Тень Дориан.

Дориан спала удивительно крепко для человека, чья жизнь буквально рушилась. Возможно, её сознание решило взять паузу — выдохнуть перед завтрашним днём. Побег был спланирован до мелочей: билеты на утро, сумка у двери, Чарли — в безопасности. Осталось только дождаться рассвета.
Но что-то вывело её из сна.
Звук. Тихий, чужой. Как будто кто-то прошёлся по полу, зацепив ногой край ковра.
Дориан приподнялась с постели, замерла. Квартира была погружена в полумрак, и всё казалось каким-то зыбким, ненастоящим. Она медленно встала, босые ноги коснулись прохладного паркета. Сердце колотилось чаще, чем следовало бы.
Осторожно, едва дыша, она вышла в коридор. Прислушалась. Шорох. Где-то в районе кухни.
И в этот момент она поняла — она не одна.
Но осознание, что она не одна — пришло слишком поздно. Резкий удар по голове оглушил её, и сверху тяжело накинули мешок. Темнота поглотила сознание, но тело всё ещё чувствовало, как её силой запихивают в багажник машины. Тело глухо отдавало сдавленность, а в голове крутились последние проблески понимания — это только начало игры, из которой выхода пока нет.
По ощущениям она пробыла без сознания около двух часов. Когда очнулась — мир был другим: резкий холод под коленями, жгучая боль в затылке и дрожь от бессилия. Руки и ноги были крепко связаны, тело неудобно выгнуто, она стояла на коленях. Глаза закрыты мешком, но слух обострился — где-то наверху глухо стучала клубная музыка, как будто её держат под землёй, под каким-то заведением.
Ткань мешка пахла пылью и потом. И в следующий миг кто-то рывком сорвал его. Свет резанул по глазам, она зажмурилась, но всё равно успела заметить темное, сырое помещение, бетонные стены, тусклую лампу и чью-то высокую тень впереди.
Сердце в груди колотилось, как раненый зверь, но тело будто окаменело. Она попыталась пошевелиться — веревка не дала ни малейшего шанса.
Перед ней кто-то стоял. Тихо. Ждал. Смотрел.
И Дориан поняла — это ещё не страх. Это только его пролог.
Когда зрение немного прояснилось, она увидела его.
Стоящего в полумраке, словно вышедшего из самого кошмара. Высокий, широкоплечий, с хищной грацией. Тень от его фигуры казалась длиннее, чем позволяла лампа. Он был в чёрной рубашке, расстёгнутой у горла, и с привычным выражением самодовольной, жестокой скуки на лице.
Геральд Готти.
Он наблюдал за ней молча, с лёгким наклоном головы, как будто изучал редкий экспонат. В его глазах не было злобы — только холодный интерес. Такой интерес бывает у охотника, глядящего на добычу, которая еще не осознала, что уже не выберется из капкана.
— Ну что, птичка, — наконец сказал он, голос мягкий, почти ленивый, но в нём звенела угроза. — Решила сбежать? Без прощания?
Он подошёл ближе, присел перед ней на корточки. Его лицо оказалось на одном уровне с её. Запах табака, парфюма и железа. Он провёл пальцами по её щеке — небрежно, с лёгкой насмешкой.
— Ты думала, я не замечу? Не узнаю?
Пальцы скользнули к её подбородку, он заставил её поднять взгляд.
— Дилан, значит, собрал чемоданы.
Улыбка — хищная, выученная, леденящая.
— А теперь скажи, Дориан... чью жизнь ты всё-таки выберешь? Свою — или его?
И в этот момент она поняла: игра действительно началась.
Дориан захрипела от ярости, глаза налились слезами, но не от страха — от злости. Она начала вырываться, несмотря на верёвки, и закричала:
— Если ты хоть пальцем тронешь Дилана — я тебя убью, Геральд! Слышишь?! У-БЬЮ!
Голос сорвался, дрожал, но в нем звучало нечто опасное. И на мгновение — совсем короткое — в его взгляде мелькнуло удивление. Как будто он не ожидал, что та, кто стояла на коленях связанная, осмелится бросить вызов ему.
А потом Геральд засмеялся.
Громко. Безумно. Смех отдавался в стенах бетонного подвала, как раскаты грозы. Он смеялся, закинув голову, а затем резко наклонился к ней, лицо оказалось в нескольких сантиметрах.
— Вот теперь ты мне нравишься, Дориан, — процедил он сквозь зубы. — Такая злая... такая живая.
Он провёл пальцем по её губам. — Прямо как моя мать перед тем, как окончательно свихнулась.
Он снова рассмеялся — короче, тише, более зловеще.
— Удивительная ты, всё же. То хочешь спасти друга, то обещаешь меня прикончить.
Наклонился к её уху, шепнул почти нежно:
— Проблема только в одном: я до смерти люблю, когда меня ненавидят.
И в этот момент стало страшно не за Дориан. Страшно стало за него. Потому что его рвущаяся наружу одержимость — уже не просто опасная игра. Это мания.
