Фальшивка

В те времена, когда горы ещё росли вверх, а не вниз, а их пики пронзали небеса, люди, что жили в небесной стране, спускались по горным хребтам в долину Симтофьянт – любопытство вело их.

Но холодны, переменчивы, неприветливы казались им нижние земли – куда как лучше были их родные небеса, где сады цвели круглый год, где не кончалась пора урожая, где всё живое вечно купалось в двухсолнечном свете.

Люди смотрели на деревья нижнего мира, обреченные умирать и возрождаться, чтобы вновь умирать; на жестоких зверей, что дрались насмерть за скудный корм, потому что не могли иначе; на чудовищных У, столь жутких, что кровь стыла в жилах: безмолвных, и сильных, и угрюмых. Утолив любопытство, люди возвращались домой и лишь с большей любовью созерцали красоту родных небес: понимали, что нет их прекраснее.

«Разве сравнится земля с небесами? — говорили они. – Разве тот, кто возделывает небесные пашни с лёгкостью и весельем, променяет их на тёмную мёрзлую землю?»

Но нашелся тот, кто первый сказал: «А ведь и небеса наши несовершенны, коль скоро вынуждены мы трудится, дабы лишь в миг отдохновения созерцать их красоту. Нет, не совершенен тот мир, в котором мы не можем наслаждаться прелестями небесными беспрестанно, не прерываясь ни на труд, ни на отдых от труда!»

И многие согласились с ним.

«Этой мечтой вооружившись, мы должны изменить небесный порядок, до сей поры замшелый в неприкосновенности!»

И тысячи голосов вторили ему.

«Есть среди нас те, кто не мечтает о большем, ибо не способен мечтать. Их тела здесь, но дух их не парит средь облаков, но устремлен к земле, и так же мысли их приземленны, и желания, и зрение приковано к черной борозде, нежели к сияющим высям. Обратим же их в рабов, дабы им досталась пашня и плуг, а нам – счастье вечного созерцания небесных красот. Разве не стоит целая жизнь в наслаждении одного небольшого усилия?»

И не нашлось того, кто возразил бы ему.

И тотчас сильные поработили слабых, и сделалась жизнь для первых наслаждением, а для вторых – ярмом; но то длилось недолго.

Сильные не были равны друг другу: быстро поняли одни, кто сильнее других, а кто и умнее, а кто и хитрее.

И года не минуло, как сильных поработили сильнейшие.

Но и то был не конец: не осела ещё пыль предыдущих сражений, как колоссальнейшие восстали против своих бывших товарищей.

Не ровня были сильнейшие колоссальнейшим: всего лишь девятнадцать было колоссальнейших, а поработили тысячу, а вместе с ними – тысячу тысяч тех, кто раньше был порабощен, а с теми – и остальных, тех, кто прежде всех познал горе.

Окончилась небесная война.

Руками порабощенных колоссальнейшие возвели чертог и принялись пировать в честь своей победы, и пир был велик, ведь то был пир над всем миром.

Колоссальнейшие вкушали несметные яства, но те были ничем в сравнении с блаженством, что им ещё предстояло вкусить – блаженством вечного созерцания красоты небес, что отныне принадлежали им и только им.

И лишь одна из колоссальнейших лила мёд мимо уст своих – то была Ляйсан. Не могла она праздновать победу, яства не могли утолить её голод, ибо то был голод иного рода. Ляйсан не была ни сильнейшей, ни умнейшей, ни хитрейшей из них, но жаднейшей, а потому не могла удовлетвориться ничем, иначе как всем. На чуждую ей праздность глядя, Ляйсан выжидала, имея на уме смерть.

Наконец, видя, что её братья и сёстры веселы, что горяча их кровь, что спутаны их мысли, Ляйсан обратилась к сильнейшему из колоссальнейших, что сидел по левую руку от неё: «Мне скучно стало пировать, брат. Давай схватимся в поединке, а ставкой будут наши рабы: я проиграю – забирай тысячи тысяч моих подданных, всех до единого, а ты проиграешь – я заберу твоих».

Раззадорился сильнейший из колоссальнейших, с радостью согласился, выхватил меч из ножен – но туманен был его взор, тяжелы ноги, медленны руки; не прошло и мгновения, как голова его покатилась по праздничному столу, опрокидывая блюда и кувшины.

Тут только и опомнились колоссальнейшие, взволновались, но все вынуждены были признать: то была честная битва и честная добыча – ведь разве не все они делали ещё и худшее вчера, дабы сегодня пировать в этом чертоге?

Но Ляйсан не спешила убирать меч в ножны и даже не отирала с него кровь.

Она обратилась к родному брату убитого, что единственный из всех пребывал в омрачении: «Ты, честнейший из нас, лучше всех знаешь, что законной была моя победа, но я вижу, как глаза твои пылают: ты жаждешь мстить за брата, и бесчувственным камнем был бы тот, кто осудил бы тебя за это. Если хочешь, можешь вызвать меня на поединок и выместить злобу, дабы она не пожирала тебя всю жизнь. Победишь – и унаследуешь долю брата, отнятую мной. Но проиграешь – свою мне отдашь».

Второй поединок случился, и был он не длиннее первого: честнейший из колоссальнейших пал, пронзенный.

«Три доли я ставлю против одной! — объявила Ляйсан. – Мою долю слуг, а также слуг обоих братьев получит тот, кто меня одолеет! Но проиграет – и своих слуг мне отдаст!»

Жадность Ляйсан была безгранична, а потому и других подчиняла: храбрейший из колоссальнейших бросил ей вызов, но и он пал, пополам рассеченный.

Ставка росла.

Один за другим колоссальнейшие вызывались на поединок, и всех их сражала ненасытная Ляйсан.

