду я.

 Какой ты нетерпеливый, Оппедор, - совсем уж угрюмо отвечал Менестор. - Мало ли что было раньше. Какая разница, кто будет первым?

 Если разницы нет, то тогда первым зайду я, - ухватился за оплошность Менестора Оппедор.

 Первым?! Да ты, может, уже сто первым будешь сегодня, - и не думал уступать Менестор.

 Тогда ты будешь сто вторым. Стоит ли из-за этого спорить?

Тут подал голос Калигат:

 Давайте пойду я. Ведь вы без меня уже решили, что я буду последним. Так последним, как выступающий и решающий, я и остаюсь. Я не вступаю в спор и иду прямо в бой.

 Калигат, не вмешивайся в наш спор, - не вытерпел Оппедор.

 Да кто вас сюда привел, в конце концов? - рассердился Менестор. - Пусти козлов в огород, - обратился он к Мохтериону. - Вот спросим у хозяина дома. Как он скажет, так и поступим. Договорились?

 Пусть будет так, - сказал Оппедор.

Калигат промолчал.

 Менестор прав. По праву человека, доставившего вас сюда, он должен войти первым, если хочет того. Если это вас так огорчает, вы можете прийти в любое другое время, мы только рады будем, тогда и будете и первыми, и единственными.

 Напрасно с вами время теряю, - торжественно заключил Менестор и собрался выходить из комнаты.

 Менестор, ты только постучись и не забудь закрыть дверь залы на цепочку, - проводил его советами Мохтерион.

VI

Подмастерье хотел продолжить занятия и, извинившись перед гостями, действительно сел за стол. Перехватив их, мягко говоря, удивленный взгляд, в котором легко было вычитать, что они впервые в жизни видят за книгами взрослого человека, Подмастерье понял, что, если он заведет с ними разговор, по меньшей мере, смысл его уже задан наперед, ибо ему предстоит доказывать собственную умственную полноценность.

Шанс ему был дан, и он вынужден был им воспользоваться.

 Вы учитесь? - спросил Оппедор с сочувствием.

 Да.

 Можно узнать, чем вы занимаетесь?

 В данное время в основном математикой.

 Математикой!? Это же так скучно... я хотел сказать - трудно.

 Видите ли, я всего лишь изучаю то, что создали другие, а это не очень трудно.

Но Оппедор был начеку.

 Значит, вы и решаете то, что до вас решали многие.

 Совершенно верно.

 Разве это интересно?

Подмастерье помедлил с ответом.

 Не очень. Или же, вернее, вовсе неинтересно.

 Так зачем же этим заниматься, копаться в тангенсах, когда это даже не интересно!

 Как вам сказать? Этим нужно заниматься.

 Не понимаю, для чего.

 Хотя бы для культуры мышления.

 А это еще что?

 Ну, способность хорошо мыслить. Можно объяснить примерно так.

Оппедор замешкался. Калигат томился молча. Подмастерье помог любопытствующему от безделья.

 Вы могли бы спросить, что же дает человеку способность хорошо мыслить. На это следует неутешительный ответ: она не дает ничего, кроме себя, то есть кроме мышления.

 Оппедор не очень силен в этих вопросах. Он фармацевт, и способность мышления ему требуется в очень небольшой дозе, - наконец-то подал голос Калигат. - У вас, наверно, талант к математике?

 Нет. К сожалению, я совершенно бездарен.

 Как же вы занимаетесь? - спросил Оппедор.

 Видите ли, - улыбнулся Подмастерье, - большинство тех, кто занимается, и не только математикой, но чем бы то ни было другим, бездарны. Это так от природы, и ничего тут не поделаешь.

 Но кто же тогда даровит? - возразил Калигат.

 Тот, кто создает, - ответил Подмастерье, но почувствовал, что его краткость не равна ясности ответа.

 Разве среди создающих нет бездарностей? - развел руками Калигат и сразу же непо­мерно вырос в глазах хозяина дома.

 Вы правы, они и среди творцов составляют большинство.

 Значит, следует отличать даровитых создателей от даровитых любителей пользоваться тем, что уже создано кем-то.

 Вынужден с вами согласиться, - с еще не ослабевшим восхищением поспешил сказать Подмастерье. - Но если сравнить таланты создателя и потребителя, чей талант окажется ценнее?

