4
ДВА ТИПА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ И ДВЕ ТЕОРИИ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
Два разных типа теории, которые мы обсуждаем, по-разному понимают глобализацию. Настолько по-разному, что два нобелевских лауреата в области экономики выдвинули конфликтующие версии того, что случится с мировым доходом при глобализации.
Один из лауреатов — Пол Самуэльсон, сторонник теории первого типа, т. е. основанной на стандартных предпосылках неоклассической экономической науки. Он математически доказал, что международная торговля без ограничений приведет к выравниванию цен на производственные факторы, что по сути означает, что цены на факторы производства — капитал и труд — будут стремиться к одинаковому уровню во всем мире[68].
Другой лауреат — шведский экономист Гуннар Мюрдаль, сторонник теории второго типа, которую мы для удобства решили называть Другим каноном. Он считал, что мировая торговля только усугубит уже существующие различия между доходами в бедных и богатых странах.
Экономическая политика Вашингтонского консенсуса (а значит, политика Всемирного банка и МВФ) основана на теории первого типа, той, в которую верил Пол Самуэльсон. Экономическое развитие, происходившее в 1990-е годы, жестко противоречит идеям Самуэльсона, но зато подтверждает предположение Мюрдаля: богатые страны стремятся объединиться в сообщество, а бедные страны стремятся к бедности; разрыв между этими группами растет. Теория Пола Самуэльсона объясняет процессы, происходящие внутри группы богатых стран, а теория Гуннара Мюрдаля объясняет развитие относительного богатства между группами богатых и бедных стран. Теория Самуэльсона не может повредить странам, в которых установилось сравнительное преимущество в виде возрастающей отдачи, но чрезвычайно вредит странам, которые не прошли ступени осознанной индустриализации.
Теории, предложенной Мюрдалем, сегодня практически нет: она существует либо фрагментарно, либо в извращенной форме «новой институциональной экономики», ветви неоклассической экономической теории. В своей оригинальной форме эта теория почти не преподается на экономических факультетах ведущих университетов. Поэтому экономисты крайне неохотно признают, что Мюрдаль лучше объясняет отношения между богатыми и бедными странами, чем Самуэльсон.
Теория, которой придерживается Самуэльсон, покрывает только общие контуры мирового развития и может до определенной степени успешно предсказать развитие внутри каждой группы стран. Богатые страны стремятся к более однородному богатству, а бедные — к более однородной бедности. Однако стран, находящихся между двумя группами, в этой теории нет, зато конвергентные группы богатых и бедных выделяются отдельными скоплениями на диаграмме рассеивания данных (как и предсказывал Мюрдаль).
Согласно теории, основанной на бартере и обмене, т. е. на стандартной неоклассической теории, экономика — это машина, производящая экономическую гармонию при условии, что в ее работу не вмешиваются. Поэтому сегодня внимание уделяется преимущественно финансовым и денежным переменным. Неоклассическая теория оставляет такие причины экономического роста, как новое знание, новые технологии, синергия и инфраструктура, за скобками, или позволяет им раствориться в абстрактном значении среднего арифметического, таком как репрезентативная фирма. В теории, для которой центральным понятием является «производство», происходит обратное: финансовые и денежные переменные используются как леса, необходимые для постройки здания, т. е. производственных мощностей страны. Именно из-за пренебрежения перечисленными факторами стандартная экономическая наука предлагает вывод: глобализация одинаково выгодна для всех стран, даже тех, которые по уровню знания застряли в каменном веке. Эта теория понимает развитие как накопление капитала, вместо того чтобы понимать его как эмуляцию и накопление знаний.
Различия между двумя экономическими теориями глубоки, а происходят они из противоположного понимания качеств человека и основного вида его деятельности. Два разных взгляда на природу человека, а значит, на экономическую науку, можно найти у Адама Смита и Авраама Линкольна.
Теория обмена была заложена на страницах «Богатства народов» Адама Смита. «Разделение труда — это последствие определенной склонности человеческой природы... к мене, торговле, к обмену одного предмета на другой... Эта склонность обща всем людям и, с другой стороны, не наблюдается ни у какого другого вида животных, которым, по-видимому, данный вид соглашений, как и все другие, совершенно неизвестен... Никому никогда не приходилось видеть, чтобы собака сознательно менялась костью с другой собакой».
Линкольн описал свою теорию производства и инноваций в предвыборной речи 1860 года. «Бобры строят хатки; однако они строят их сегодня точно такими же, как и пять тысяч лет назад, ничуть не лучше... Человек неединственное животное, которое трудится, но только человек совершенствует свое мастерство. А совершенствует он его благодаря открытиям и изобретениям.»
Эти взгляды на основные экономические характеристики человека легли в основание двух экономических теорий и, соответственно, видов экономической политики. Адам Смит, надо сказать, тоже пишет об изобретениях, но, в его понимании, они зарождаются где-то вне экономической системы (они экзогенны), считаются бесплатными (совершенная информация) и одновременно приходящими в головы всех сообществ и всех людей. У Смита инновации и новые технологии создаются автоматически и бесплатно, невидимой рукой, которую нынешняя экономическая идеология именует рынком. Интересно, что в своем неприятии Смитова взгляда на человеческую природу Авраам Линкольн был единодушен с Карлом Марксом, который сегодня считается его политическим антагонистом.
Два типа теории по-разному видят происхождение человечества. По Линкольну, «в начале были общественные отношения», по Смиту — «в начале были рынки». В книге «Великая трансформация» (1944 г.) Карл Поланьи (1886–1964) обсуждает последствия того, что Смит сделал обменивающегося дикаря аксиомой экономической науки. «Целый сонм авторов, писавших по вопросам политической экономии, социальной истории, политической философии и общей социологии, двинулся по стопам Смита, превратив его пример обменивающегося дикаря в аксиому соответствующих наук. На самом же деле гипотеза Адама Смита об экономической психологии первобытного человека была столь же ложной, как и представления Руссо о политической психологии дикаря. Разделение труда, феномен столь же древний, как и сами общество, обусловлен различиями, заданными полом, географией и индивидуальными способностями, а пресловутая склонность человека к торгу и обмену почти на сто процентов апокрифична. Истории и этнографии известны разные типы экономик, большинство из которых включает институт рынка, но им неведома какая-либо экономика, предшествующая нашей, которая бы, пусть даже в минимальной степени, регулировалась и управлялась рынком. Беглый обзор истории экономических систем и истории рынков, рассмотренных в отдельности, сделает это совершенно очевидным. Он продемонстрирует нам, что роль рынков во внутриэкономической жизни различных стран оставалась вплоть до недавнего времени весьма незначительной, и с тем большей наглядностью покажет, сколь резким был переход к экономике, всецело подчиненной рыночному механизму».[69]
Эти цитаты из Линкольна и из Смита содержат два типа европейской экономической науки в том виде, в каком они развились в Европе за последние 250 лет. В английской традиции человеческий мозг принято считать пассивной tabularasa; этот мозг обитает в некой машине по исчислению ощущений удовольствия и боли, которая стремится избежать боли и получить удовольствие. Такой взгляд ведет к гедонистической и основанной на обмене экономической науке с соответствующей системой ценностей и стимулов. Экономический рост в ней понимается как механическое сложение капитала с трудом. Континентальная же традиция считает, что сущность человека — это его потенциально благородный дух и активный мозг, который постоянно регистрирует и классифицирует окружающий мир. В этом случае экономическая наука строится вокруг производства, а не обмена, а также вокруг производства знаний и инноваций, их ассимиляции и распространения. Движущая сила в континентальном типе экономической науки не капитал как таковой, но дух и воля человека, тот самый Geist- und Willens-Kapital, о котором писал Ницше. Для того, кто придерживается английской традиции, континентальная традиция неактуальна, и наоборот. Английская точка зрения позволяет построить простую, поддающуюся качественному и количественному определению, статическую экономическую теорию. Континентальная точка зрения в силу большей сложности требует сложной и динамичной теории, которую нельзя свести к цифрам и символам. Стоит отметить, что основные понятия одной теории могут иметь совершенно иное значение в другой. Так, Джереми Бентам считал любопытство неприятной привычкой, а Торстейн Веблен видел в нем механизм, при помощи которого человечество накапливает знания.
В прошлом веке Торстейн Веблен яростно критиковал основание Рикардовой экономической науки. Как Поланьи после него, Веблен в своей типичной насмешливой манере утверждал, что примитивное экономическое поведение нельзя объяснить теорией Смита и Рикардо. «Предполагается, что орава алеутов-островитян, тычущих граблями в водоросли в полосе прибоя, вооруженных магическими заклинаниями для ловли ракушек, занимались гедонистическим поиском равновесных уровней ренты, зарплаты и процентной ставки». Считалось, что именно этим занимается экономическая наука независимо от времени, пространства и контекста.