Но хитрейший из колоссальнейших понял, что задумала всежаднейшая; долго он выжидал, и наконец, когда шестнадцать мертвецов залили кровью чертог, он обратился к Ляйсан: «Ты славно бьешься, но никогда бы тебе не справиться со всеми восемнадцатью, не будь они пьяны. Ты билась целый день, и хмель давно выветрился из чертога, а заполнил его мертвецкий смрад. Ты устала и не можешь биться с иначе равным тебе – мной. Но и я не желаю поединка. Давай же заключим уговор: поделим поровну всё, завоеванное тобой сегодня, и будем править небесами вместе».

Не согласна Ляйсан: «Семнадцать долей не делится поровну, не делится и на три, а также никак иначе, а ведь ровно столько у меня. Да и зачем, скажи, мне половина, когда я могу иметь всё? Доставай свой меч и докажи, что равен мне, если и впрямь так считаешь!»

Хитрейший из колоссальнейших обнажил меч, заведомо отравленный: одного пореза было бы достаточно, чтобы доставить смерть. Но стоило их мечам впервые встретиться, как меч хитрейшего треснул и разлетелся тысячей осколков – будто не один, но семнадцать колоссальнейших вложили силу в удар жаднейшей. Растерялся хитрейший – и этого мига было достаточно Ляйсан.

Девятнадцатая из колоссальнейших приблизилась к Ляйсан: «Нас осталось всего двое, и некому больше бросить тебе вызов, потому что я отрекаюсь от своей власти: забирай себе моих рабов, забирай всё, только сохрани мою жизнь! Чего бы ты впредь ни желала, я никогда не стану у тебя на пути!»

«И правда, не станешь», — ответила Ляйсан и сделала себя единственнейшей.

Жаднейшая рассудила, что пришло время явиться перед своими слугами единственной правительнице, всевладычице небес. Но меч её, руки и одежды были запятнаны кровью восемнадцати товарищей, и вид её был ужасен, да так, что ей и самой было мерзко смотреть на своё отражение. Долго омывала она меч, руки и одежды свои, а закончив, всежаднейшая покинула чертог и обнаружила, что небеса пусты: порабощенные прознали про распрю колоссальнейших и бежали с небес, спустившись по горным склонам.

Тысячи тысяч бежали вниз, на землю, и слышали они, как сотрясает небеса чудовищный рёв Ляйсан – от злобы её почернели небеса, и черноту это могли разогнать лишь могучие солнца — податели жизни.

Страх гнал беглецов вперед, но страх же и остановил: перед собой они увидели горного У – не человека и не зверя, шестилапого и шестиглавого, без глаз видящего и без слуха слышащего, и могучего, и грозного.

Беглецы рассудили, что У, сколь ни страшен ликом, не может быть хуже жестокой Ляйсан. Пали ниц они и взмолились: «Могучий У, защити нас от кровожадной Ляйсан! Обрушь горные пики, чтобы не могла она броситься в погоню! Раздели землю и небеса, чтобы небесная война никогда не достигла земли! Взамен мы отдадим тебе всё, что пожелаешь! Проси чего хочешь, только не дай нам погибнуть!»

Ничего не ответил У, а только направил лапу свою на горные вершины – и тотчас вихрь снёс каменные пики, раздробил их в щебень, будто удар тысячи молотов.

Отделились небеса от земли, и с тех пор горы уже никогда не росли ввысь.

Люди бросились бежать, напуганные каменным грохотом, но вскоре услышали за своей спиной голос – то был голос не Ляйсан, но голос иной, нечеловеческий: «Не лгите, несчастные: у вас нет ничего, что вы могли бы дать». Беглецы добрались до леса, надеясь укрыться в нём, но сквозь ветви деревьев на них светили луна-Ут и луна-Юи, и думалось им со страху, что то не луны светят с небес, но глаза Ляйсан, пылающие гневом, высматривают их.

Вновь пали люди ниц и воззвали к лесному У: "Услышь нас, лесной хозяин, приди нам на помощь! Дай нам укрытие от гнева всевладычицы небес, дай нам знание, как защититься от злого глаза! Проси, чего хочешь, взамен!" "Вы наги и нищи. Мне нечего у вас просить", — ответствовал голос из чащи. И в это мгновение люди преисполнились знания: как обратить земные деревья в жилище, как претворить травы в одежды. Так беглецы сокрыли себя от злых глаз.

Но вскоре голод обуял их: ведь не знали они, как возделывать земную пашню, холодную и неприветливую, не знали, какие плоды дают жизнь человеку, а какие приносят человеку смерть и взамен кормят червя. Тогда беглецы воззвали в третий раз, прося могучих У научить их кормиться от земли. И вновь ничего люди не могли предложить взамен. У, что был хозяином земли, отвечал им так: "Вы оставили на небесах всё своё прошлое, а потому не можете заплатить мне его плодами. Но ваше будущее — здесь, а значит его плоды вы можете завещать мне. Вы владели небесами и друг другом, а потому разрушили небеса. Да не постигнет землю та же участь, а потому завещайте, что никогда человек не будет владеть человеком и никогда человек не будет владеть землёй. Покуда так — будете кормиться от земли". Так беглецы принесли страшную клятву, кою хранят по сей день.

Так люди заселили землю, а Ляйсан осталась одна на небесах. Одиночество омрачило её разум, и с тех пор бродит всежаднейшая по опустевшей небесной стране, влача за собой братоубийственный меч, ржавый и выщербленный, а когда скрежещет меч по небесной тверди, то раздаётся гром до самой земли. Но куда бы Ляйсан ни шла, она возвращается в чертог, ставший могилой, и, видя свои преступления, бежит прочь, рыдая. И проливаются её слёзы дождями, а зимой – замерзают снежинками.