 Давайте тогда заодно сравним и бесталанность создателя и потребителя. Чья беста­ланность менее терпима?

Мохтерион был приятно возбужден, и даже неубедительность последнего выпада Калигата не изменила его резко переменившегося мнения о нем.

Калигат уже не выпускал из рук инициативу.

 Не надо, к тому же, забывать, что чистых, исключительно только созидающих творцов нет. Все кое-что да потребляют. А многие из потребляющих создают.

 Музыканты-исполнители, например, - не удержался Подмастерье.

 Не только они. Честные и знающие свое дело инженеры ничуть не меньше. Попробуйте растолкуйте построившему самый обыкновенный дом инженеру, что он только употребил стройматериалы и человеческие способности и не может быть причислен к создателям. Он не поймет, о чем идет речь, и его непонимание будет почище вашего понимания.

 Вы инженер? - спросил Подмастерье Калигата.

 Да, - последовал ответ.

Подмастерье хотел сказать, что господина Калигата никак нельзя обвинить в отсутствии культуры мышления, но сразу же признал более благоразумным воздержаться от этого.

На этот раз очередь прийти на выручку выпала Калигату.

 Когда человек чем-то по-настоящему интересуется, - нарушил он паузу, -  даже если при этом он ничего не создает, это уже здорово,   это уже дар. Никто  не  мешает  вам   желать большего, но не за счет же принижения всего остального.

Мохтерион промолчал и тем самым, как ему казалось, наиболее достойным образом поздравил с успехом собеседника.

VII

Оппедор начал проявлять нетерпение, выразившееся в смене сидячего положения на стоячее и энергичном расхаживании. Менестор наконец-то вышел, и Оппедор тут же влетел в залу. Через секунду он в том же темпе ворвался в покинутую им со столь малым сожалением комнату.

 Где она? Ее в зале нет, - почти задыхаясь, оповестил он.

 Подождите ее в зале. Она зайдет через две минуты.

Оппедор вышел.

Менестор, к радости Подмастерья, не был расположен разговаривать, а Калигат, видимо, вошел в негласное соглашение с Мохтерионом и не хотел нарушать его распорядка. Занятия за столом были продолжены.

В наступившей тишине всего через несколько минут после расставания с Оппедором из залы донеслись глухие удары, видимо, от соприкосновений Оппедора с поверхностью дивана. Оппедор не щадил ни себя, ни диван, но чем можно было помочь Аколазии?

После прекращения ударов прошло некоторое время, но Оппедор не появлялся - скорее всего, одного соития оказалось недостаточно. Подмастерье спокойно продолжал заниматься; такое развитие событий было предусмотрено и обговорено заранее.

Калигат и Менестор завели разговор, но как бы нехотя, а главное — не очень громко, что позволяло не обращать на них внимания. Оппедор намного превзошел по времени пребы­вания с Аколазией Менестора и был встречен последним упреком:

 Ты что, забыл, что тебя дома жена ждет?

 Ну и пусть ждет. Зачем же лишать ее удовольствия? — бойко ответил Оппедор.

 Доставляй ей сколько угодно удовольствия, да вот я уже опаздываю домой.

 Ну и что же? Я готов.

 Неудобно оставлять Калигата одного.

Калигат находился рядом и, услышав, что стал причиной какой-то неурядицы, не замед­лил внести ясность.

 Вы идите. Что я, один до дома не дойду?

 Во всем Оппедор виноват. Вместе пришли, вместе и ушли бы.

 Не беспокойся, Менестор. Невелика беда!

Попрощавшись с приятелями, Калигат вошел в залу.

Выяснилось, что Менестор оставил деньги, предназначавшиеся Аколазии, на столе, а Оппедор дал их ей в руки. Мохтериона что-то дернуло спросить у Аколазии относительно Оппедора. Он быстро вошел в залу, где томился в ожидании Калигат, и пошел дальше, к Аколазии. Она была занята своим туалетом и уже почти готова для выхода к третьему коню тройки.

 Ты посчитала деньги? — поспешил спросить Подмастерье.

 Вот они, — указала она на подставку для переносной газовой плиты.

 Второй был с тобой дважды?

 Да. И должен был заплатить в два раза больше.