В статье «Почему экономика не является эволюционной наукой», написанной в 1898 году, Веблен попытался сформулировать альтернативу английской традиции, т. е. взгляду на человека как на пассивное гедонистическое существо, которое внешние события швыряют так и эдак, и заменить его континентальной традицией. Как Джонатан Свифт и Людвиг Хольберг за полтора века до него, Веблен обратился к иронии. «Гедонистическая концепция человека уподобляет человека быстродействующей счетной машине для исчисления ощущений наслаждения и страдания, который вибрирует, как некая однородная глобула стремления к счастью, и приходит в движение под воздействием стимулов, оставаясь при этом неизменной. У него нет ни прошлого, ни будущего. Он представлен изолированным субъектом, находящимся в устойчивом равновесии, которое нарушается лишь под ударами внешних сил, перемещающих его то в одном, то в другом направлении. Удерживающий равновесие в пространстве стихии, он симметрично вращается вокруг собственной духовной оси до тех пор, пока не окажется во власти параллелограмма сил и не последует в направлении результирующей. Когда сила толчка исчерпывается, он приходит в состояние покоя, в прежнее состояние глобулы желания. В духовном отношении гедонист не является инициатором перемен. Не на нем держится процесс жизни, он разве что является объектом серии изменений, которые производят с ним обстоятельства, по отношению к нему чужеродные»[70]. Несмотря на эти резкие слова, Торстену Веблену предложили стать президентом Американской экономической ассоциации, хотя сейчас логику этого решения трудно понять.
Такое утверждение звучит несколько недобро, но главный вклад Смита в понимание богатства и бедности заключается в том, какие именно понятия он вынес за пределы или исключил из экономической науки, ставшей сегодня мейнстримовой. Смит вычеркнул из стандартной экономической модели четыре понятия, необходимых для объяснения экономического развития:
1. Понятие инноваций считавшееся важным в общественной науке Англии более 150 лет, начиная с эссе «О новшествах», написанного Фрэнсисом Бэконом в начале XVII веке, и заканчивая «Исследованием принципов политической экономии» Джеймса Стюарта (1767 г.).
2. Идея, что экономическое развитие — это результат синергии и что люди, выходящие на рынок труда в стране, где действуют инновационные отрасли, будут получать большие зарплаты, чем остальные; эта тема повторялась в европейской экономической мысли еще с XV века.
3. Понимание того, что разные виды экономической деятельности могут качественно различаться как источники экономического развития.
4. Сведение производства и торговли к трудовым часам. Именно оно проложило дорогу ныне доминирующей в общественном сознании теории торговли Рикардо. Эта теория понимает мировую экономику как систему, в которой обменивающиеся собаки Адама Смита меняются друг с другом трудовыми часами, лишенными каких-либо свойств.
Первый труд Адама Смита был посвящен астрономии. Метафора Смита и его последователей по сей день остается влиятельной в современной экономической науке: так же, как планеты удерживает на орбите вокруг Солнца невидимая рука, она же автоматически поможет рыночной экономике найти равновесие, если только не мешать ей. Грань между верой в невидимую руку рынка и верой в судьбу и провидение, как мы видим, весьма тонка. Более того, нам известно, что Адам Смит верил, что земля должны распределяться среди людей по воле скорее провидения, чем общества. Он был уверен, что и тут невидимая рука придет на помощь беднякам. «Земля почти всегда питает все то население, которое обрабатывает ее. Одни богатые избирают из общей массы то, что наиболее драгоценно или редко. В сущности они потребляют не более, чем бедные. Несмотря на свою алчность и на свой эгоизм, несмотря на то, что они преследуют только личные выгоды, несмотря на то, что они стараются удовлетворить только свои пустые и ненасытные желания, используя для этого труд тысяч, тем не менее они разделяют с последним бедняком плоды работ, производимых по их приказанию. По-видимому, какая-то невидимая рука заставляет их принимать участие в таком же распределении предметов, необходимых для жизни, какое существовало бы, если бы земля была распределена поровну между всеми населяющими ее людьми. Таким образом, без всякого преднамеренного желания и вовсе того не подозревая, богатый служит общественным интересам и умножению человеческого рода. Провидение, разделив землю между небольшим числом знатных хозяев, не позабыло и о тех, кого оно только с виду лишило наследства, так что они получают свою долю из всего, что производится землей. Что же касается того, что составляет истинное счастье, то они нисколько не стоят ниже тех, кто, казалось, был поставлен значительно выше них. Относительно физического здоровья и душевного счастья все слои общества находятся на одном уровне, и греющийся на солнышке у дороги нищий обычно обладает таким чувством безопасности, к которому короли лишь стремятся»[71].
Смит использует невидимую руку, чтобы построить воистину Панглосову теорию. Стандартная экономическая наука по сей день следует его примеру. Включив в свою систему невидимую руку и исключив из нее четыре основных понятия прежней экономической науки, Смит заложил основу идеологии, которая считает экономику некой Harmonielehre (нем. «теорией гармонии»), в которой рынок должен автоматически создать повсеместную гармонию и выровнять всеобщее благосостояние. Можно даже не говорить, что последствия современной экономической политики просто катастрофичны.
Экономику можно представить в виде двух соединенных сфер (илл. 4). С одной стороны находится гетерогенный и хаотический мир реальной экономики, к которому принадлежит производство множества товаров и услуг — от шнурков до гостиниц и парикмахерских. С другой стороны находится куда более гомогенная финансовая часть, которая занимается тем, что переводит все виды деятельности реальной экономики в доллары. Сегодняшняя теория глобализации гласит, что все виды деятельности, из которых состоит реальная экономика, качественно равны как носители экономического развития. Из этого делается вывод, что глобализация и свободная торговля автоматически ведут к мировой экономической гармонии. Но в реальной жизни многообразие и сложность того, что скрывается в «черном ящике» реальной экономики, приводит к неравенству.
Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными
ИЛЛЮСТРАЦИЯ 4. Круговое течение экономической науки
Помимо того что Фридрих Ницше высмеивал наивную веру тех, кто считают, что свободная торговля может привести к гармонии, он выделил дополнительный элемент, который наряду с изобретательностью и склонностью к обмену отличает человека от животных. Люди — это единственные животные, способные сдерживать свои обещания. Это качество породило институты и нормы, законы и правила, стимулы и наказания. Институты могут существовать в форме как общественных ожиданий, так и жестких правил и системы наказаний для тех, кто этим правилам не следует. Рынок является одним из таких институтов: работает согласно набору формальных и неформальных правил и ограничен этими же правилами. Современная экономическая наука считает институты чем-то само собой разумеющимся. После Фрэнсиса Бэкона экономисты долгое время верили, что институты отражают способ производства в любом обществе. Сегодня Всемирный банк вооружился этой идеей и хочет доказать, что бедность — это результат отсутствия в некоторых странах необходимых институтов. При этом он игнорирует связи между способом производства, технологиями и институтами.
Впервые о теории обмена узнали французы в 1760-е годы благодаря физиократам, но она недолго владела умами. Вторая волна ее популярности пришлась на 1840-е годы и захватила весь мир. Чтобы обеспечить промышленным рабочим дешевый хлеб, Англия перестала защищать свое сельское хозяйство тарифами и одновременно попыталась заставить другие страны прекратить защищать свою промышленность. Как считалось, растущее расслоение общества (то, что еще 100 лет потом именовалось общественным вопросом) исчезнет, как только будут сняты все экономические ограничения. Однако такая политика привела только к большим беспорядкам. Современное государство благосостояния строилось из этого хаоса постепенно, по одному кирпичику. Первой зашевелилась Германия. Экономисты самых разных политических убеждений объединились в Союз социальной политики (нем. Verein für Sozialpolitik). Канцлер Бисмарк согласился с предложенным решением и их виденьем проблемы, которое во многом совпадало с анализом Карла Маркса, но решение Маркса перевернуть общественную пирамиду с ног на голову было отклонено. Энтони Гидденс в книге «Третий путь» пишет: «Правящие группы, которые создавали систему социального страхования в имперской Германии в конце XIX века, презирали экономику невмешательства так же сильно, как и социализм»[72]. Тот тип экономической науки, который они уважали, сегодня практически исчез.
С точки зрения экономической политики 1990-е годы близки к 1840-м. Для обоих периодов характерен иррациональный, бесконечный оптимизм, спровоцированный технологической революцией. Стивенсон протестировал первый паровой локомотив «Ракета» в 1829 году, а к 1840 году эра парового двигателя была в разгаре. В 1971 году компания «Intel» разработала первый микропроцессор, в конце 1990-х годов возникла новая технико-экономическая парадигма. Такие всплески производительности в отдельных секторах экономики несут возможность квантовых скачков развития, но одновременно с этим и возможность спекуляций, бесконечного количества проектов и стратегий, направленных на то, чтобы все остальные отрасли производства начали работать так же, как основная отрасль новой парадигмы[73]. Сомнительные бухгалтерские методы концерна «Enron» почти не отличались от методов, которые Торстейн Веблен критиковал веком раньше. В конце XIX века корпорация США по производству кожи попыталась увеличить стоимость своих акций так же, как корпорация «United States Steel» — «Microsoft» своего времени. Аналогичным образом в конце XX века многие компании пытались достичь такой же стоимости акций, как у «Microsoft», но им это не удалось. В разные исторические периоды этим попыткам способствовала эйфория на рынке акций. Рынок так хотел верить, что подобный рост акций возможен, что долгое время одной этой веры хватало для действительного роста. Однако производство кожи — не то же самое, что производство стали; у немногих компаний была рыночная власть, как у компании «Microsoft», поэтому большинство из них в итоге плохо кончили.
«Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы» — так называлась книга Чарльза Маккея об обвалах фондового рынка, изданная в 1841 году. Тогда же Фридрих Лист выпустил книгу, в которой писал, что свободную торговлю надо вводить медленно и систематически, иначе бедные страны рискуют еще больше обеднеть. Подобно тому как в подобные периоды люди ждут, что стоимость акций компании взлетит до заоблачных высот, независимо от того, в какой отрасли работает эта компания, в общественном сознании зародилась другая иллюзия — что неограниченный свободный рынок сделает всех богаче. Джон Кеннет Гэлбрейт назвал эту убежденность рыночным тотемизмом. В 1840-е и 1990-е годы вера в то, что рынок — это единственный способ обеспечить миру гармонию и развитие, была непоколебимой. В 1840-е годы это явление называлось свободной торговлей, сегодня оно именуется глобализацией. Долгое время фондовый рынок не осознавал, что есть разница между огромным ростом производительности и лидерством на рынке компаний, несущих новую техно-экономическую парадигму, таких как «United States Steel» и «Microsoft», с одной стороны, и зрелых отраслей промышленности, таких как производство кожи и прочих низкотехничных продуктов, — с другой. По сей день политики в мире убеждены в том, что открытость экономики и свободная торговля, а не технологический прорыв, помогли бизнесменам из Силиконовой долины заработать миллиарды. Это заблуждение обернулось катастрофой для малых инвесторов, которые вложили сбережения в проекты, оказавшиеся мыльными пузырями, и потеряли их. Аналогичное заблуждение относительно свободной торговли так же вредит жителям Перу и Монголии, которые во имя глобализации потеряли свою промышленность. Фридрих Лист покончил с собой за несколько месяцев до того, как Англия, казалось, совсем убедила Европу отказаться от использования тарифов на промышленные товары в ответ на отказ самой Англии от тарифов на сельскохозяйственные продукты. Однако после смерти Листа его теория о том, что со свободной торговлей нужно подождать, пока во всех странах не произойдет индустриализация, была принята и применена на практике в Европе и США. Можно даже утверждать, что теория Листа все еще была правящей в 1980-е годы, когда происходила медленная, но успешная интеграция Испании в Европейский союз.
Исторический парадокс в том, что когда новые технологии кардинально меняют экономику и общество (как это было с паровым двигателем в 1840-е и информационными технологиями в 1990-е годы), экономисты обращаются к теориям, основанным на обмене и торговле, которые не оставляют места технологиям и новым знаниям. В духе Фридриха Листа можно сказать, что экономисты путают носитель прогресса (торговлю) с причиной прогресса (технологией). По иронии, это же можно сказать о теории экономического развития Адама Смита. Смит просто не заметил индустриальной революции, которая происходила вокруг, пока он формулировал свою теорию.
На первой стадии глобализации (с 1840-х годов до начала Первой мировой войны) богатые страны продолжали индустриализоваться, а третий мир оставался технологически недоразвитым. Эта волна глобализации усугубила разрыв между богатыми и бедными странами благодаря тому, что колониям, согласно устоявшейся практике, не позволили индустриализоваться. Пока последняя волна глобализации основывается на тех же принципах, что и первая, т. е. пока бедные страны вынуждены специализироваться на производстве сырьевых товаров, она будет не более успешной, чем первая. Разница между бедными и богатыми странами будет увеличиваться, хотя при этом в мире может появиться еще несколько богатых стран.
Великий немецкий экономист Густав Шмоллер на первом заседании Союза социальной политики в 1872 году сказал: «Общество сегодня подобно лестнице, у которой прогнили средние ступени». Общество стремится расслоиться на бедные и богатые страны, а стран среднего достатка становится все меньше. За 1950-1970-е годы было несколько попыток создать глобальный средний класс, в том числе проведена индустриализация нескольких стран, несмотря на то что их промышленность не была достаточно сильной, чтобы выдержать международную конкуренцию. Однако шок от внезапно введенной свободной торговли каждый раз сводил попытки на нет. В таких странах (дальше мы рассмотрим в качестве примера Монголию) произошла деиндустриализация и стремительное возвращение к бедности, а затем и ухудшение ситуации. Резкая смена торгового режима — недопустимая ошибка, о которой нас предупреждали теоретики прошлого Джеймс Стюарт и Фридрих Лист. Системе производства нужно время, чтобы приспособиться к окружающим условиям. Континентальная Европа в XIX веке не дала себя обмануть Англии, пытавшейся остаться единственной индустриализованной страной мира. По мнению Англии, глобальная экономическая гармония заключалась в том, чтобы остальной мир производил сырьевые материалы в обмен на английские промышленные товары. Однако страны Европы, а также неевропейские страны с большим процентом эмигрантов из Европы среди населения (США, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка) приняли политику, которой следовала Англия с конца XV века. Они ввели относительно высокие тарифы, чтобы поощрить национальную индустриализацию. Несмотря на природную защиту в виде транспортных издержек, США начинали строить свою стальную промышленность за 100 %-й тарифной стеной. Хотя большинство иммигрантов и были крестьянами, а не промышленниками, в итоге именно крестьяне больше всех выигрывали от наличия промышленного сектора. Авраам Линкольн заметил: «[Я не могу] назвать причины... [но высокие тарифы] сделают все то, что фермеры [покупают], дешевле».
Сегодня, так же как в 1840-е годы, доминирующая экономическая теория учит нас, что проблем с распределением богатства не возникнет. Старый миф об обменивающихся собаках хоть и рассказывается сегодня на новый лад, по-прежнему является для мейнстримовых экономистов сутью мировой экономики. Финансовый кризис, потрясший весь мир в 1990-е годы, был примером события, которого, по убеждению экономистов, произойти просто не могло, потому что рынок должен был решить все проблемы. Однако сегодняшняя ситуация отличается от 1840-х годов тем, что тогда общество находилось в кризисе внутри отдельно взятой страны. Разрыв между богатыми и бедными увеличивался в рамках отдельных стран, в Европе эту проблему помогло решить создание государства всеобщего благосостояния. Однако сегодня общественный вопрос стоит уже на другом, международном, уровне; разрыв сегодня разделяет бедные и богатые страны и продолжает увеличиваться[74].
Даже в моей стране Норвегии раньше считалось само собой разумеющимся, что индустриализация способствует развитию. В 1814 году, в результате Наполеоновских войн, Дания уступила Норвегию Швеции. В июне 1846 года британский парламент отменил знаменитые Хлебные законы, разрешив свободную торговлю хлебом; сегодня это событие считается великим прорывом в истории свободной торговли. Однако что происходило в это время в реальном мире, как обычно, никого не интересует. В марте 1847, когда еще и года не прошло с «великого прорыва», совместная шведско-норвежская комиссия по тарифам опубликовала доклад, посвященный таможенной политике. Норвежские члены комиссии предлагали увеличить налоги на шведские товары, в то время как шведы, «колониальная власть», стояли за полное таможенное единение. Важным аргументом в пользу увеличения тарифов послужили дополнительные таможенные отчисления в казну Норвегии. Однако, как пишет норвежский историк Юн Саннесс, «главным аргументом было то, что неокрепшая промышленность Норвегии была бы задушена, если бы тарифы перестали защищать ее от более сильной и зрелой шведской промышленности». В конечном счете судьба Норвегии решилась в пользу тарифов, и никто не посчитал, что это ненужная или неполезная мера. Вообще, основные экономические дебаты того времени были посвящены не защите промышленности как таковой (почти все соглашались, что защитить промышленность необходимо), но тому, как именно это надо делать. Сегодня неокрепшую промышленность стран третьего мира душит та самая свободная торговля, от которой Норвегия защищалась целый век. Тот факт, что Норвегии необходима свободная торговля сегодня, не означает, что она была необходима ей 150 лет назад, и ровно так же не означает, что она необходима бедным странам в наши дни.
150 лет назад Норвегия и Швеция были конкурентами, потому что структура их экспорта была почти одинаковой. Не удивительно, что призыв Норвегии к защите своей промышленности вызвал в Швеции яростное неприятие. Норвежская сторона утверждала, что молодую норвежскую промышленность нельзя оставить без тарифной защиты; в то время такой была общепринятая практика, что даже самые сильные страны не отваживались отказаться от тарифов. Тарифный союз со Швецией для Норвегии означал бы уничтожение ее собственной промышленности, а в те времена все твердо знали, что страна без собственной промышленности обречена на бедность. «Ход мысли шел согласно нормальному промышленному протекционизму того времени, такому, как у Фридриха Листа, — пишет Юн Саннесс. — Новые отрасли промышленности нуждались в тарифной защите, которая со временем упразднялась за ненадобностью». Сегодня у нас иной ход мысли.
