Asphyxia [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

  — Я хочу домой, — сонно прижимаясь к руке брата, всхлипывает девочка, — Я хочу к сестренке! Почему мы оставили её?

Довольна? — сидящий на заднем сиденье парень словно не слышал малышку.

Его отчаянный взгляд был устремлен куда-то вперед, а в помутневших зрачках мелькали огни встречных автомобилей.

— Вполне, — красивые губы исказила самодовольная улыбка, — Честно признать, я удивлена. Мне казалось, эта девчонка что-то для тебя значит, но, видимо ты до сих пор способен думать лишь о себе.

Парень молчал. Рядом продолжала хныкать девочка, обиженно стуча ногами по кожаной обивке салона.

— Теперь я понимаю, насколько глупо поступала все это время, — словно не замечая, как руки парня стала пробивать мелкая дрожь, девушка продолжала, — Все эти издевательства — детский лепет! Разве это не замечательно? Если бы я знала, что её добьет глупая влюбленность в такого как ты, давно бы избавилась от этой пустышки!

— Заткнись! Все это дерьмо из-за твоей влюбленности, ЮнХи! — от крика парня девушка сморщилась, как от болезненной пощечины, ее плечи поникли, а из глаз исчезли радостные блики короткого ликования.

— Не обязательно кричать, — совсем по-детски прошептала она, переводя свой взгляд на запотевшее окно автомобиля.

— Братик, о чем она говорит? Почему мы уезжаем? — не дождавшись ответа от брата, малышка заплакала.

Девочка отчаянно забила своими маленькими кулачками по плечу парня, с обидой глотая соленные слезы.

— Она плакала! Плакала! Почему ты заставил её плакать?!

Парень вздрогнул, тяжело сглатывая слюну, ощущая как она колючим комком скользит по пересохшему горлу. Он повернулся к сестре, ловко перехватил маленькие ручки и бережно усадил к себе на колени, крепко обнимая. Прикрыв глаза, он прижался к девочке.

— Она скоро успокоится и ей станет лучше. Ей будет лучше без твоего глупого братика, СуЕн...

В этот момент, он отчаянно цеплялся за эти слова.

Он так хотел поверить.

                                                                                                       ***

Небо изранено. Темнеющие гематомы покрывают его истерзанное тело: ртутно-синее, с багровеющими пятнами еще не остывшего заката. Спущенные с цепи тучи рвут его на части, разрываясь рокочущими раскатами грома. Вспышки молний, словно удары кнута невидимого погонщика, что оставляют на распухшем и кровоточащем небосводе новые раны. Небо стонет, кричит, дышит отравленным озоном, но не может сдвинуться с места. Оно не выдерживает. Срывается под очередной раскат грома, извергая потоки своих ледяных слез, что падая на землю, превращаются в грязные лужи.

Люди бегут. Суетятся, словно муравья, спешно раскрывают зонты, забиваются под навесы магазином. Прячутся от чужой боли.

Я иду вдоль тротуара, безжизненно склонив вниз голову.

Люди спешат. Они не обращают внимания. Не видят ничего, дальше своего носа.Я сломлена, разбита, но отчего-то каждый новый шаг отдается отчаянной уверенностью в груди. Внутри отчетливо гремят, осыпавшиеся на дно грудной клетки, осколки.Неосознанно шагаю туда, где меньше всего хочется находится в этот момент, но что-то внутри тянет, зовет, кричит, срываясь на хрип. Дверная ручка холодеет под покрасневшими от холода пальцами, на полу стремительно разрастается лужа. Со мной пришел дождь.

Слабый скрип нарушает тишину. Дверь легко поддается и в нос ударяет запах типографской краски со слабой примесью мела, женских духов и горячего кофе.

— Мин? Ты что-то хотела? — удивленный голос мужчины доносится, как из-под толщи воды.

Я подхожу к столу. Смотрю невидящими глазами на сидящего пред мной мужчину и стараюсь произнести хоть слово. Словно рыба — открываешь рот, а внутри лишь вода.

— Прошу Вас, — стараюсь говорить уверенно, ощущая разрастающееся по телу спокойствие, — расскажите мне о своем сыне...

                                                                                                     ***

Самое сложное в нашей жизни — принять предательство.

