Фальшивка

Ирада твёрдо решила, что как только снова разбогатеет, то первым делом закажет портрет. Не решила только, в какой именно позе и в каком антураже, но что он будет с оружием — это точно. Потому что никак иначе она не сможет притвориться, будто понимает, что делает. Свою жизнь она контролирует ровно от момента заряжания до спуска курка, а всё остальное — хаос, не поддающийся прогнозу, управлению и даже описанию. Вчерашний день показал это как нельзя лучше: можно ведь было подумать заранее, что грохот выстрела привлечёт внимание. Можно было также подумать, что привлечённый будет не кем-нибудь, а полицейским или егерем. Тут уж пришлось убегать: Ирада не могла знать, нарушила ли какой-то местный закон или нет. О чём, впрочем, тоже следовало подумать заранее. Ну а ещё следовало подумать, что эту лесную курицу потом ещё и ощипывать кто-то должен. Привычная с детства схема "отдать слугам, а там дальше оно само" в этот раз дала сбой: Генже сказала, что ощипу не обучена.

Выручил Карим: и насчёт законов разъяснил, и курицу в дар принял. Потом всё пытался уйти от темы: рассказывал какие-то истории про былые времена да про кайманов, но Ирада, конечно, понимала, что это он делает исключительно из жалости, чтобы отвлечь её от невесёлых мыслей. Ирада поддерживала беседу, потому что получать сочувствие от чужого человека ей сейчас было легче, чем от близкого. На прощание Карим вернул ей окровавленную пулю — та почти не помялась — и самое длинное перо из хвоста, бурое с золотым отливом.

В ночь с девятницы на десятницу ей приснилось, что она так и не сбежала из дома. Тот оборванец на сей раз был готов: когда она потянулась к сабле, расхохотался ей в лицо и сказал, что дважды этот трюк у неё не выйдет. Да и сам оборванец был не такой уж и оборванец в этом сне: теперь он был в панцире, да к тому же раза в два выше и шире в плечах, чем на самом деле. А потом Ирада выпрыгнула из окна и умерла.

Первые пять минут после пробуждения она испытывала блаженство от осознания, что сбежать ей всё-таки удалось, причем она ещё и поверила в это не сразу и сперва выглянула в окно, чтобы убедиться, что по ту сторону — заболоченный лес, а не пылающие конюшни.

Потом Ирада осознала, что вся постель мокрая от пота. Соврав, что хочет смыть порох с перчаток, она попросила Генже "подать ей то, чем там люди вещи стирают". В итоге всё оказалось просто, но по ошибке она открыла не тот бак и истратила питьевую воду, так что пришлось идти до колодца. Так она познакомилась с одной из их соседок — земледелицей лет пятнадцати, которая бесцеремонно принялась рассказывать про урожай бумажного тростника в этом сезоне и свои прогнозы погоды на неделю. Но хуже всего были её малолетние дети, что бегали вокруг и визжали. Хорошо ещё, что соседка хотя бы не требовала от своей невольной собеседницы какого-то участия в разговоре. Должно быть, она с тем же увлечением могла бы общаться и с пугалом, и с головой оленя на стене.

По возвращении Ирада обнаружила, что душевая занята, а оставленные там часом ранее простыни и наволочки развешаны на веревке, протянутой от балкона второго этажа до растущей во дворе ивы. Принимать душ Генже и Фанис пока были вынуждены совместно: Фанис определенно шёл на поправку, но всё ещё не мог завести руки за спину. Генже, усмехаясь, говорила, что это она "возвращает ему должок за фейерверк": много лет тому назад, когда они ещё были совсем молодые, Генже обожгла ладони фейерверком, так что Фанис полгода был при ней нянькой — даже в уборную ходили вместе, потому что сама она не могла пуговицы расстегнуть.

Эти полчаса одиночества Ирада потратила на осмотр комнат своих слуг: всё выглядело вполне обычно, разве что, конечно, не хватало нескольких вещей, которые они впопыхах не смогли захватить с собой. А ведь они им, наверно, были нужны. Когда будущее станет яснее, нужно будет дать им средств на покупки.