Одновременно с промышленным развитием с 1840-х годов в Европе шла гонка за новыми колониями. Развязка этой гонки произошла на берлинской конференции в 1884 году: территория Африки была поделена между европейскими странами. В это же время началась экспансия Соединенных Штатов. В результате войны с Мексикой между 1845 и 1848 годами США получили во владение обширные земли, раньше принадлежавшие Мексике, — штаты Техас, Калифорнию, Аризону, Нью-Мексико и Колорадо. Чуть позже, все еще продолжая защищать свою промышленность, США и Европа военными угрозами и силовым давлением вынудили Китай и Японию подписать соглашения, в которых те обязались не защищать свою промышленность. На некоторое время Китай и Япония стали экономическими колониями. В китайских и японских учебниках по истории эти «несправедливые соглашения» не забыты и по-прежнему вспоминаются с негодованием. Африканцы также не забыли аналогичного случая из своей истории: в 1888 году Сесил Родс обманом вынудил вождя Лобенгулу передать ему чрезмерные права на африканские земли. Лобенгула впоследствии обращался к королеве Виктории с протестами, но безрезультатно.
С 1990 года торговые соглашения ВТО со странами третьего мира вернули нас во времена «несправедливых соглашений». Слово империя вновь перестало считаться ругательным. Когда я слышу рассказы очевидцев о том, как в Африке ведутся переговоры о производстве экологически чистых продуктов, я невольно вспоминаю вождя Лобенгулу и его печальную судьбу.
В 1994 году я познакомился с человеком, который понимал, что опрометчиво отдал в чужие руки права. В составе делегации я приехал во дворец Каронделет в столице Эквадора Кито, чтобы встретиться с президентом Сиксто Дюраном Валленом. Президент, по профессии архитектор, был обаятельным и представительным человеком; кроме того, он был последним президентом Эквадора, которому удалось возглавлять страну все положенные по конституции 4 года. Но в день нашей встречи он был в ярости. Некоторое время назад, в обмен на обещания крупных грантов и займов, мировые финансовые организации убедили его отменить промышленные тарифы в Эквадоре ради того, чтобы специализироваться на поставках бананов в мире. Процесс деиндустриализации привел к безработице и снижению реальных зарплат в стране. Собственно говоря, я как раз приехал в Эквадор с группой специалистов для того, чтобы организовать микрозаймы и помочь в создании новых рабочих мест. Гранты и займы так и остались обещаниями, рассказал президент; кроме того, незадолго до нашего появления ему стало известно, что Европейский союз ввел высокие налоги на импорт эквадорских бананов. Эквадор как производитель бананов был и остается гораздо эффективнее, чем бывшие французские или английские колонии, не говоря уже о производителях бананов на Канарских островах и в Греции. Обложив налогами эквадорские бананы, но не бананы из Европы и ее бывших колоний, Европейский союз по сути возложил издержки по субсидированию неэффективных производителей бананов на самого эффективного их производителя — Эквадор[75]. Дюран Баллен понимал, что его обманули, но обрабатывающая промышленность, которой пожертвовал он и его предшественники, уже была потеряна безвозвратно. Я с интересом ждал выхода мемуаров Баллена[76], чтобы узнать, написал ли он правду об этом некрасивом событии. Однако книга была посвящена в основном войне между Эквадором и Перу, пришедшейся на время его президентства. Он предпочел, чтобы его запомнили как президента, воевавшего с Перу, но не как виновника деиндустриализации и падающего уровня реальной зарплаты в стране.
Этическое обоснование колониализма — идею, что у колонизаторов есть моральное право не давать другим странам развиваться выше уровня производителей сырья, мы впервые встречаем в экономической теории Рикардо. До него экономисты сходились во мнении, что колонизаторы сознательно держат колонии в бедности. Английские экономисты иногда оправдывались, что «если все это делают, то и мы вынуждены поступать так же». Немецкий экономист XVIII века Иоганн Генрих Готтлоб фон Юсти считал, что колонии скоро осознают, что их обманывают, и поднимут бунт, чтобы иметь возможность построить собственную промышленность. В случае с Америкой, которая взбунтовалась и освободилась от власти Англии в 1776 году, он оказался прав.
Сегодня мы наблюдаем новую волну глобализации, и она не слишком отличается от старой: то же виденье, основанное на работах тех же экономистов (Смита и Риккардо), сбалансированного мира с естественным разделением труда, при котором некоторые страны должны экспортировать сырье и импортировать промышленные товары, а также на сей раз продвинутые услуги. Промышленный строй бедных стран становится все ближе к строю колоний; те же теории, которые когда-то породили колониализм, теперь порождают неоколониализм. В Африке идет процесс разделения континента на сложную систему областей — «тарелку спагетти», в каждой из которых действуют разные торговые соглашения. В ходе этого процесса Евросоюз и США пытаются увеличить свою сферу влияния. Карта этих торговых соглашений немногим отличается от той, которая была утверждена на берлинской конференции 1884 года. В результате же получается, что ЕС и США не разрешают африканским странам торговлю, которая им по-настоящему необходима, т. е. торговлю между собой, которая впоследствии вырастет в свободную международную торговлю в соответствии с теорией Листа. Евросоюз не жалеет усилий, чтобы заставить Египет покупать субсидируемые европейские яблоки, вытеснив с египетского рынка яблоки из Ливана, которые туда традиционно поставлялись. Отношения между центром и периферией, типичные для колониализма, вновь усиливаются не только при помощи прибыльных промышленных товаров, но и путем субсидирования продуктов сельского хозяйства. Небольшие промышленные рынки Африки не могут интегрироваться в один рынок и индустриализовать страну. Вместо этого промышленная Африка все больше дробится, и хотя в одних африканских странах дела идут лучше, чем в других, каждая из них в отдельности беззащитна перед убийственной мощью северных конкурентов. Тот, кто верит, что бедным странам можно помочь, разрешив им экспортировать сельскохозяйственную продукцию в индустриальные страны, находится в плену иллюзий. Ни одной стране без собственного промышленного сектора (хотя сегодня правильней говорить: сектора промышленности и услуг) еще не удавалось поднять зарплату своим крестьянам.
Во время первой волны глобализации было отменено рабство. На Берлинской конференции 1884 года европейские страны смогли поделить Африку, прикрываясь правильными словами. В те времена миссионерам удавалось облегчить физические страдания африканцев, но их главной целью было успокоить людей, пообещав им лучшую жизнь после смерти. Сегодня многие африканцы усматривают в происходящем параллели с тогдашней миссионерской деятельностью. Пока происходит деиндустриализация Африки (даже самые отъявленные сторонники глобализации соглашаются, что большая часть Африки южнее Сахары за последние 25 лет обеднела), многие организации работают (как когда-то миссионеры) над тем, чтобы облегчить симптомы бедности. Индустриальные страны жертвуют миллионы на облегчение страданий африканцев, как когда-то люди жертвовали деньги на организацию миссий. После трех не слишком удачных «десятилетий развития» под руководством ООН мировое сообщество забросило идею развивать беднейшие страны. В «Целях тысячелетия», преемнике проекта «десятилетий развития», задача развивать страны третьего мира уже не звучит; вместо нее появилась задача облегчить худшие симптомы бедности при помощи поставок бесплатных лекарств, москитных сеток и питьевой воды. Так же как раковым больным назначают паллиативное лечение, направленное на облегчение боли, а не на борьбу с самой болезнью, бедным странам назначена «паллиативная экономика» вместо экономики развития.
Интересно, что даже Норвегия, которая долго сама была неким подобием колонии, а теперь активно пытается сделать мир лучше, как бы забыла стратегию, за которую сама боролась, — создание обрабатывающей промышленности и достижение тем самым экономического роста. Мы забыли, что наша собственная страна строилась при помощи промышленной политики, принципы которой диаметрально противоположны тем, что мы сегодня навязываем третьему миру. После Второй мировой войны правительство лейбористов при помощи Плана Маршалла крайне успешно реиндустриализовало Норвегию. Сегодня все то же правительство под предводительством все тех же лейбористов предлагает запретить в других странах ту политику, которая сделала нас самих богатыми. Одновременно с этим мы стремимся стать чемпионами в «паллиативной экономике», в облегчении симптомов бедности.
ТЕОРИИ СТАДИЙ РАЗВИТИЯ
Говорят, что история была создана для того, чтобы все события не происходили одновременно. Поэтому экономисты и историки систематизировали историю, поделив ее на последовательные периоды, или стадии развития[77]. Чтобы разбить древнюю историю на периоды, историки обратились к материалам, из которых человечество делало инструменты на разных стадиях развития: каменные инструменты — каменный век (мезолит, неолит), инструменты из бронзы — бронзовый век и т. д. Можно было выбрать любой другой критерий, например тип общественной организации, но историки почему-то выбрали именно уровень технологий.
Для антропологов идея о том, что технологии — это важная детерминанта общества, также не является новостью: взять хотя бы классическую дискуссию о связи между ирригацией и централизованным управлением государством. С появлением политологии и исследования Жаном Боденом (1530–1596) республики родилась идея стадий развития человечества. Если считать, что социология как наука началась с Огюста Конта (1798–1857), то получается, что она всегда признавала идею стадий. В экономической науке теории стадий были центральной идеей для крупного французского экономиста и государственного деятеля Робера-Жака Тюрго (1727–1781), а также для Адама Смита. В книге о ранних (сформированных с 1750 по 1800 год) теориях стадий экономического роста экономист Рональд Мик (1917–1978) предположил, что «в определенном смысле... великие системы классической политической экономии XVIII века по сути произошли от теории четырех стадий»[78]. Несмотря на это, сегодняшние экономисты считают понятие стадий экономического роста чем-то периферийным, почти чуждым их науке. Каждая стадия представляет способ производства; очевидно, что с каждой новой стадией человечество поднималось на новую ступень развития.
