Вещь

И я тебе скажу в свою чреду:
Иди за мной и в вечные селенья
Из этих мест тебя я поведу

И ты услышишь вопли иступленья
И древних духов, бедствующих там
О новой смерти, тщетные моленья

Данте Алигьери
"Божественная комедия"

Я живу в этой комнате уже около сорока лет,ох и большая она! И странная, круглая вроде а в центре стол. Мне нравится здесь. Здесь много стекла и красивых блестящих вещей, в основном металлических, картины по стенкам висят, правда жуткие, вроде как люди без кожи. Тут довольно тепло и нет этой мерзкой сырости. Ненавижу сырость.. Никакой живности, Боже упаси. Я не видел, за то время сколько тут живу ни одной крысы, даже таракашек нет. Знаете мерзких таких рыжих тараканов, наглые расхаживают по вашему дому, как у себя дома! Заразу только разносят. Отвратительные твари. Я их жег, помню. Словлю одного на иголочку, весь извертится, искрутится гад, а я ему раз да и подпалю ус, а потом и ножку тоненькую и как полыхнет, новый год прямо. И так и палил их - тварей, по частям, чтобы помучились, чтобы знали, кто в доме хозяин! Жена то у меня не блистала умом никогда, глупая баба. Разведет срачник на кухне, как свиньи жили, где поешь там и нужду справить не жалко. Срамная бабища. Сам черт мне ее послал. Как же я ее возненавидел за десять лет жизни! Какая она была, ох.. Ножки стройные, глазки сияют, всегда причесана, цветет и пахнет, а как женился, так ведьма стала, не иначе! Вот бородавку на нос и прям ведьма, чтоб я сдох. Исхудала, как палка кости ото всюду торчат и взяться не за что, на голове солома, морда вечно недовольная. И метла в руке. Что она ей уж мела не знаю.. Всегда как в свинарнике жил. А как рот откроет, хоть в окоп лезь. "Не пей - говорит - тварь! Дети в доме! Совесть поимей!" А что дети? Детям с малых лет надо жизнь показывать! Совесть, говорит имей.. Ты то, карга, на улице не стесняешься харю свою надменную людям казать! А мне водки выпить нельзя! Ох как я ее ненавидел, как ненавидел, только Бог знает как сильно. Ну достала она меня всё-таки. Иди, говорит, закодируйся, а то детей заберу и уйду от тебя алкоголик хренов. Ну я и пошел, как дуре то этой детишек отдавать. Так и прожил потом год ни капли в рот не взял. Смотрю, а она похорошела, румяная вся стала чтоли, не поймешь, вроде и прическа какая-никакая и туфли смотрю новые в прихожей стоят, где только деньги то взяла. Куда-то бегает по вечерам и радостная такая, аж тошнит. И лезет, лезет ко мне, даже пару раз и было у нас, я уж и забыл как оно. Вобщем ходит и скалится на меня, как то через чур весело глазом мигает. Ну я то не дурачок, сразу два плюс два сложил. Нашла себе поди молодого щенка и лижется с ним бегает по вечерам, а со мной - так. Сравнивает. Пошел за ней, ну выпил естественно на бодрый шаг, как раз у меня сроки то закончились. Иду, смотрю зашла в подворотню какую-то и голос слышу мужской. Проходи, говорит, Татьяна раздевайся, посмотрим как у нас дела движутся. И дверь скрипит. Ну думаю, паскуды, покажу я вам сейчас дела. Схватил камень у дороги, кирпич вроде со стройки остался. И пошел на голос. Один раз вмазал как следует, да и раскрошил черепушку этому женишку. Она как завизжит, собачонка и бежать. Кричит: Помогите! Убивают! Воры! А как на свет выбежали - признала меня и встала как вкопанная. Стоит и птичьими зенками хлопает на меня. Коленька - говорит - ты что наделал? А ей: Рот закрой, потаскуха! Мне значит и выпить нельзя, а ты тут ноги по подвортням раздвигаешь! И замахнулся на нее со всей дури. Как в масло кирпич вошел. Мозг мягкий, жидкий, а косточка как стекло хрустнула. А она хрипит: Коля...пьянь..дите убил. Какое дите, дура? А она только руку вверх подняла да и дух испустила. Смотрю куда она палцем своим мне тыкала. Клиника какая-то замудренное название еще такое.. вобщем что-то про возрастное зачатие...Вот.. Ой..к чему это я вам все говорю то.. Аааа. Комната у меня теплая значит и чистая не как дома. Я вот только не помню, как сюда попал. Помню пил, пил, много я что-то пил с того дня. Помню повязали меня, колонию ещё, как из шланга холодной водой облили. Помню потом только как драться полез, и больно очень было, вроде как граната маленькая меж рёбер разорвалась и кровь помню очень много. А вот дальше смутно. Дядька был какой-то Петром звали, все против света стоял, лица не разглядеть. Сказал, что вечно жить буду, только ни дышать мне больше, ни ходить и есть и спать даже не выйдет, только думать, мол я теперь стану неодушевленный предмет, но чувствовать буду все как раньше. Странные речи вел, про Бога всё да про искупление. Свидетель чтоли какой Иеговы. А потом я тут. Они меня подвесили за веревочку на гвоздик, я и вишу. Приходят иной раз протрут меня, а то и кинут, и пнут. Детей не люблю, пальцы выкручивают так, что от боли взвоешь, а нечем. Ни звука издать не могу. Кричал кричал, не слышит меня никто. Один раз все силы собрал, как дернулся! Спрыгнуть с веревки этой поганой, хоть прилечь, уже спина то за сорок лет окостненела! И как упаду, что весь рассыпался. Боль адская! Лежу вижжю и вою так вою прямо, только всё равно голоса не слышу своего. А молодежь сидит в белых халатах рядом и спокойно так:
- Виктор Степаныч, у нас скелет упал? Собрать?
- Нет Васенко! Записывайте за мной, у вас госэкзамен на носу, хватит срывать пары детскими выходками!