Наконец, её внимание привлёк блеск на подоконнике Фанисовой спальни. Это была его нашейная связка ключей. Здесь были они все: вот от конюшен, вот он кладовых, вот от кухонь, вот от спален, а вот ключ от её комнаты в родительском доме. Ирада просунула руку за ворот рубахи и вынула шнурок с тремя ключами: один из них — взводной, от колесцового замка карабина, второй — от купленного позавчера дома, а третий — такой же, как у Фаниса, только поновее. Фанисова связка весила, как казалось, не меньше килограмма. Неясно было, снял он её только что или перестал носить вовсе. У Ирады были двойственные чувства по этому поводу: сама-то она, конечно, не верила в то, что у них получится вернуться, но ей почему-то хотелось, чтобы Генже и Фанис в это верили. Ведь если так подумать: вот Фанис выздоровеет — и что он будет делать? Зачем Ираде ключник, чем она его займёт? Тут-то он и найдёт себе другого хозяина, у которого дом — полная чаша, а не корыто на болоте. И Генже с ним уйдёт, а одна Ирада одичает и на четвереньках бегать станет через месяц, если не помрёт с голоду раньше. Хорошо быть слугой: разорился дом — ушёл в другой. А вот Ираде придётся строить новый с нуля.

Вообще, очевидно, что удача тут дала маху: не того спасла, ох, не того! Братец Мири — вот, кому следовало выжить. Он бы тут за неделю хозяйство поднял и имел бы уже дюжину рабочих, и кормился бы от земли. Разве что, быть может, взял бы займ до первого урожая. Он говорить был мастер — ему самый отъявленный делец дал бы под честное слово. А она? В начищенной до блеска головке карабинного ключа она видела отражение собственного глаза. Вспомнились слова отца: "зенки широкие, видно пустоту до самого затылка". Какие там займы, какое там хозяйство!

Часом позже Карим по приглашению Генже и с позволения Ирады присоединился к ним за обедом — к столу он принёс сало, засоленное с чесноком, тмином и чабрецом. Сперва они обсуждали какие-то пустяки вроде прокладки дорог и каналов, но затем произошло удивительное: поинтересовавшись у Ирады, собирается ли та сегодня быть на совете, Карим вызвался её проводить. Попытка скрыть потрясение провалилась, так что Карим счёл нужным объясниться: оказалось, что в их краях Совет работают совсем не так, как на родине Ирады. Самое главное было вот что: официально членами совета считались вообще все горожане, но при этом он делилась на постоянную и переменную части. Переменная часть состояла из всех, кто удосуживался прийти в ратушу в день заседания, а постоянная избиралась жребием из всех грамотных граждан — для этого у них имелась специальная лотерейная машина.

Ирада не могла решить, что из сказанного ужасало её сильнее, и решила больше ничего не спрашивать, чтобы Карим не счёл её расспросы неуважением. Сама мысль о том, что Карим оказался не просто в курсе политических дел, но мог бы, будь желание, принимать в них прямое участие, лишила Ираду аппетита и желания продолжать беседу. Залпом допив чай, она отлучилась "подышать свежим воздухом", благо заседание было назначено на двадцать пять часов, а сейчас было всего около девятнадцати.

Вообще пешие прогулки она не любила, потому что даже если дорога не грязная, то пешеход всё равно волей-неволей выглядит так, будто у него нет достойного средства передвижения. Однако Ирада через силу приучила себя гулять и бегать ещё в детстве, чтобы никогда не стать похожей на тётю Рою — та растолстела и к двадцати уже не могла ходить самостоятельно. Их вечно перед всеми лебезивший домашний врач убеждал тётю, что это наследственность и что её вины тут нет, но всё же рекомендовал гимнастику и воздержание от сладостей и возлияний. Ирада была уверена: если бы он действительно стремился защитить тётину жизнь, а не своё положение, то был бы с ней строже и давал бы не рекомендации, а запреты и наказания — дед наверняка послушал бы его и добился, чтобы старшая дочь не увиливала от предписаний. Благо, у деда были глаза и уши по всему имению, он смог бы всё проконтролировать. Хотя что с того, если бы господин доктор её спас? Тогда она всё равно погибла бы сейчас от ножа или огня.