 Что же ты молчишь?

 У меня нет времени разбираться с ним.

 Если такое повторится, обязательно скажи мне. Ладно. Разберемся с этим позже, — и он помчался в свою комнату.

VIII

Менестор и Оппедор уже собрались уходить.

Подмастерье обратился прямо к Оппедору:

 Извините, мне надо выяснить с вами один небольшой вопрос.

Оппедор, по-видимому, ждал чего-то неладного и, мгновенно нахмурив брови, довольно жестко бросил:

 А в чем, собственно, дело?

 Вам Менестор не объяснил, сколько и за что надо платить?

 Ну и что?

 Вам следует заплатить вдвое больше.

 Почему это?

 Вы с ней были дв ажды.

 Ах, она шлюха расчетливая! Если уж она так хорошо считает, то почему не обратила внимания на то, что в первый раз она и ноги раздвинуть не успела, как все уже было кончено. Да и что за услуга такая, когда я и не пристраивался к ней вовсе. Потом да, было. Тер я ее от всей души, за то она и получила.

 А я рассек ее киску надвое, — не отстал от друга Менестор.

 Бабам я доставляю больше удовольствия, чем ты, — продолжал наступление Оппедор.

Менестор принял вызов.

 Ты чувствовал пощипывание, когда ее дожимал?

 Никакого пощипывания! Я катался как сыр в масле.

 А я почувствовал. У нее же спираль внутри. Значит, до нее-то ты не докатился.

 Нашел чем хвастать!

 Если бы ты до нее дотянул, запел бы по-другому.

 Давай покончим с этим, — решил воспользоваться заминкой Мохтерион, обращаясь к Менестору, услужившему дому подбором кадров.

 Будь уверен, Мохтерион, я ему все объяснил. Я свою миссию выполнил.

 Что же мне, товарищеский суд устроить, что ли? — пытался полюбовно разрешить

затруднение Подмастерье.

 Как вам не стыдно? Вы, взрослый мужчина, копаетесь Бог знает в чьей... ? Да еще лезете с какими-то своими мерилами.

Подмастерье промолчал. Уже не только по его молчанию, но и по взгляду Оппедор мог заключить, что его правда осталась единственной. Последовал завершающий клич победителя.

 Я не из тех, кто что-то недодает. Вы верите Менестору? Да у него мозги перетекают в нижнюю головку, когда он говорит о кисках. И рот у него превращается в сальный разрез, разве что не поперечный. И что страдает? Внятность! Внятность страдает прежде всего.

 Ну хватит заливать! В следующий раз будешь знать, за что платить, - похлопал по плечу Оппедора Менестор, другой рукой указывая ему на дверь.

 В следующий раз само собой разумеется, - с подчеркнутой почтительностью произнес Оппедор, довольный, что проучил слишком предприимчивого владельца заведения.

IX

Вскоре после ухода Менестора и Оппедора освободился и Калигат. Не заходя в комнату Мохтериона, он попытался выйти. Справиться с запором ему помог Подмастерье.

 Странный у вас друг, - заметил он Калигату.

 Оппедор, что ли?

Подмастерье кивнул головой. Калигат объяснил:

 У кого деньги, все такие. А ведь он всегда зарабатывал больше, чем Менестор и я вместе взятые. Всего доброго!

 До свидания, - попрощался Мохтерион и облегченно вздохнул в надежде, что прием закончен.

Он приготовил деньги, чтобы расплатиться за Оппедора, и вспомнил о просьбе Аколазии подобрать ей книг у. Выбор уже пал на "Исповедь сына века". Он взял ее с пол ки и положил на место, утвердившееся для целей просвещения Аколазии. Мысли его были направлены на очередную лекцию, предпоследнюю в данном ряду, как он предполагал. Можно было уже благодарить Богов за то, что ему посчастливилось провести первые пять занятий, которые и без последних двух могли быть сочтены самозавершенными. С другой стороны, к нему незаметно подкралась грусть из-за близившегося конца курса. Дождется ли он, чтобы Аколазия на деле применила свои познания, полученные в ночном университете? И как это может произойти? Возможно, то, что она внимательно слушала и своим расположением не тормозила их проведение, и являлось самым лучшим проявлением применения полученных знаний? Можно ли желать большего, да и нужно ли, если первое необходимое условие - тер­пеливое и благожелательное слушание сопровождало весь курс?