Зачатки теории стадий экономического роста существовали еще в Античности — как в Риме, так и в Греции. В «Германии» Тацита (ок. 55-120) можно прочесть, что «относительный уровень цивилизованности разных германских племен зависит от той степени, в которой сельское хозяйство и пастушество преобладает в их способе добычи пропитания над охотой»[79]. Идея стадий выросла из идеи циклов, давно известной политической истории. Теории цикла изучали такие известные ученые, как Ибн Халдун (1332–1406), арабский экономист и историк, и Никколо Макиавелли (1469–1527). У Жана Бодена, одного из первых деятелей Возрождения, впервые прозвучала идея, что исторические циклы могут иметь кумулятивный и направленный в сторону развития характер, т. е. идея прогресса. Наряду с этой идеей Боден обсуждает зачаточное национальное государство (республику) — его институты, законы и систему налогообложения.
Боден считает особенно важными условиями для развития государства климат и географию. Однако Фрэнсис Бэкон в книге «Новый Органон» (1620 г.) иначе объясняет поразительные различия, существующие между условиями жизни в разных частях света. Он утверждает, что «эта разница происходит не от почвы, не от климата, не от телосложения, а от наук»[80]. Как я уже упоминал, Бэкон был важным представителем экономической науки, ориентированной на опыт. Но он был также важным ее исследователем, ориентированным на способ производства. Именно Бэкон сформулировал идею о том, что материальное положение народа определяется его «искусствами», т. е. тем, занимается он охотой и собирательством или пастушеством, сельским хозяйством или промышленностью. Эта идея возникла у самых истоков конфликта, в который в XIX веке вступили экономическая теория и промышленная практика Германии и Северной Америки с теорией и практикой, принятыми в Англии. Во времена Просвещения традицию Бэкона продолжил историк Уильям Робертсон. «Отвечая на любой вопрос касательно деятельности людей, объединенных в общество, нужно прежде всего обратить внимание на способ, которым они обеспечивают себе средства к существованию. В зависимости от этого способа будут меняться и законы, и политика этих людей.» Таким образом, раньше способ производства считался фактором, определяющим институты человеческого общества, а не наоборот. Сегодня же новая институциональная экономическая наука, основанная на стандартной теории из учебника по экономике, меняет причину и следствие местами, говоря, что в бедности виновата нехватка институтов, а не отсталый способ производства.
В годы Просвещения (в частности, с 1750 по 1800 год) теории стадий развития были чрезвычайно популярными, особенно в Англии и Франции. С 1848 года, одновременно с ростом и распространением индустриального общества, а также с отступлением экономической науки Рикардо, экономисты вновь стали пользоваться теорией стадий, на этот раз особенно активно в США и Германии. Фундаментальные перемены, происходившие в мире, не оставляли сомнений в том, что начинается исторический период, качественно отличный от всех предыдущих.
Согласно теории Тюрго и Смита, появившейся в годы первой индустриальной революции, история развития человечества делится на 5 стадий: охотники и собиратели, пастухи одомашненных животных, крестьяне и, наконец, торговцы. С конца XVIII века классические экономисты-англичане занимались анализом именно последней стадии эволюции, торговли (в частности, анализом предложения, спроса и цен), но только не производства. Однако в XIX веке немецкие и американские экономисты решили, что стадии развития надо понимать совсем по-другому. Они считали, что раз все прежние стадии развития основывались на способе производства продуктов, то будет грубейшей ошибкой классифицировать следующую стадию по какому-то иному признаку. Это разногласие в XIX веке переросло в конфликт, в который вступили экономическая практика Германии и Америки с экономической теорией Англии. Английские экономисты считали, что последняя стадия развития человечества — это век торговли. Немцы же и американцы называли эту стадию веком промышленности.
Именно здесь лежит ключевое различие между наукой из стандартного учебника по экономике, наследницей века торговли Адама Смита, и экономической наукой, которую я называю Другим каноном, дочерью американской и континентальной европейской экономической науки. Поскольку современная теория торговли игнорирует значение технологий и производства, она настаивает, что свободная торговля между племенем каменного века и Силиконовой долиной сделает обоих торговых партнеров одинаково богатыми. Теория Другого канона считает, что свободная торговля выгодна обеим сторонам только в случае, если они находятся на одной стадии развития.
Теории стадий развития помогают нам лучше понять такие важные понятия, как «популяция» и «устойчивое производство». Сегодня считается, что население доколумбовой Северной Америки составляло 2–3 млн людей, в основном охотников и собирателей. Население же доколумбовых Анд, где развитие достигло стадии сельского хозяйства, насчитывало 12 млн. Получается, что плотность населения в неприветливых Андах была в 20–30 раз выше, чем в плодородных прериях.
Таким образом, понятие устойчивости производства имеет смысл рассматривать только в связке с технологической переменной, т. е. со способом производства. Поскольку английские экономисты, а за ними и неоклассическая экономическая наука, сконцентрировались на торговле, а не на производстве, они постепенно начали считать все виды экономической деятельности качественно одинаковыми. Теории производства, позднее присоединенные к этой общей англо-саксонской экономической традиции, стали рассматривать производство как процесс механического прибавления труда к капиталу — нечто вроде добавления воды в горшки с генетически идентичными растениями, растущими в идентичных условиях. В экономической науке развилось, по выражению Шумпетера, «плоское мнение, что двигателем капитализма является капитал». Считая источником роста капитал, а не технологии и новые знания, мы отправляем деньги в Африку, где еще нет обрабатывающей промышленности; при этом мы упускаем из виду, что этот капитал просто некуда инвестировать. 100 лет назад немецкие и американские экономисты поняли бы, что источник бедности Африки — это ее способ производства, т. е. неразвитость промышленности, а не нехватка капитала как такового. Как соглашались и консерватор Шумпетер, и радикал Маркс, капитал бесплоден без инвестиционных возможностей, а их создают только новые технологии и инновации. Кроме того, американские и немецкие экономисты 100 лет назад понимали эффект синергии: они знали, что только обрабатывающая промышленность позволяет стране модернизировать свое сельское хозяйство.
Стандартный учебник по экономике не учитывает того, что разные технологические возможности приводят к разнообразию видов экономической деятельности, а следовательно, не знает, что есть множество способов прибавлять капитал к труду так, чтобы получать прибыль. Первая промышленная революция произошла по сути в хлопковой промышленности. В странах, где не было хлопковой промышленности (т. е. в колониях), не было и промышленной революции. Важность промышленной революции признают все. Но теория торговли Рикардо пытается убедить нас, что если бы племена каменного века занялись свободной торговлей, они стали бы такими же богатыми, как промышленные страны. И я вовсе не пытаюсь сгустить краски. Как очевидно из слов генерального секретаря ВТО Ренато Руджеро, процитированных во введении, мировой экономический порядок после окончания холодной войны был сформирован именно по такой логике.
В попытке (неудачной) защитить свободную торговлю журнал «Foreign Policy»[81] опубликовал статью под названием «Торгуй или умри», где говорилось, что неандертальцы вымерли, потому что не занимались свободной торговлей. Когда неандертальцы существовали на Земле, люди еще не занимались торговлей. В лучшем случае она существовала на уровне ритуального обмена подарками между племенами[82]. Несмотря на это, экономисты настаивают, что нашим предком был обменивающийся дикарь, изобретение Адама Смита. Интересно, что в том же номере «Foreign Policy», в материале о ценах на билеты в кино, тон журнала резко меняется с возвышенного на будничный. В этой статье важность промышленного производства для благосостояния государства считается чем-то очевидным: «Вечерний поход в кино обойдется сравнительно недорого жителям стран, в которых развита промышленность» (р. 31).
Продолжая аналогию с поливом растения (труда) водой (капиталом), можно сказать, что стандартная экономическая наука совершенно игнорирует почву — среду, в которую надо добавлять воду для роста растения. Иными словами, она игнорирует контекст развития — исторический, политический и институциональный. Стандартная экономическая наука не учитывает ни очевидной сконцентрированности технического прогресса в любой момент времени, ни крайне неравномерного распределения «окон возможностей»[83] между разными видами экономической деятельности вследствие этой сконцентрированности, ни контекста, в котором происходит этот процесс.
С тех пор как немецкая историческая традиция и американская институциональная школа сошли со сцены, взгляд на производство как на истинный источник богатства, так называемый индустриализм, начал исчезать. Шведский экономист-институционалист Юхан Окерман объясняет, как было утрачено понятие производства экономистами любой политической ориентации — правыми, левыми и центристами. «Капитализм, право собственности, распределение доходов стали считаться основным содержанием индустриализма, а его неотъемлемые черты — технологический прогресс, механизация, массовое производство и их экономические и социальные последствия — были отодвинуты на второй план. Это произошло, вероятно, по трем причинам. Во-первых, экономическая наука Рикардо... стала теорией „естественных" отношений, установленных раз и навсегда между экономическими понятиями (цена, прибыль, капитал и т. д.). Во-вторых сыграли свою роль периодические экономические кризисы, потому что непосредственные причины кризисов можно было найти в денежной сфере. Технологический прогресс, первоисточник роста и преобразования общества, потерялся за теоретическими связями между денежной политикой и экономическими колебаниями. В-третьих (и это, возможно, самая главная причина), Маркс и его доктрина сыграли на неудовлетворенности промышленного пролетариата. Учение Маркса дало людям надежду на природный закон, ведущий к „последней схватке", в ходе которой пирамида распределения доходов будет перевернута и нижние классы станут сильными и богатыми. В свете этого технологический прогресс стал считаться не более чем одной из предпосылок для классовой борьбы»[84].