Ирада остановилась перед явно давно заброшенным участком, дом на котором был уже почти сожран болотом. Последняя мысль показалась ей слишком мрачной, так что она решила её передумать. Действительно, как-то по-дурацки получается. А что если завтра сама Ирада попадёт под лошадь? Что ж тогда — она зря спасала себя из той мясорубки? Ну уж нет, нельзя так рассуждать. Тётя всё-таки многое могла бы успеть за тот лишний год — во всяком случае, многое планировала.

Неясно, сколько времени пройдёт, прежде чем Токаи найдут Ираду, но в любом случае нужно постараться успеть как можно больше. Но как держать себя в форме без гимнастической площадки и снарядов? Как понять, нашли тебя или нет? Как удержать слуг? Как найти себе достойное дело, не имея связей? Многое зависит от местных взглядов на престиж: люди тут явно живут иначе, так может у них и егерь — достойная профессия? Тот, давешний, был и одет с иголочки, и борода ухоженная, да и конь его — здоровый, сильный, грива на солнце сияет — она с ветки дерева хорошо разглядела. Да, конечно, мысль страшная, но нужно уже взглянуть правде в глаза: она умеет ездить верхом и стрелять из винтовок. Больше ничего. Она целую жизнь избегала всего, что у неё не получалось сразу и запросто. Да, всё изменилось. Да, вскоре ей придётся осваивать новое. Но на это уйдут месяцы и годы, а прямо сейчас у неё нет ничего другого! Фария, ну давай начистоту: раз выдуманная тобой Ирада умеет только скакать и стрелять, то пусть соврёт, что так всё и задумано, что ради этого и жила всю жизнь, что осознанно к тому и стремилась.

Она подошла к очередному покосившемуся забору, почти погрузившемуся в воду. Не сразу осознала, что пялится на обитаемый дом: заметив движение занавески за стеклом окна на втором этаже, тут же пошла дальше по улице, изо всех сил надеясь, что никто не оскорбится тем, как она бесцеремонно глазела на чужое имущество. Но как тут можно её винить? Весь этот участок с виду неотличим от того, заброшенного. Как там вообще живут люди?

А идея глупая. Положим, работа полицейского или егеря может прокормить его самого и его коня, а что насчет четверых коней? А ещё пары слуг в придачу? Нет, это всё ерунда. Нужно прекращать об этом думать. Пусть совет явит ей суть этого города. Без знания о том, как тут что устроено, сочинять планы — трата времени.

Именно в таком умонастроении после захода второго солнца она и направлялась в ратушу в сопровождении Карима. В очередной раз Ирада удивилась: в выходном костюме он смотрелся как будто и не старым свиноводом, а очень даже мелким лавочником средних лет, разве что потрёпанным жизнью. Хотя, конечно, не только в расписной рубахе было дело: вместе с седой щетиной Карим сбрил по меньшей мере пять лет. Ирада была так потрясена переменой в его облике, что даже позволила уговорить себя идти пешком. По пути Карим объяснял, что, конечно, гулять по деревянным вымосткам болотных кварталов нет никакого удовольствия, зато в центре будет прекрасная мостовая, где даже не бывает грязи, потому что её всю смывают в ливневую канализацию. Слушать про грязь на мостовой было неприятно, поэтому Ирада рискнула: спросила, не может ли Карим рассказать ей что-то о предстоящем совете. Она, конечно, понимает, что вряд ли он бывает там часто, однако в любом случае знает куда больше неё.