Мы впускаем человека в свою зону комфорта, в свою скорлупу, надежно охраняющую нас от жестокости внешнего мира, а он, одним метким ударом, раскалывает её на части. Будь то случайно брошенное слово, или какой-либо проступок — не важно. Это делается не обдуманно, порой даже без злостных намерений, но, после того как скорлупа треснет, а мы, беспомощные, выброшенные на кирпичную кладку холодной мостовой жизни, разобьемся на мельчайшие осколки — все это станет не важным. Намерения, какими бы они ни были, станут лишь жалкими попытками оправдаться. В итоге, тот, кто так нагло ворвался в сакральное пространство, разрушив его, потопчется на месте, растерянно наблюдая за тем, как мы отчаянно барахтаемся на мостовой, жадно глотая отравленный воздух, и уйдет.

Я сидела на скамейке, в маленьком парке не далеко от школьных ворот. Поток жужжащих мыслей смешивался со скрипом проржавевших качель и исчезал в кронах высоких деревьев. Дождь давно закончился, небо постепенно залечивало глубокие раны минувших истязаний, а люди, закрывшиеся в своей скорлупе, не смели высунуться на улицу, в ожидании, когда палящее солнце заберет с собой, въевшиеся в испещрённый морщинами асфальт, слезы.

Я ждала.

Как только разговор с директором был закончен, а дверь все с тем же легкий скрипом закрылась за спиной, я достала из сумки телефон и не раздумывая набрала номер. Каждая цифра оставляла ожог на пальце, пульсируя раскалено-красным светом. Если бы, хоть на миг, можно было ощутить его вкус, то он был бы приторно-горьким, с россыпями корицы на изгибах. От него сквозило холодным презрением, жестокостью, но одновременно с этим, болью.

Безысходность пахнет корицей.

Этот человек, приход которого стал жизненно важным — насквозь пропах корицей. Настолько сильно, что терпкий запах вызывал тошноту и головокружение. Всего пару дней назад, я даже сопереживала этому человеку, ища оправдание его жестоким поступкам, но теперь... Внутри не осталось сострадания. Человек, что не может испытывать подобного чувства к другим — не достоин этого. Зато, я прекрасно ощущала ненависть, переполнявшую изнутри. Я собиралась выплеснуть её, выкинуть наружу, заставив эту змею давиться собственным ядом.

Я ждала только их — неспешных шагов, тонущих в шелесте опавших листьев, и голоса:

— Привет.

Нет. Что-то не так.

— ЧонГук?!

Это не тот человек.

Последней записью, в списке «исходящих», высвечивалось — «ЮнХи».

— Что ты здесь делаешь?

— Ты позвонила, — он беззаботно пожимает плечами, словно происходящее его ничуть не удивляет.

— Я звонила не тебе, — и вся ненависть, что всего пару минут назад разъедала серной кислотой внутренности, исчезла.

— Знаю. ЮнХи не смогла прийти.

— Не смогла? — мои губы накрывает широкая улыбка, а из груди поднимается бурлящий сгусток смеха. — Должно быть, ты хотел сказать "не захотела"? Она просто знает как больнее! Поэтому отправила тебя, черт возьми!

ЧонГук опешил. Я застала его врасплох.

— Что ты имеешь в виду? — голос ЧонГука звучит тихо и настороженно.

— Я разговаривала с твоим отцом, — все внутри перемешивается невидимой кнопкой мощного блендера, от осознания того, что сейчас все скелеты будут вынуты из шкафов. — Я не была уверена... Вообще не понимала, что произошло. А потом вспомнила слова ЮнХи. Она сказала, что директор Кан твой отец. Я не знала где тебя искать, понятия не имею, где живет ЮнХи и с ней ли ты уехал после...после случившегося...

— Ты говорила с ним, да? — голос ЧонГука дрогнул.

В первые за долгое время его губы невольно растянулись в улыбке, пусть с нотками грусти и привкусом лимонной кислоты, но все же настоящей.

— Стоило ли все это того, ЧонГук? — я подошла к парню почти в плотную, так, чтобы чувствовать его дыхание на своей коже и видеть свое отражение, в глубине пересохшего колодца. — Думаешь, я бы не поняла? Объясни ты мне все с самого начала. К чему была вся это боль?

— Прости, — он виновато опускает глаза, прижимая меня к себе и касаясь губами лба. — После всего, что я сделал, я был уверен, что не имею права вообще прикасаться к тебе...