Дориан инстинктивно попыталась отстраниться, отвела лицо в сторону, как будто этим могла стереть его присутствие, стереть саму реальность. Но Геральд не дал ей уйти даже в этом — резким, грубым движением он схватил её за подбородок, повернул лицо к себе, вызвав вспышку боли в шее.
— Смотри на меня, Дора. — его голос был низкий, вибрирующий, почти рычащий.
Она успела только сжать зубы в протесте, как он внезапно впился в её губы. Поцелуй был совсем не поцелуем — это было вторжение, демонстрация власти, грубость, смешанная с болезненной одержимостью.
Дориан закричала, вырываясь изо всех сил, её колени скользнули по полу, руки дёргались в верёвках. Она толкнула его плечом, попыталась укусить — он только рассмеялся, с дыханием пьяного адреналином зверя.
— Ты такая дикая... — хрипло произнёс он, сжимая её сильнее, будто её ярость только разжигала его ещё больше.
— Я ведь говорил — чем сильнее ненавидишь, тем вкуснее ты становишься...
Он провёл рукой по её щеке, по волосам, как будто уже чувствовал, как ломает её сопротивление.
Но он не знал Дориан. Не знал, что даже связанная, даже униженная — она не сломается. Она ждала момент. Она терпела. И если судьба даст ей шанс — она его уничтожит.
Дориан чувствовала, как дыхание Геральда обжигает кожу, мерзкое, хищное, будто он наслаждается каждым её вздохом, каждым дерганием связанных рук. Его прикосновения были болезненными, лишёнными человечности. И всё в ней кипело от отвращения и ярости.
Дориан не плакала. Не умоляла. В ней не осталось страха — только холодная решимость. Он мог думать, что победил, что сломал её, но ошибался. Он видел в её глазах что-то — может быть, страх, может, отчаяние, — но то, чего он не увидел, было самым важным: в ней родилась ярость. Настоящая, свинцовая, ядовитая. Такая, что если бы она могла, вонзила бы руки ему в горло.
Она думала о Дилане. О Чарли. О том, что должна остаться в живых. Не ради себя — ради них. Ради тех, кого ещё можно спасти.
Дориан не была жертвой. Ни в его глазах, ни в своих.
И если Геральд решил, что это игра — он выбрал себе достойного противника. Потому что в тот момент, стоя на коленях, униженная, но не сломленная, она дала себе клятву:
она выберется.
она выстоит.
и она уничтожит его.
Геральд словно впал в безумное экстатическое состояние. Он раскинул руки, поднял лицо к потолку, будто ловил свет прожекторов сквозь бетонные плиты и грохочущую музыку сверху. Его голос звучал как дьявольская фанфара:
— Ну что, продолжим наше восхитительное шоу? — выкрикнул он с широкой, пугающе искренней улыбкой.
В это время в помещение завели Дилана. Он едва держался на ногах, лицо опухшее от побоев, губы разбиты, один глаз почти не открывался. Его тоже связали, и когда опустили перед Дориан на колени, он, как в замедленной съёмке, попытался повернуть голову к ней, но сил не хватило.
— Дилан! — сорвалось с губ Дориан, в голосе — боль, страх и безумная ярость. Она резко рванулась вперёд, пытаясь дотянуться до него хоть как-то — плечом, щекой, — но верёвки впились в кожу, и тело дернулось, словно в муках.
Геральд наблюдал за этим с выражением театрального удовольствия. Он подошёл ближе, как актёр на сцене, любующийся страданиями зрителя в первом ряду. Его глаза горели — не просто жестокостью, а чем-то более страшным — наслаждением от власти, от боли, от безнаказанности.
— Ах, как трогательно... Любовь? Верность? — прошипел он, присаживаясь на корточки рядом с ней. — Ты готова умереть за него, Дориан? Или... может, хочешь, чтобы он умер за тебя?
Он склонился ближе, почти касаясь её лица, и добавил тихо, почти интимно:
— Вы оба — мои. И я решу, кому из вас больнее.
Дориан подняла на него взгляд. Глаза воспалённые, на лице — кровь и пыль, но в этих глазах было что-то, что даже Геральда заставило чуть задержать дыхание. Там не было страха. Ни мольбы. Только... пламя. Густое, тёмное, как смола.
Она криво усмехнулась, облизнула пересохшие губы и хрипло выдохнула:
— Ну что, Геральд... — голос дрожал, но не от ужаса — от ярости, — ты решил, что ты здесь бог, да? Думаешь, я сейчас заплачу, стану молить, разрыдаться?
Она засмеялась. Неистово, глухо, будто в ней что-то ломалось и трансформировалось.
— Знаешь, в чём твоя ошибка? — продолжила она, изогнув бровь, — ты принял меня за очередную жертву. За ту, кто прогнётся, испугается, сдастся... Но ты ведь даже не понял, кого притащил. Мне-то терять нечего. Мне уже всё равно.
Она наклонилась вперёд, насколько позволяли верёвки, и прошипела сквозь зубы:
— Тебе конец, Геральд. Вопрос только... когда. И не я — время тебя сожрёт. Потому что даже тьма, в которую ты так влюблён, когда-нибудь отвернётся от тебя.