Карим был явно не силён в правовых тонкостях, однако кое-что полезное от него удалось получить. Например, что в городе действуют три партии. Что на повестке месяца — прокладка каналов. Что Ираде предстоит представить себя служащим метрической коллегии для "занесения в книги". Что её разоружат на входе. В последнем она усомнилась, но напрасно. Когда они миновали четырёхметровые лакированные двери парадного входа и направились к лестнице, служащий ратуши любезно попросил Ираду оставить карабин в гардеробе. Она возразила, что поскольку вон те господа несут при себе орудия своей профессии — ножницы и игольник, — то и ей должно быть дозволено иметь при себе свои. Служащий ответил, что орудия портных далеко не столь опасны. Ирада же вновь возразила, что и незаряженный карабин ничуть не опаснее тяжелой трости, а в том, что карабин не заряжен, она позволит ему убедиться. Но служащий настаивал, ссылаясь на городские законы, и опротивел ей так, что Ирада сняла карабин с плеча, уткнула дуло себе в подбородок и спустила курок, чем напугала служащего до мертвенной бледноты и заставила замолчать. В наступившей тишине Ирада заявила, что таким образом опровергает подозрения в халатности, а подозрений в злом умысле не потерпит:

— Если же ты, любезный, допускаешь, что я стану заряжать своё оружие, находясь здесь, то ты допускаешь, что я пришла сюда с преступными намерениями, а если такие подозрения есть, то меня не следовало бы пускать на порог вовсе, тем паче вести со мной беседы.
— Позвольте, господа! — к ним приблизился мужчина богатырского сложения, богато и ярко разодетый, вооруженный пистолетом и саблей. — Господа должны извинить моё вмешательство, но я хочу помочь разрешить недоразумение. Госпожа должно быть здесь недавно, а потому может и не знать, что безопасность этой ратуши храню я и мои товарищи, — он указал на девушку и юношу в одеждах, подобных его, также вооруженных. — Мы безусловно понимаем нежелание госпожи отдавать своё именное оружие на попечение незнакомых ей людей. Однако госпожа должна понимать, что своим отказом разоружиться она, во-первых, ставит под сомнение нашу компетентность, а во-вторых, рискует быть спутанной с одним из нас, так как при оружии здесь должны быть только мы, и это всем известно.

В его голосе не звучало никакой угрозы, или раздражения, или даже покровительства — он будто бы пояснял дорогу заблудшему туристу, беззлобно и от искреннего желания помочь. Ирада припала на левое колено и принесла ему извинения за неуступчивость, после чего протянула карабин и сказала, что без колебаний доверит своё оружие ему и любому, кому, в свою очередь, доверит он. Сжав протянутую ей ладонь, Ирада оперлась на неё. Судя по всему, этот человек действительно не держал на неё зла, раз слегка тянул её руку на себя, помогая подняться. Прежде чем отправиться в зал заседаний, она назвала ему своё имя и узнала его: господин капитан полиции Томрис.

Карим уже ожидал её наверху. Видя замешательство Ирады, он шепнул:

— Три партии, помнишь? Сегодня в большинстве чайная партия.
— И они всегда сидят вокруг огромного самовара? Они хранят его где-то здесь или таскают с собой на каждое заседание?
— Хранят, конечно, зачем таскать. А у кофейной партии здесь свои кофейники есть — вон они.
— А третья партия?
— Партия пряностей. Они самые недавние, они себе никак ритуал не придумают. Им предлагали перечную лиану жевать — это теперь шутка такая. Уже лет десять как пошучена, но её против них до сих пор шутят.

Карим отвёл её к метрическому балкону — одному из множества в этом колоссальном пятиугольном зале. Если бы Ирада увидела рисунок этого помещения, скажем, в газете, то первым делом приняла бы его за театр, причем весьма вычурный. Служащая — лет двадцати, в толстых очках в металлической оправе — внесла её вымышленное имя в метрические книги, монотонно и сухо поинтересовалась, планирует ли Ирада Янгыр жить здесь, после чего попросила "дождаться вызова": некий господин Заид желает-де "дать ей слово". "Один из командиров полиции", — подсказал Карим.

— Почему ваши конторщики говорят с горожанами с балконов? Приходится же задирать голову, чтобы смотреть им в лицо, и расстояние большое.
— Тут уж не знаю. Так стало не сразу, но когда стало, я ещё ребёнком был.

Больше Ирада старалась не спрашивать у Карима никаких "почему": ясно, что дозволив человеку быть на совете, ты не делаешь его экспертом в политике и праве.