— Я не про это, — бормочу, сильнее стискивая его в объятьях и сжимая в руках края куртки. — Раньше я бы сказала, что ненавижу тебя, Чон ЧонГук. И, поверь, я искренне желала тебе испытать всю ту боль, что приходилось терпеть мне. Но сейчас... ЧонГук, я готова еще раз пройти через все это, лишь бы тебе не пришлось пережить тоже самое!

— Перестань, — ЧонГук не поднимает взгляд, но его голос дрожит. — Ты не должна прощать меня. Я не заслуживаю...

—Нет. Мы заслуживаем. Именно сейчас, после всего пережитого, мы правда заслуживаем, ЧонГук!

***

— Не смотря на сложившуюся ситуацию, МинДжун, я не ожидал, что ты придешь ко мне, — директор явно был ошарашен. Его лицо слегка вытянулось от удивления, а глаза беспорядочно метались по рабочему столу, в поисках спасения.

— Вы все знаете?

— Да, конечно, — директор замялся, видимо, подбирая слова, — Мне очень жаль за поведение своей дочери и за то, что она доставила тебе столько проблем...

— Не правда! — я не сразу осознала, что буквально прокричала это, сидящие в учительской преподаватели удивленно оглянулись.

— Простите, — уже тише проговорила я, склоняясь в робком поклоне, — Я лишь хотела сказать, что... СуЁн стала очень дорога мне! Пожалуйста, не извиняйтесь за это!

— Что? С-СуЁн? Причем здесь эта девочка? — лицо директора удивленно вытянулось.

— Извините, я не понимаю, СуЁн, она ведь ваша дочь? — ошарашенно пробормотала я.

— Нет, вовсе нет, — директор поспешно замотал головой. — ЮнХи. Кан ЮнХи. Вы ведь учитесь в одном классе, неужели, ты не знала?

— ЮнХи?

— Ох, по-моему, мы все больше вгоняем тебя в заблуждение. Думаю, мне стоит рассказать все по порядку, к тому же, — он на мгновение замолчал, — Ты имеешь право знать. Только, пройдем в мой кабинет. Этот разговор не для посторонних ушей.

Директор Кан обвел взглядом притихших преподавателей и направился в сторону двери, ведущей в его личный кабинет.

— СуЕн не моя дочь, — в тихом голосе директора проскальзывало чувство глубокой вины. — Но ЧонГук действительно мой сын, — директор замолчал, а когда продолжил, то голос его стал еще тише. — Его мать, БонСу, была моей первой женой. Звучит безответственно, но это была "ошибка молодости", как любят говорить. На самом деле самой большой ошибкой было то, что я не забрал сына сразу...

Он поднялся и направился к кофеварке.

— Не желаешь немного кофе? Ты, должно быть, замерзла, когда попала под дождь, — машина зажужжала, по кабинету расплылся приятный аромат, — Держи, — я благодарно кивнула, принимая обжигающую кружку.

— БонСу была зависима от алкоголя. Я знал это, но мне всегда казалось, что я смогу её остановить, — директор отхлебнул немного кофе, обращая тяжелый взгляд в мутную жидкость. — После мы развелись. ЧонГуку исполнился всего год, когда я ушел, оставив их в той ужасной квартире. Я помогал им. Работал без отдыха, чтобы отправить хоть немного денег, устроился учителем в школу, задействовал все возможные связи, чтобы он смог пойти в школу как все нормальные дети! Но БонСу... Она все спускала на алкоголь...

— Почему вы не вернулись за ним после? Почему не забрал его?

— У меня появилась новая семья. Мать ЮнХи стала моим светом в непроглядной тьме, но она не могла принять ЧонГука, — что-то внутри меня от этих слов разливалось тихими всполохами гнева, — Ты можешь осуждать меня, МинДжун, это твое право. Но когда ЮнХи и ЧонГук начали общаться, мы приняли его в своем доме. Он приходил практически каждый день, сидел у нас до позднего вечера. ЮнХи тянулась к нему все больше и больше, и я понял, что так нельзя! Он мой сын, а она моя дочь, и, как бы ей не хотелось, я не мог позволить им быть вместе! Я пытался ограничивать их общение, следил, чтобы черта между ними не стерлась. Но позже ЧонГук сам перестал приходить, лишь потом я узнал, что у БонСу родилась дочь. Отца, конечно же, у девочки нет, да и вряд ли его мать знает, кто из её многочисленных любовников приложил к этому свои...кхм, руки, — директор брезгливо поморщился, одним глотком вливая в себя остатки кофе.