Короче, политики любой направленности перестали считать производство основой экономической деятельности человека. Доклад «Развитие производственных мощностей — 2006»[85] ЮНКТАД (Конференции ООН по торговле и развитию), посвященный наименее развитым странам, — одна из попыток вернуть производству его центральную позицию в теории экономического развития. В этом докладе звучат некоторые идеи, которые изложены в книге.
III. ЭМУЛЯЦИЯ: КАК РАЗБОГАТЕЛИ БОГАТЫЕ СТРАНЫ
Примерно в XIII веке флорентийцы, пизанцы, амальфитяне, венецианцы и генуэзцы изменили политику накопления богатства и власти. Это произошло, когда они заметили, что науки, возделывание земли, применение искусств и промышленности, а также ведение обширной торговли способны, объединившись, обеспечить большое население всем необходимым, поддерживать высокий уровень жизни и накапливать громадные богатства без того, чтобы постоянно присоединять новые и новые земли к своим владениям.
Себастъяно Франчи, миланский реформатор времен Просвещения. 1764
НОВОЕ ВИДЕНЬЕ МИРА: ОТ ИГРЫ С НУЛЕВОЙ СУММОЙ К ИННОВАЦИЯМ И РОСТУ
С незапамятных времен обитатели Земли в большинстве своем жили простой жизнью, в относительной бедности, с трудом выдерживая баланс между размером населения и доступными природными ресурсами. По словам Альфреда Маршалла, одного из основателей неоклассической экономической науки, все случаи переселения народов, известные истории, произошли в результате убывающей отдачи: плотность населения возрастала, а количество доступных природных ресурсов оставалось неизменным, как и уровень технологий. Такой случай описан, в частности, в Библии (Книга Бытия 13:6); племенам Израиля пришлось разделиться, потому что «непоместительна была земля для них, чтобы жить вместе, ибо имущество их было так велико, что они не могли жить вместе». Со временем в мире появлялись предметы роскоши, но они предназначались лишь для немногих избранных, а богатство добывалось преимущественно путем завоевания новых территорий.
В таком мире богатство и бедность были «игрой с нулевой суммой»; чтобы стать богатым, нужно было присвоить чужое, уже существующее богатство. Такой взгляд на мир, присущий людям с древности, был закреплен Аристотелем и сформировал мировоззрение схоластов, европейских философов периода позднего Средневековья. «Выигрыш одного человека есть потеря для другого», — писал Святой Иероним (ок. 341–420). Еще в 1643 году англичанин сэр Томас Браун (1605–1682) утверждал, что «все не могут быть счастливы одновременно, поскольку слава одного государства строится на развалинах другого». Исторический процесс был циклическим, как писал арабский историк и экономист XIV века Ибн Халдун. Он считал, что сообщества, создающиеся путем сплочения людей, можно разделить на пустынные и городские. Исторический цикл, в глазах Ибн Халдуна, выглядел так: племя, живущее в пустыне, завоевывало город, но от городской жизни постепенно становилось все более изнеженным и слабым, так что через несколько поколений его в свою очередь завоевывало следующее племя жителей пустыни.
Перемены, которые Себастьяно Франчи подметил в жизни итальянских городов, произошли благодаря кардинальным изменениям в традиционном мировоззрении. Эта смена менталитета, проявившаяся во многих сферах жизни, была продуктом Позднего Возрождения. Несколько факторов привели к тому, что «игра с нулевой суммой» постепенно исчезла, а в циклической истории человечества появился элемент прогресса. Некоторые из этих факторов существовали давно, но только во времена Возрождения накопили критическую массу, чтобы традиционное мировоззрение изменилось и родилась новая космология. Благодаря этим факторам в истории человечества впервые появились географические области, где все люди были богатыми. Сегодня эти факторы напрочь исчезли из экономического мышления. Одна из причин того, что мы никак не можем победить бедность, заключается в том, что эти открытия периода Возрождения, а также более поздние открытия периода Просвещения, трудно сформулировать на языке, на котором изъясняются современные экономисты.
Люди очень рано поняли, что богатство чаще всего встречается в городах (точнее, в определенных городах)[86]. В городах жили свободные люди; в деревнях — серфы, навсегда прикрепленные к земле и к местному лорду. Люди начали задумываться, почему города настолько богаче, чем деревни. Постепенно они пришли к тому, что богатство городов — это результат синергии: люди разных ремесел и профессий живут вместе в одном сообществе. Флорентийский ученый и государственный деятель Брунетто Латини (ок. 1220–1294) описал эту ситуацию как il ben commune, или «общее благо». Первые экономисты — меркантилисты и немецкие камералисты — объясняли богатство и бедность именно такой синергией. «Только всеобщее богатство делает города великими», — повторил Никколо Макиавелли (1469–1527) за Брунетто Латини почти 300 лет спустя.
В эпоху, когда богатство понималось всеми исключительно как коллективное явление, Возрождение вернуло былую значимость личности человека и его созидательному потенциалу. Необходимо учитывать оба фактора — общее благо и роль личности, чтобы понять взгляд на общество, а также явление экономического роста. Как раз такой амбивалентный теоретический подход, признание, что интересы общества и и интересы отдельной личности в одинаковой степени служат мерой экономического анализа, был типичен для экономистов континентальной Европы (особенно Германии) до начала Второй мировой войны. Сегодня, однако же, теоретическая амбивалентность почти не встречается у экономистов. В XX веке проблема столкновения интересов индивида и общества свелась к дискуссиям о соотношении разных форм свобод (например, к обсуждению компромисса между правом индивида носить оружие и правом остальных членов общества не быть застреленными). Утрата дуальной теоретической точки зрения, которую продемонстрировала Маргарет Тетчер, сказав, что «такого понятия, как общество, не существует», всерьез ограничивает нашу способность понять явление бедности. Методологии стандартной экономической науки слишком часто не хватает для того, чтобы заметить синергию.
Аристотелев взгляд на мир как «игру с нулевой суммой» постепенно уступил место пониманию, что новое богатство можно не только завоевывать, но и создавать при помощи инноваций и созидания. Одновременно с этим весьма показательно менялось и значение слова новшество. В 1277 году Роджер Бэкон (ок. 1214–1294) был арестован в Оксфорде за «подозрительные новшества» — ересь, состоявшую в поиске знаний за пределами Библии и трудов Аристотеля. Когда 300 лет спустя Фрэнсис Бэкон (1561–1626) написал эссе «О новшествах», они понимались уже как способ приумножения богатства и счастья человека. В утопии «Новая Атлантида» Бэкон описывает государство, в котором инновации почитаются и люди изобрели самодвижущиеся экипажи, подводные лодки, микрофоны и лекарства, продлевающие жизнь. Бэкон также описывает первый в мире национальный научно-исследовательский совет, дом Соломона. Видов деятельности, связанных с обрабатывающей промышленностью, становилось все больше, они разорвали порочный круг убывающей отдачи, создав то, что долгое время было привилегией лишь городов, — растущую отдачу. Напомним: растущая отдача означает, что при росте производства стоимость производства единицы продукции падает, даже если технологии в это время не меняются. Антонио Серра в 1613 году сформулировал рецепт богатства страны так: богатство состоит из растущей отдачи и максимального разделения труда, т. е. из увеличения количества профессий и видов деятельности. Англия — хрестоматийный пример бедной страны, сумевшей стать богатой. В случае Англии практика предшествовала теории, но еще в 1581 году Джон Хейлс писал о важности промышленного производства для богатства страны: «Какой же недалекий нужно иметь ум... чтобы позволять нашему собственному сырью быть отправленным на обработку чужаками, а потом выкупать получившееся назад у этих чужаков!»[87] Эта же мысль звучала во всех тех странах, которые, одна за другой, решили индустриализоваться. Эти же принципы были во второй половине XX века применены в Японии и Корее.
В условиях падающих издержек при росте производства, т. е. в условиях растущей отдачи или экономии на масштабах производства, большое население уже не казалось экономистам XVII века проблемой. Напротив, для экономии на масштабе, с ее разделением труда и многочисленными новыми ремеслами, большое население стало важным условием экономического роста[88]. Более того, для роста богатства было необходимо не просто увеличивающееся население, но и его концентрация. Именно поэтому английский экономист Уильям Петти (1623–1687) предлагал переселить жителей Шотландии и других периферийных районов в Лондон, где они могли бы приносить экономике страны большую пользу, чем на пустынных окраинах острова. И только в 1798 году, когда Томас Мальтус (1766–1834) вернул к жизни экономическую науку, основанную на убывающей отдаче от сельского хозяйства (а не на инновациях и экономии на масштабе в обрабатывающей промышленности), рост населения, как в Книге Бытия, снова начал считаться проблемой. Когда Мальтус и его друг Рикардо вернули убывающей отдаче центральную позицию в экономической науке, одновременно упразднив растущую отдачу и инновации, последствия оказались трагическими: было потеряно прежнее понимание богатства как совместного продукта синергии, возрастающей отдачи и инноваций. Концентрация на убывающей отдаче завоевала Рикардовой экономике титул «мрачная наука». Его теория торговли по сей день остается главным оправданием колониализма и неоколониализма, а также основой механизма, который не дает бедным странам разбогатеть. Еще одной важной потерей стала черта, типичная для науки периода Просвещения, — понимание различий при помощи разработки квалификационных систем (таксономий).