Постоянная часть совета, что заседала в красном углу, готовилась совещаться по какому-то закону, в то время как другие присутствующие беседовали друг с другом, пили чай и кофе, перемещались по залу, подсаживались за "партийные" и "беспартийные" столы. Как оказалось, в этом и заключалось заседание. Все присутствующие в комнате горожане считались членами совета. Если кто-то из них хотел внести предложение, то мог в любой момент сделать это, подав его письменно в установленной форме. И некоторые действительно напряженно обсуждали какие-то важные вопросы городского значения, в то время как иные, очевидно, просто приятно проводили время в компании единомышленников.

По совету Карима Ирада переместилась в жёлтый угол зала, где шли какие-то выступления: докладчики по одному или по двое подходили к трибуне и зачитывали то отчёты о состоянии дорог в северных районах, то собранные за неделю жалобы жителей центральных кварталов (жаловались в основном на шум), то какие-то сводки касательно преступности и борьбы с ней. В этот-то момент чахоточного вида паренёк за трибуной поднял голос и обратился к своим слушателям, что занимали несколько длинных скамей перед ним:

— Есть ли тут госпожа Ирада Янгыр?

Как оказалось, совет хотел бы услышать о пережитом ей нападении, которое, как им было доложено, произошло на подъезде к городу. Уступая место у трибуны, предыдущий оратор указал Ираде на сидевшего поодаль секретаря и попросил рассказывать, не торопясь, чтобы протокол вышел точным.

Ирада решила, что удивляться и обдумывать ситуацию не время. Сейчас пришла пора с наибольшей убедительностью рассказать историю, которую она так старательно сочиняла все эти три дня. Итак! В нескольких километрах от города у моста экипаж Ирады Янгыр поджидали двое грабителей; в действительности же они не поджидали, а преследовали экипаж Фарии Даниф от самого Кайталъяра. Разбойники выстрелили в воздух и криком потребовали остановиться; на самом деле выстрелили в Фаниса, но промахнулись. Ирада пригрозила им, что и сама вооружена, и посоветовала убираться прочь; на самом деле Фария, слегка промахнувшись, убила коня под одним из них. Злоумышленники открыли огонь, однако их позиция оказалась неудобной, из-за чего пули ушли в молоко, и лишь её кучер пострадал от деревянных осколков; это было правдой. Тогда Ирада выстрелила в ответ, убив одного из нападавших; на самом деле Фария метнула в них летучую бомбу, шрапнель которой изрешетила спешенного и спешила конного. Вероятно, второй злодей решил помочь сообщнику и потому не стал их преследовать; а на самом деле Фария остановила экипаж, перезарядила карабин, нашла раненую Ёзлем Токай в придорожной канаве и, решив сэкономить патроны, зарубила её саблей.

После пары уточняющих вопросов касательно места и времени случившегося, Ираде позволили вернуться на место. Позади себя она ощутила какое-то движение, будто кто-то менялся местами. Спустя ещё секунду она услышала шёпот прямо над ухом: "Пусть госпожа не примет за дерзость, но я бы хотел от лица всех присутствующих принести извинения за случившееся с ней и соболезнования в связи с ранением её слуги". Обернувшись, Ирада увидела молодого человека — своего ровесника или чуть постарше. Он был в бордовом в черную клетку берете и таком же костюме-тройке, явно сшитом на заказ — фабричные не могли сидеть настолько хорошо. Она уже почти собралась с мыслями для ответа, как вдруг на плечо юноши опустилась жилистая рука с яркими венами и откуда-то из-за его спины прозвучал скрипучий голос: "Ниджат, ну как же так?" Ниджат своим смущённым взглядом будто бы просил у Ирады дозволения повернуться к ней спиной и ответить потревожившему их человеку, однако тот, сжав длинные пальцы на руке юноши, отстранил его и встретился глазами с Ирадой. "Госпожа желает ли чаю? Позвольте пригласить вас обоих к столу".