Мгновение — тишина. И Геральд, застывший в метре от неё, будто на короткий миг потерял равновесие внутри себя. Что-то в ней... родное. Зеркальное. Слишком похожее на него самого.
Он резко выпрямился, заложил руки за спину и нервно рассмеялся. Сначала коротко. Потом истерично.
— Чёрт... — сказал он, сквозь смех. — Ты становишься всё интереснее.
Он подошёл к Дилану, уронил его за волосы вниз, как тряпичную куклу, и бросил взгляд на Дориан:
— Хочешь его спасти? Играй по моим правилам. Не хочешь — игра станет грязнее. Гораздо грязнее.
Геральд замер на месте, всматриваясь в неё, как в затонувшее зеркало — мутное, но пугающе знакомое. В Дориан было то, что он не мог до конца понять, но чувствовал каждой клеткой: сила, сломанная болью; ярость, рождённая из любви; тьма, которую она сама ненавидела — и в то же время в ней жила. Она была не просто похожа. Она была своей.
Он опустился на корточки перед ней. Рядом на полу валялся Дилан — живой, но разбитый. А между ними — нечто большее, чем просто выбор.
— Ты знаешь, — тихо начал он, голос как заточенный нож, — я знал с самого начала, что ты будешь здесь. Со мной. Пусть даже связанная, пусть даже в слезах, пусть даже с проклятиями на губах. Ты должна была стать частью моего мира. Моей семьи. Моей жизни. Потому что ты... — он коснулся её подбородка, заставив посмотреть в глаза, — моя.
Дориан сжалась, но не отвела взгляда. Внутри всё горело, но она не подавала виду. Не перед ним.
Геральд выпрямился и прошёлся по комнате, как будто небрежно, но каждое его движение было выверено, каждое слово — ядом.
— У тебя есть выбор, Дориан. Очень простой.
Он остановился. Глаза безумно блестели, улыбка была хищной, без капли тепла.
— Либо ты — моя жена. Прямо сейчас. Перед богом, если он у тебя ещё есть.Ты — Готти. С кольцом, с фамилией, с жизнью рядом со мной. Или...
Он медленно вытащил пистолет из-за пояса, и, не глядя, направил его в голову Дилана.
— ...он умрёт. Прямо сейчас. И я даже глазом не моргну. Он просто станет ещё одной тенью в этом подвале. Последней страницей в его истории.
Геральд сделал паузу. Смотрел прямо в неё.
— Выбирай, Дориан. Либо твой лучший друг. Либо... ты со мной. Навсегда.
Молчание повисло, тяжёлое, будто потолок готов был рухнуть. И только музыка сверху звучала всё громче, как издевка над человеческой болью.
Дориан смотрела прямо в глаза Геральду — в эти чёрные, холодные омуты, в которых уже не было ни капли человечности. Но и страх в ней исчез. Что-то внутри оборвалось, что-то внутри проснулось.
Она чувствовала пульс в висках, вкус крови от прикушенной губы, жжение от верёвок на запястьях. А перед ней стоял не просто мужчина — чудовище. Тот, кто отнял её свободу, разрушил планы, поставил на колени её друга. Но... он даже не догадывался, что в этот момент он дал ей не приговор — а цель.
— Хорошо, — произнесла она, голос хрипел, но в нём уже не было ни дрожи, ни мольбы. Только сталь. — Я согласна.
Геральд приподнял бровь, едва заметно. Улыбнулся. Победа. Он думал, что победил.
— Мудрое решение, — тихо сказал он и убрал пистолет от головы Дилана.
Дориан склонила голову, не отводя взгляда от Геральда.
Ты думаешь, что теперь я твоя. Думаешь, я сломалась. Что ты укротил меня. Но ты просто впустил меня ближе. А змея всегда жалит, когда её не ждут.
Она не простит. Не забудет.
Она выйдет за него. Она будет играть по его правилам.
А потом... однажды...
Он узнает, что значит потерять всё. Медленно. Больно. Изнутри.
Геральд резко поднял Дориан на ноги, не выпуская из глаз, и впился в неё поцелуем. На этот раз она не отстранилась — напротив, ответила ему с такой яростью и ненавистью, что казалось, сама злоба вырывалась из каждой клетки её тела.
Но глубоко внутри что-то дернуло, что-то холодное и острое — как игла, пронзившая сердце. Эта странная искра сбивала с толку, заставляла сомневаться, ломала внутренние барьеры.
Она сжимала зубы, пытаясь заглушить это чувство, но оно было там — тихое, неуловимое, как тень, что не уходит, даже если закрыть глаза.
Геральд усмехнулся, нервно, почти безумно. В его голосе сквозила то ли радость, то ли откровенное безумие:
— Пора, малышка, познакомиться с остальной семьёй. Дом ждёт свою новую хозяйку.
Он резко обернулся к своим людям:
— А его... выбросьте у ближайшей больницы. Если выживет — повезло.
Он даже не посмотрел на Дилана — будто тот уже перестал существовать в его мире. Только схватил Дориан за локоть и повёл за собой, как будто всё происходящее было самым обычным делом.