Да, Аколазия, бесспорно, обладала рядом располагающих к ней качеств. Она была вни­мательна к его просьбам, многие из которых не могли не восприниматься просто как капризы. Конечно, будь она в ином положении, она терпела бы не все, но не всякий раз ее терпение обусловливалось стесняющими обстоятельствами. Кое-что она понимала, или научилась понимать, а требовать от нее, как и от любого другого человека, большего было бы неразумно.

Какие-то новые переживания вызвала мысль, осознанию которой он долго сопротивлялся, но которая рано или поздно должна была прорваться через все преграды: ему было легко с ней, точнее, ему было легко с ней работать. Все положительные эмоции, все взаимопони­мание, вся забота, все труды имели одну подоплеку - совместную работу. Пока работа продолжалась, их совместное существование с маленькими радостями и горестями было обеспечено. Но разве не могли они быть ближе, чем требовала этого довольно прихотливая работа? Видимо, нет, ибо никакое мыслимое сближение не могло бы иметь цель более чистую и возвышенную, чем их общее дело и служение ему. Если они принятой ими формой сосуществования обделяли все иные формы, могущие возникнуть между ними, то это явно не было слишком высокой платой за переживаемую в настоящем радость совместной борьбы.

То, что все могло в одно мгновение разлететься на кусочки и не оставить никаких видимых следов, не только не пугало, но и обостряло удовольствие, и умножало его источники. В данную минуту не могло слишком беспокоить и то, какой ценой суждено было расплачиваться за него. Во всяком случае, он был вполне уверен, что своим отношением к делу и к Аколазии он не раздувал цену.

Он знал, зачем он шел сейчас к Аколазии, он знал, о чем с ней будет говорить через день, и, если им было суждено прожить вместе и последующие дни, он бы набрался духовных сил, чтобы бросить их на грядущие битвы. Большего и желать было нельзя.

X

- Аколазия, сегодня нам предстоит разделаться с одним китом, - в лоб начал Под­мастерье, не заметив никаких бросающихся в глаза перемен в обстановке. - Аристотеля считают самым умным из древних греков, и вряд ли он сам сомневался в этом, но я не думаю, что к его ничуть не преувеличенному мнению о себе не примешивалось сожаление, вызванное в известной мере вынужденностью его обширнейших знаний. Он был учеником и собеседником Платона, и, наблюдая вблизи за деятельностью своего непревзойденного по величию духа учителя, который охватил все содержание вопроса о платной любви, оставив современникам и потомкам довольствоваться ролью хоть и даровитых, но все же учеников, не затерялся среди них, правда скорее ценой накопления познаний, чем самостятельным твор - ческим подтверждением вечных истин проституции.

Для начала я расскажу тебе о том, как Аристотель попытался нащупать слабые места в учении учителя и разрешить их, а затем о том, как высоко он ценил его, представив его учение началом, завершением которого явилось его собственное.

Я уже говорил, что после Платона добавить что-либо к вопросу о взаимосвязи любви и денег невозможно. С исчерпывающей полнотой Платон осветил этот вопрос в "Пармениде". Он и сам не остановился на достигнутом и всю остальную жизнь посвятил исследованию сущности явления, получающегося в результате слияния любви и денег, причем без всяких околичностей называл его благом и признавал за нечто высшее, а также изучению свойств денег, слегка завуалировав свой интерес никого не вводящим в заблуждение интересом к якобы отвлеченному понятию чисел, поскольку они значимы, естественно для любви.

Платон, как мы уже убедились, не имел обыкновения обходиться в решении вопросов полумерами или останавливаться на полдороге и прямо раскрыл смысл платной любви как блага. С этим смыслом следует познакомиться, чтобы лучше уяснить учение Аристотеля.

Основным свойством платной любви Платон считает меру, понимаемую как определенное количество денег. Конечно, эта мера должна устанавливаться в зависимости от качества предлагаемой любви, вбирающего в себя и внутренние и внешние достоинства предлагающей ее особы. Эта мера должна зависеть и от умеренности ее потребителя и от своевременности осуществления. Мы лучше других можем понять это, ибо стараемся уложиться в рабочее вре­мя и иметь дело с не слишком затягивающими колебания клиентами.