Европа периода ранней современности также видела связь между открытиями (географическими и научными) и инновациями, между развитием теории и практики. Понимание того, что Вселенная бесконечна и постоянно расширяется, было условием меркантилистского мировоззрения: если космос может бесконечно расширяться, значит, экономика может то же самое. Джордано Бруно (1548–1600), ученый и маг-алхимик, сожженный у столба в Риме 1 июля 1600 года за то, что, помимо прочего, считал Вселенную бесконечной, внес важный вклад в развитие экономической космологии Европы.
В самом сердце процесса экономического роста находится сочетание синергии и инноваций в условиях существенной специализации и разделения труда. Экономисты отчетливо понимали это еще в XVII веке. Мы увидим, как эта система экономического роста успешно функционировала в голландском городе Дельфте.
Религия постепенно освобождала общество из своих железных тисков и одновременно открывалась инновациям. Благодаря этому значение термина «инновации» и отношение к нему в обществе радикально изменились, как мы видим на примере отношения к Роджеру Бэкону в XIII и Фрэнсису Бэкону в начале XVI века[89]. Когда Константинополь, столица Западной Римской империи, Византии, пал под натиском турок в 1453 году, многие философы перебрались в Италию. В результате этого западная философия и западная Церковь попали под сильное влияние восточной Церкви. В ходе этого процесса в обществе утвердилась более динамичная версия Книги Бытия — история Сотворения мира. Люди стали рассуждать так: если человек создан по образу Божьему, его долг — стремиться сравниться с Богом. Каков же тогда самый типичный признак Бога? Должно быть, Его созидательная способность и склонность к инновациям: ведь Он создал и небо, и землю. Постепенно стало очевидным то, что человек на Земле — это не просто садовник и подсобный рабочий при созданном Богом мире. Бог создавал мир 6 дней, а оставшуюся созидательную работу оставил человечеству. Следовательно, создавать и внедрять инновации — это наша приятная обязанность. Наша обязанность — населить Землю; как и в случае размножения, Бог предусмотрел для человека стимул к инновациям в виде радости от новых открытий. Александр Койре (1892–1964) так писал об этом: «Человечество выросло из наблюдателя в хозяина и повелителя природы»[90]. Человечество отправилось в экспедицию за новыми знаниями, и сколько бы мудрости оно ни накопило, мы продолжаем расширять бесконечные границы знания.
Так развивалось понимание экономического роста как совместного продукта синергии, разделения труда, растущей отдачи и новых знаний. Кроме того, как мы увидим, потенциал для развития всегда считался свойственным только некоторым видам экономической деятельности, т. е. признавалось, что экономический рост зависит от вида экономической деятельности. В распространенной сегодня экономической науке такой всесторонний подход, к тому же еще учитывающий качественные различия видов экономической деятельности, можно найти разве что по частям. Элементы этого подхода (к примеру, понятие растущей отдачи) иногда встречаются в некоторых теориях, но никогда не бывает так, чтобы все элементы объединились достаточно убедительно, чтобы повлиять на экономическую политику, которую мы позволяем применять бедным странам. Сегодня бедны именно те страны, в которых эти элементы плохо развиты. В колониях между этими элементами не должно было произойти синергического взаимодействия, а теория торговли Рикардо была первой, позволившей оправдать колониализм с точки зрения этики. Несмотря на то что запрет промышленного производства, явный или косвенный, по факту является ключевым элементом любой колониальной и неоколониальной политики, теория Рикардо учит нас, что это неважно. Весь мировой экономический порядок основывается на этой теории, той самой, которая предсказывает, что экономическая интеграция племени амазонских туземцев и Силиконовой долины должна привести к одинаковому богатству обеих сторон.
ЭМУЛЯЦИЯ: РОЖДЕНИЕ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ ПРИ ГЕНРИХЕ VII, КОРОЛЕ АНГЛИИ (1485 г.)
От внимания ранних экономистов не ускользнуло то, что «островки богатства» в Европе часто были расположены именно на островах. Парадоксальным образом получалось, что богатство страны обратно пропорционально ее богатству природными ресурсами. Самые богатые области, такие как Голландия и Венеция, почти не имели земель, пригодных для обработки. Из-за этого население было вынуждено специализироваться на промышленном производстве и международной торговле. Во Флоренции, главном европейском городе-государстве, не расположенном на побережье, крупные землевладельцы веками не допускались к политической власти. Благодаря этому, как и в прибрежных государствах, жизнь города определяли интересы ремесленников, промышленников и торговцев. Флоренция очень рано поняла основные механизмы происхождения богатства и бедности. Веками землевладельцы были для флорентийцев постоянной угрозой, потенциальными союзниками вражеских государств. Не давая землевладельцам власти, горожане Флоренции убивали двух зайцев: обеспечивали городу одновременно экономическую власть и богатство при помощи промышленного производства и политической власти. Чтобы избежать спекуляций провизией и нехватки продовольствия, во Флоренции строго запрещали вывозить продукты питания из городских хранилищ. Экономическая власть и покровительство способствовали тому, что в нефеодальных сообществах процветали ремесла. Эта важнейшая связь между политическим и экономическим строем, между демократией и экономикой, диверсифицированной до состояния независимости от сельского хозяйства и сырьевых товаров, сегодня утрачена. Вместо того чтобы делать выводы из исторических примеров, мы затрачиваем невероятные усилия и огромные средства, чтобы установить демократию в странах, где экономический строй находится на феодальном, докапиталистическом уровне.
Бедные страны Европы поняли, что между промышленной структурой немногих богатых городов-государств и их богатством есть явная связь. Самый богатый город-государство Венеция и несколько городов Голландии имели рыночное преимущество в трех областях. В экономическом плане они пользовались типом рент, о котором мы уже говорили, что он обеспечивает рост прибыли, реальной заработной платы и налогооблагаемого дохода. И в Венеции, и в Голландии обрабатывающая промышленность была развита и диверсифицирована, так же как и ремесленный сектор. В начале 1500-х годов в промышленном производстве было занято 30 % трудоспособного населения Голландии. В Венеции 40 тыс. человек работали только на судостроительных верфях. Венеция и Голландия контролировали важные сырьевые рынки (Венеция — соли, а Голландия— рыбы). Даже на ранней стадии развития, будучи относительно бедной, Венеция отчаянно боролась за свою власть на солевых рынках. В Голландии же в начале XIV века была изобретена соленая и маринованная сельдь и был создан ее большой рынок, контролируемый, естественно, Голландией. Кроме того, Венеция и Голландия наладили крайне выгодную международную торговлю. Таким образом, первое богатство в Европе было основано на тройной ренте — тройной рыночной власти в таких видах экономической деятельности, которые явно отсутствовали в бедных европейских странах. Это были промышленное производство, почти полная монополия в одном виде важного сырья, а также прибыльная международная торговля. Созданное богатство сохранялось при помощи высоких входных барьеров, а именно при помощи знаний, разнообразия промышленного производства, систематически создающего эффект синергии, при помощи рыночной власти, издержек, сниженных за счет инноваций и растущей отдачи, при помощи самого масштаба деятельности, а также при помощи экономии на масштабах в использовании военной силы. После 1485 года Англия воспроизвела структуру тройной ренты, изобретенную городами-государствами. Прибегнув к массированному государственному вмешательству в экономику, Англия выстроила собственную систему тройной ренты в промышленном производстве, внешней торговле и производстве сырья (шерсти). Успех Англии постепенно привел к закату городов-государств и к росту национальных государств: синергия городов-государств распространилась на большие территории. Такова была суть меркантилистского проекта в Европе[91].
Ненадолго вернемся к экономической науке. До Адама Смита считалось, что экономическое развитие основывается на коллективном соискании ренты, которое происходит от синергии растущей отдачи, инноваций и разделения труда, вместе встречавшихся только в городах. Эта мысль противоположна идее совершенной конкуренции, которую мы находим в стандартной экономической науке сегодня. С появлением книг Рикардо, со взлета индустриализации в Англии в 1817 году мы наблюдаем одно и то же: богатые страны не дают бедным странам разбогатеть, цитируя теории, которые отрицают существование тех самых факторов, при помощи которых эти богатые страны разбогатели. Как мы еще убедимся, все страны, которые разбогатели после 1485 года, действовали вопреки экономическим теориям Рикардо.