Пригласивший оказался тем самым Аскером Заидом. Безоружный и одетый в своё выходное платье, он выдавал в себе полицейского разве что мускулатурой, однако превосходная физическая форма главной его отличительной чертой не была. Заид обладал удивительно бледной кожей, ярко констратировавшей со здоровой тёмно-серой у всех окружающих. Кровеносные сосуды так и просвечивали — во всяком случае, на руках, лице и икрах они были вполне заметны даже при искусственном освещении. Поставив перед Ниджатом чашку и склонив над ней фарфоровый чайник — синий в чёрный цветочек — Заид проскрипел:

— Уже второй раз, Ниджат, я вынужден принять от тебя ничем не заслуженную пощечину, — тут он повернулся к Ираде. — Госпожа Янгыр предпочитает третье лицо или второе?
— Второе.
— Дорогая Ирада, — он подвинул чашку к ней, — позволь мне всецело присоединиться к соболезнованиям касательно твоего спутника и твоего имущества. Однако извинений наш город принести не может, потому что это значило бы объявить южные дороги нашими, а такой власти у нас нет. Случись нападение уже после моста через Сливку или хотя бы даже на мосту, вина действительно легла бы на нас. И кое-кто, — он повернулся к Ниджату, — уже мог бы научиться чувствовать эти тонкости.

Ирада пожала плечами.

— Я получила по заслугам. И поэтому ни на кого не держу зла и ни от кого не жду извинений. Всё это путешествие — это... моя самонадеянность. В семье случилась ссора и... и я решила, что смогу пожить своими силами, без их опеки. А в итоге рискнула собой и ещё двумя людьми. Вот и говорю: получила, чего хотела. Хотя нет, не всё. Я бы, конечно, ещё хотела бы получить дело себе по душе, но если я верно понимаю, крупная дичь из ваших краёв ушла. А где ещё сгодятся люди, которые всю жизнь посвятили стрельбе и верховой езде?

Аскер какое-то время хмуро разглядывал свою чашку, а затем сказал:

— Где сгодятся такие люди? В далёком прошлом, я полагаю.
— Не преувеличивай, Аскер, — вмешался Ниджат, — твоё детство было не так уж давно.
— Достаточно давно, чтобы я начал его подзабывать. Но это не важно. Дикая природа отступила, и с тех пор чтит границы. А если человек решит их преступить, то навлечет её гнев на своих близких и неблизких. Наше же ремесло, вопреки видимости, подразумевает гораздо большее, нежели бряцание оружием. Так что ты права, дорогая Ирада. Ты не получишь здесь дела себе по душе. Если твоя собственная оценка самой себя верна, то ты всю жизнь потратила на отдаление от жизни. Конь, чтобы быть дальше от земли, и винтовка, чтобы быть дальше от проблем. Я предположил бы, что ты готова расстаться с удобствами и погрузить руки по локоть в грязь ради того, чтобы найти в ней достойное дело, но... но раз Арану потребовалось пятнадцать минут и помощь Томриса, чтобы убедить тебя расстаться с удобствами хотя бы на вечер, то я не верю в это.

Заид при этом кивнул в сторону служащего — того самого, что задержал Ираду на входе. Теперь он сидел у большого самовара в компании мужчин и женщин в чёрно-зелёных платьях. Ощутив холод на спине, Ирада попыталась занять более удобное положение и откинулась на спинку стула, благодаря чему осознала, что её рубашка промокла в районе лопаток.

— Аскер, это уже слишком, — снова встрял Ниджат; смятение в нём сменилось раздражением. — Я обязан тебе, и поэтому позволяю публично отчитывать себя за мелкую оговорку, но нападать на гостей нашего гор...
— Она уже не гость, она приобрела здесь дом и проживает в нём, — видя, что Ниджат хочет возразить, Заид повысил голос, чтобы перебить его. — А это, в свою очередь, означает, что ей будет полезно представлять свои перспективы здесь. Будь она тут проездом, я бы такой заботы не проявлял.

Вероятно, в кои-то веки знакомая атмосфера подействовала на неё положительно, так что на ум пришло аж несколько вариантов ответа. Увы, они были взаимоисключающими и нужно было выбрать какой-то один. Позже Ирада сознавалась себе, что к окончательному решению её подтолкнул Ниджат, который последние несколько минут весьма характерным образом пялился на неё каждый раз, когда думал, что она не заметит. Да, до сих пор жители этого города каждый раз её удивляли, но должны же они хоть в чём-то быть нормальными?