Можно без конца говорить об изысканиях Платона, и я с давних пор мечтаю о том, чтобы туалетный столик каждой проститутки украшал томик его избранных произведений, но задачи и объем нашего курса, к сожалению, заставляют расстаться с ним в том самом месте и в такое время, когда как раз и следовало бы все глубже и глубже погружаться в сокровищ­ницу, оставленную им человечеству.

XI

Для того, чтобы пояснить положение, в котором оказался Аристотель после трудов Платона, неплохо восстановить некоторые из наиболее важных наблюдений Аристо теля в связи с учением Платона, истолковывание которого и составило его собственное.

Даже если бы Аристотель признал полностью справедливой платоновскую разработку взаимосвязи любви и денег, его ум не был бы удовлетворен без выяснения вопроса о том, какое из начал является деятельным, активным и какое - бездеятельным, пассивным. Можно не соглашаться с Аристотелем на этот счет, но вряд ли он сам стал бы отрицать, что даже в самом выигрышном случае, вся его философия уже дана в зародыше у Платона. Более объек - тивный взгляд усилил бы выпячивание зависимости ученика от учителя, но разве это не естественно ? И разве так и не должно быть ?

Аристотель задался целью разобраться в причинах зарождения, функционирования и вре - менного прехождения, завершения платной любви. Исследование ее механизма составляет ядро лучшей части его философии, которую он назвал "первой", подразумевая, что она первая, в сущности, по своему значению.

Следуя Платону, основными понятиями он оставил любовь и деньги, правда, переименовав их в "форму" и "материю" соответственно.

Платон, как, надеюсь, ты не забыла, пользовался более отвлеченными понятиями — "одно " и "иное". Тебе не трудно будет понять с лету, что философы вводят свои новые понятия, зачастую создавая их искусственно, чтобы закрепить с их помощью новое, свое.

Конечно, модель, предложенная Платоном для описания механизма платной любви, никак нельзя назвать статической, неподвижной, но, согласись, что того, чтобы уловить ее динамичность, все оттенки и различные позиции отношения любви к деньгам и денег к любви, требуется непосильное для большинства умственное напряжение. Аристотель, чувствуя это, упрощает учение учителя, утешаясь, что тем самым и обогащает его.

Так о чем же он учит? Считая деньги пассивным началом, Аристотель, тем не менее, признает их причиной, из которой возникает любовь, а за ней и платная любовь. Деньги, так сказать, суть материальная причина любви, — широко бытующее мнение, впервые узаконенное Аристотелем. По вкусу это кому-то или нет, не столь важно. Аристотель не обманывался сам и не хо тел вводить в заблуждение других. Активным началом в его учении предстает любовь. Она является движущей причиной.

Наиболее же важной причиной является платная любовь как таковая. Она то, ради чего что-то осуществляется. Ее можно назвать в этом смысле целевой причиной. Но она является одновременно самым главным из того, что можно обнаружить во всем существующем. Всякая вещь такова, какова она лишь в силу своей стоимости. Поэтому ее можно назвать и сущностью бытия.

Именно в свойстве придания смысла всему существующему, иными словами, придания ему формы, образования всего, лучше и ярче всего раскрывается природа платной любви, которую Аристотель назвал формальной причиной, выродившейся уже до формальной в нашем смысле с исчезновением древнегреческого творческого духа.

Вся действительность, согласно Аристотелю, — это последовательность переходов от денег к платной любви и обратно. Я бы не стал оспаривать это положение Аристо теля, как не стал бы и сравнивать его учение с учением Платона. Немногие имели учителем Платона, а он единственный, кто как-никак справился с его необъятным наследием.

XII

Подмастерье умолк. Молчание затянулось дольше, чем он предполагал.

 Ты чем-то расстроен? — спросила Аколазия.

Подмастерье ответил не сразу.

 Да нет вроде бы. Как-то грустно стало после изложения Аристотеля. Он был последним, кто всю жизнь боролся за наше дело, и расставание с ним подобно расставанию с последней

надеждой.

 Но ведь у нас впереди еще одна лекция, да и эту ты еще на завершил, если судить по обещанию.