— Директор Кан, вы знали... Знали о том, что надо мной издевались? — я всегда лишь предполагала.

Думала, всем наплевать, поэтому никогда не задавала вопросов. Но сейчас, после всего пережитого, мне хотелось знать.

Мужчина долго сверлил взглядом опустевшую чашку, с кофейной гущей на белом дне, словно пытался найти там ответ. Когда он начал говорить, в его голосе не было ничего, кроме старого, давно притупившегося, чувства вины.

— Мне очень жаль, МинДжун. Я глубоко виноват перед вами. Если бы тогда я не оставил ЧонГука, если бы позволил ЮнХи быть вместе с ним, ты бы никогда не стала частью всего этого... В том, что тебе пришлось пережить все это, полностью моя вина!

— ЧонГук и СуЕн, где они сейчас? — каждую клеточку моего тела пробивала волнующая дрожи, чувства клокотали внутри с такой силой, что я уже не могла определить, что именно они означают: грусть, боль, гнев или радость.

— Да, вчера ночью ЮнХи привезла их к нам. Возьми, — мужчина протянул мне сложенный в двое листок, — это номер ЮнХи. Думаю, вам обоим есть о чем поговорить.

***

— Теперь ты ждешь мою версию развития событий, да? — усмехается ЧонГук, когда мы сидим на скамейке в парке, прижавшись друг к другу.

— Я думаю, что заслужила это, — я согласно киваю, уютно пристроив голову на плече парня. — С чего все началось? Чем я так не понравилась?

— Нет, — ЧонГук отрицательно машет головой, отчего длинная челка падает на глаза, — наоборот. Мы...знаешь, какое-то время мы с ЮнХи встречались, в тайне от Кана, конечно же. На тот момент она была самым близким мне человеком и я...

— Я понимаю, — прерываю ненужные оправдания, возвращая парня к сути.

— Это было не то, чего я хотел. Рядом с ЮнХи должен быть другой и я понимал это... А она нет. Моя жизнь давно скатилась на дно. Я сидел там, в классе, и вообще не понимал, какого черта я все это делаю?! А потом зашла ты. И я знал, что у нас будет новенькая, знал, что её мать закрыта в психушке, и я ожидал увидеть все, но... Ты улыбалась.

— Я очень нервничала, — призналась я, смущенно улыбаясь, когда вспомнила свое волнение в первый день.

— Ты была потрясающая, — заглядывая мне в глаза, выдохнул ЧонГук. — А ЮнХи оказалось до бешенства ревнивая. Ты же знаешь, что Кан каждый месяц переводил моей матери определенную сумму денег? Он не должен был этого делать, но он продолжал. Из чувства вины, вроде бы. ЮнХи поставила условие, что если я буду мешаться, этих денег мы больше не получим. Они нужны были СуЕн и я не мог рисковать.

— Значит издевательства были не твоих рук дела, — словами не передать, сколько облегчения было в этом простом и до судороги важном осознании.

— Я лишь брал вину на себя.

— Почему ты решил закончить это? Почему все прекратилось?

— В тот день, когда я вновь пришел к тебе на крышу... Это было ужасно! Я чувствовал себя ничтожеством! А когда пришел домой и узнал, что мать подняла руку на СуЕн... Не знаю. Внутри все перемкнуло и я просто послал все к черту. И вновь встретил тебя, — он улыбается тепло и искренне, крепко сжимая мою руку.

— Если ты останешься со мной, я обещаю всегда быть рядом, — шепчу и неосознанно тянусь к желанным губам, что сейчас так близко.

— Думаешь, ты сможешь привязать меня к себе? — на его губах все еще играет улыбка, когда он сокращает расстояние между нами.

— Знаешь, после всего, что произошло, ты обязан остаться со мной, — когда горячее дыхание с легкой примесью сигаретного дыма врывается внутрь, я не сопротивляюсь, позволяя себе поддаться эмоциям.

Мои губы двигались неумело, не опытно, но ЧонГуку это нравится. Он прижимается сильнее, неуверенно прикасаясь к мои щекам. Я запускаю пальцы в его волосы, путая жесткие пряди и с прерывистым дыханием заполняя свои легкие любимым запахом.

ЧонГук пахнет сигаретами и мятой. Он рядом. Сейчас и навсегда. И от этого петля на шее разрывается, позволяя полной грудью вдохнуть сладковато-терпкий воздух.