— Аскер, я сердечно благодарю тебя за заботу, — сказала она самым доброжелательным тоном, на который была способна. После этого за их столом на несколько секунд повисла тишина. Ирада же её и нарушила:
— Ниджат, мне так неловко, что мы с господином Аскером тратим всю беседу на заботу обо мне, а про тебя будто забыли. Ты на нас не сердишься?
— Я... нет-нет, нисколь...
— Я могу спросить о твоём деле? Ты так и не представился.

Крайне обрадованный вопросом, Ниджат ответил, что работает в министерстве путей сообщения, и поведал о нескольких вызывающе скучных вопросах, что стоят у них на повестке дня. Ирада, понимая очень немногое, изо всех сил изображала интерес и смотрела на него, не отводя глаз, при этом старательно делая вид, что Аскера с ними больше нет. Через пару минут Аскер действительно в каком-то смысле покинул их: окликнув проходившую мимо знакомую, он подозвал её к столу и с этого момента беседовал только с ней.

Ирада всё ждала, когда же Ниджат спросит что-нибудь про неё, а стоило ему сделать это, завела охотничьи рассказы: про то, во сколько лет она подстрелила первую птицу в полёте, как добивала раненого тигра саблей, как её брат ранил её в тренировочном поединке, а она заметила рану только к вечеру. А когда Ирада поняла, что Ниджат слушает, как завороженный, её понесло. Вспомнилась и оборона стад от оголодавших орлов, и пятидневное выслеживание горного мамонта, и загон диких нияков. Словом, в последующие пару часов она разрядила весь арсенал молодецкой удали. Останавливаться было нельзя: так у Ниджата могло появиться время, чтобы начать думать, а Ирада подозревала, что он умнее неё. "Чтобы не перекрикивать весь совет", в ходе беседы она подсела поближе к Ниджату; у него были лимонные духи. В какой-то момент его окликнули — видимо, те, с кем он пришёл на заседание. Ниджат пообещал им, что подойдёт попозже, но обещание не сдержал.

Когда самые одиозные истории из жизни уже иссякали, Ирада была готова начать сочинять байки, но тут заседание подошло к концу, и помещение следовало освободить. Ниджат, выглядя при этом искренне раздосадованным, посетовал, что обещал сегодня помочь с сочинением своей младшей сестре-гимназистке, а время уже позднее, а иначе он бы с радостью продолжил беседу в любой обстановке, какую Ирада пожелала бы.

— К чему расстраиваться? — ответила ему Ирада. — Господин Аскер был прав: я теперь живу здесь, так что мы можем продолжить разговор в любой день, если не забудем, на чём остановились.

Ниджат, казалось, вплоть до этой секунды не осознававший такую возможность, сильно обрадовался и тут же предложил Ираде присоединиться к его семье за ужином завтра в двадцать. "Мои родители любят беседы про охоту, про путешествия; они будут очень рады!" — заверил он, прощаясь.

Город с наступлением темноты вновь стал совершенно незнакомым, так что до дома Ирада добиралась долго, изрядно поплутав. С одной стороны, рассуждала она по пути, как будто впервые за неделю у неё что-то получилось. С другой стороны, весь смысл совета от неё напрочь ускользнул. Вот утром спросят её Генже и Фанис: ну и что, как тут у них всё устроено? А она им что ответит? Что всё это сборище ей напомнило скорее пирушку в дорогом ресторане, чем работу органа власти? Но так ведь она и видела-то хорошо если четверть всего происходившего, какое она имеет право судить? Да и откуда она имеет представление об органах власти? Из родительских заобеденных склок и из учебников?

Но сложнее всего обстоял вопрос с Заидом. Получается, он дал ей слово только лишь для того, чтобы перед всеми отмежеваться от проблемы? Мол, видите, как я и говорил: нападение было где-то там, а в нашей округе закон и порядок? Это было слишком сложно, она терялась в многообразии мотиваций. В конце концов, Ирада решила до поры до времени выбросить из головы всё, кроме завтрашнего визита.