 Верно. Но те, о которых мне предстоит рассказать, — сброд по сравнению с ним. А вот с завершением сегодняшней лекции дело обстоит хуже. Показать органическую связь между учителем и учеником у меня уже нет сил. Забитая и заколоченная до последнего гвоздика, она и меня самого добьет окончательно. Если учесть, что мой курс является всего лишь вводным и рассчитан на последующее обращение к первоисточникам, то над этой проблемой придется поломать голову всякому, кто сколько-нибудь удовлетворительно изучит Платона и Аристотеля.

Если мне когда-нибудь придется писать полновесные философские труды, то я обязательно дам свое решение этого вопроса. Пока же я могу зачитать тебе выдержку из черновика философского труда с предполагаемым названием "Проблема конечности", где дан рабочий вариант решения этой проблемы. К сожалению, ты услышишь лишь результат, а без мотивации и процесса получения он не имеет почти никакой цены, хотя результат ценен сам по себе как ответ задачи, которую можно еще выдумать вместе с ее решением.

"Известно, что древние греки деятельное начало уподобляли мужскому, а то начало, в котором находит выход деятельность, — женскому. Увязывание древнегреческими фило­софами понимания предела и беспредельности с мужским и женским началами приобретает в этой связи совершенно прозрачный смысл. Но и без этого имеет смысл образно сравнить проделанную Платоном и Аристотелем работу с предполагаемым описанием ими полового акта; так вот, Платон выполнил первую половину работы, начав с самого начала и дойдя до кульминации, Аристотель же подхватил мысль учителя на самой высокой ноте и довел описание до завершения".

Ну, хорошо, пора прощаться. День был довольно тяжелый.

Подмастерье оперся на спинку кровати и какое-то время оставался в неподвижности.

 Мне надо тебе кое-что сказать, - нарушила молчание Аколазия.

 Какая-нибудь неприятность?

 Нет. Совсем нет. Впрочем, если подойти со всей надлежащей строгостью, то как знать...

 В чем дело?

 Вчера я говорила по междугороднему телефону с сестрой. Она и раньше допытывалась, где я нахожусь и как живу, но я не очень-то распространялась об этом. Вчера повторилось то же самое, но вдруг она расплакалась, и я поняла, что у нее не все благополучно. Она сказала, что с мужем давно уже не живет и что ей никто не помогает, разве что свекровь не прочь понянчить ребенка. Утешать ее я не стала. Не знала как. Просто рассказала все о себе, как я живу, чем добываю себе кусок хлеба. После этого она расстроилась пуще прежнего и стала умолять позволить ей приехать ко мне. Ты понимаешь, о чем я хочу тебя просить?

 Ты сказала ей, что ей будет здесь очень нелегко?

 Я рассказала ей о своей здешней жизни без утайки.

 Ты сказала, что тебе здесь трудно?

 Она сама могла все понять.

 Ты думаешь, она сможет заниматься тем же, что и ты?

 Не знаю. Заставлять ее я не буду. С голоду не умрет. На билет оттуда сюда я ей вышлю, а деньги на возвращение отложу сразу же. Обо всем остальном я не думаю.

 Она собирается с ребенком?

 Нет. За ребенком готова посмотреть свекровь.

 Как я понимаю из нашего разговора, она младше тебя.

 Да.

 Я ей смогу предложить не больше, чем тебе, ну а насколько меньше, ты увидишь сама.

 Значит ты не против того, чтобы мы пожили здесь вместе?

 Я боюсь, что ее приезд ускорит наше расставание.

 Ты не упускаешь ни одной возможности поныть.

 Как зовут твою сестру?

 Разве я не говорила? Ты просто не запомнил. Детерима.

 Когда она собирается прилететь?

 На той неделе. Во вторник или в среду.

 Сегодня у нас пятница.

 Да. Через три или четыре дня.

 Ты не боишься?

 Чего?

 Что все полетит к чертовой бабушке.

 Нет.

 Ладно. Утешь сестру. Но не обещай золотых гор. Думаю, здесь ей понадобится время, чтобы оказаться в том положении, в каком она бедствует у себя дома.

 Мне здесь очень хорошо! - серьезно и с некоторой злостью проговорила Аколазия.

 Об этом я не мог и мечтать. Спокойной ночи!

 Спокойной ночи. Спасибо.