Первая в истории человечества масштабная промышленная политика использовала вывод о том, что именно сделало богатые области Европы богатыми, — идею, что технологическое развитие всего в одной сфере в пределах одной географической области может сделать богатым целую страну. Король Англии Генрих VII, взошедший на трон в 1485 году, вырос в Бургундии. Там он обратил внимание, как богата область, занимавшаяся производством шерстяной ткани. И шерсть, и химикат для ее очищения (фуллерова земля, или силикат алюминия) импортировались из Англии. Когда Генрих вступил во власть своим неимущим королевством, где производство шерсти было на несколько лет вперед заложено итальянским банкирам, он вспомнил свое детство на континенте. В Бургундии хорошо жили не только производители тканей, но и пекари, прочие ремесленники. Король понял, что Англия занимается не тем, чем надо, и решил сделать из нее производителя тканей, а не экспортера сырья[92].
Генрих VII разработал обширный инструментарий экономической политики. Первым и главным инструментом стали налоги на экспорт, благодаря которым зарубежным производителям тканей немытая шерсть доставалась дороже, чем английским. Кроме того, начинающие производители шерстяной ткани на время освобождались от налогов, а также на ограниченный срок получали монополию на торговлю в определенных географических областях. Для того чтобы привлечь ремесленников и предпринимателей из других стран, особенно из Голландии и Италии, также применялась особая политика. По мере роста английской шерстяной промышленности росли и налоги на экспорт, пока у Англии не появилось достаточно производственных мощностей для того, чтобы обрабатывать всю производимую в стране шерсть. 100 лет спустя Елизавета I смогла ввести эмбарго на экспорт необработанной шерсти из Англии. В XVIII веке Даниэль Дефо и другие историки посчитали эту стратегию мудрой и назвали ее планом Тюдоров — в честь королевских особ из рода Тюдоров. Используя те же методы, что Венеция и Голландия до нее, Англия достигла такой же ситуации тройной ренты, как и они; она использовала сильный промышленный сектор, монополию на один вид сырья (шерсть) и международную торговлю.
Некоторые историки утверждают, что план промышленной политики Тюдоров был основой будущего величия Англии. На континенте этому плану суждено было иметь важные последствия. Конкуренция с Англией сильно пошатнула положение Флоренции. Флорентийцы попытались переключиться на испанскую шерсть, а также попробовали диверсифицировать свое производство, начав производить шелк, но политика Англии была настолько успешной, что положила конец золотому веку Флоренции. Главными конкурентами англичан на сырьевом рынке были испанские производители шерсти. В 1695 году английский экономист Джон Кэри предложил Англии скупить всю испанскую шерсть, чтобы сжечь ее. У Англии не хватило бы мощности для обработки всей испанской шерсти, но, удалив сырье с рынка, она усилила бы свою рыночную власть. «Мы могли бы заключить договор с испанцами на покупку всей шерсти, которая у них имеется; в случае же, если этой шерсти будет слишком много, следует сжечь избытки за общественный счет (как это делают голландцы со своими специями), чтобы только не допустить ее прядения в других странах, чего иным способом мы никак не можем предотвратить».[93] Торговая война была сражением за возможность заниматься деятельностью, приносящей наибольшую прибыль, наибольшие зарплаты и/или наибольшую налоговую отдачу. Всем участникам было понятно, что стратегическая торговая политика — это по сути альтернативный способ ведения войны.
Европа веками в своей торговой политике использовала принцип максимального увеличения промышленного сектора каждой из своих стран. Часто при этом промышленности других стран наносился урон. Немецкий экономист Фридрих Лист в 1841 году писал, что в течение нескольких сотен лет экономическая политика Англии руководствовалась простым правилом: импортировать сырье и экспортировать промышленные товары. Чтобы быть богатыми, таким странам, как Англия и Франция, нужно было эмулировать Венецию и Голландию и копировать их экономический строй, но не обязательно было копировать их экономическую политику. Разбогатевшие страны могли позволить себе иную политику, чем бедные страны. Как только страна оказывалась в достаточной степени индустриализованной, те же факторы, которые раньше требовали защиты (достижение растущей доходности и развитие новых технологий), начинали требовать для роста и процветания больших международных рынков. Мы видим, что успешная политика протекционизма несет в себе зерно своего же уничтожения: в случае успеха защита, которая изначально была столь необходима промышленности, начинает мешать ее производительности. Вот что писал итальянский путешественник, посетивший Голландию в 1786 году: «Насколько тарифы полезны для изначального развития промышленного производства страны, насколько же они становятся вредны, когда промышленное производство уже возникло»[94]. Эта фраза — ключ к пониманию того, когда должна вводиться свободная торговля. И вновь мы не встречаем эту идею в экономической науке, которая принята сегодня в большинстве стран мира.
С тех пор как Генрих VII сформировал набор инструментов для экономической политики Англии, их использовали все страны, которые сумели перейти от бедности к богатству. Исключений история знает немного. Гонконг — маленький город-государство, лишенный природных ресурсов, но с сильным тылом, может разбогатеть таким же «естественным» способом, как Венеция и Голландия. Однако если изучить механизмы работы такого города в деталях, от стоимости лицензии на вождение такси до устройства крупнейших корпораций, становится понятно, что богатство в нем создается при помощи не совершенной конкуренции, а соискания ренты. Получается, что и здесь успех — следствие скорее несовершенной, чем совершенной конкуренции.
Первый министр финансов США Александр Гамильтон в 1791 году подал правительству Отчет об обрабатывающей промышленности Соединенных Штатов, в котором предложил инструментарий, подобраный к тому, что использовал Генрих VII. Гамильтон поставил перед Америкой те же цели: усилить разделение труда и увеличить сектор обрабатывающей промышленности. Этими же инструментами воспользовались почти все страны континентальной Европы в XIX веке, включая мою Норвегию. Главным источником вдохновения для европейских стран, которые последовали за Англией по пути индустриализации, стали теории немецкого экономиста Фридриха Листа, прожившего в Америке долго для того, чтобы получить американское гражданство. Труды Листа были переведены на многие языки, а предложенный им инструментарий использовали Япония, начиная с реставрации Мейдзи в 1860-е годы, а также Южная Корея — страна, которая в 1950 году была беднее Танзании, начиная с 1960-х годов. Бедные страны — это страны, которые либо не воспользовались этими инструментами, либо применяли их недостаточно долго и/или гибко, не дав возможности укорениться конкурентной динамике. В Приложении IV приведено сравнение «хорошего» и «плохого» протекционизма, из которого становятся понятными качественные различия между возможными видами протекционизма.
ПРАВИЛА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭМУЛЯЦИИ И РАЗВИТИЯ
...the fundamental things apply, as time goes by.*
* Время идет, а вечные ценности остаются.
Песня из фильма «Касабланка»
1. Наблюдение за тем, как богатство образуется вокруг видов деятельности с растущей отдачей и вокруг постоянной механизации в целом. Осознание того, что «мы занимаемся не тем, чем нужно». Сознательное стремление к видам деятельности, для которых характерна растущая отдача; их поддержка и защита.
2. Введение в рамках определенной географической области временных монополий/патентов защиты видов деятельности, которые принято решение развивать (целевых).
3. Признание того, что развитие — это явление синергическое, а значит, сектор обрабатывающей промышленности должен быть диверсифицирован (максимизация разделения труда, о которой писал Серра в 1613 году).
4. Сектор обрабатывающей промышленности решает стратегические проблемы, типичные для стран третьего мира, — возрастает национальная добавочная стоимость (ВВП), увеличивается количество рабочих мест и решается проблема платежного баланса.
5. Привлечение иностранцев для работы в целевых видах деятельности (исторически этому весьма способствовали религиозные преследования).
6. Относительное подавление богатых землевладельцев и прочих групп, заинтересованных в производстве сырьевых товаров. (Это правило применялось разными странами — от Англии в 1480-х годах и до Кореи в 1960-х.)
Физиократы, предки современной неоклассической экономической теории, воплощали как раз бунт землевладельцев против применения правил, перечисленных в этом списке, в предреволюционной Франции. Гражданская война в США — это типичный конфликт между свободно торгующими экспортерами сырья, т. е. Югом, и индустриализующимся классом, т. е. Севером. Бедные страны нашего времени — это страны, где «Юг» победил в политических конфликтах и гражданских войнах. Если экономика страны слишком рано открывается для свободной торговли, «Юг» выигрывает политическую борьбу. Стандартная экономическая наука и условия международных финансовых организаций de facto оказывают безоговорочную поддержку «южанам» во всех бедных странах.
7. Освобождение целевых видов деятельности от налогов.
8. Предоставление целевым видам деятельности дешевых кредитов.
9. Экспортные субсидии для целевых видов деятельности.
10. Оказание мощной поддержки сельскохозяйственному сектору, несмотря на понимание того, что сам по себе этот сектор не способен вывести страну из бедности.
11. Признание важности обучения/образования (система подмастерьев в Англии при Елизавете I, «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона, научные академии в Англии и на континенте).
12. Продвижение ценных знаний при помощи патентов. (Практика введена в Венеции в 1490-х годах.)
13. Возможное введение налога или полного запрета на экспорт сырья с тем, чтобы странам-конкурентам сырье доставалось по более высоким ценам. (Эту политику первым ввел Генрих VII в конце 1400-х годов, нанеся ущерб шерстяной промышленности Флоренции времен герцогов Медичи.)
ИСПАНИЯ: ПРИМЕР ТОГО, КАК ПОСТУПАТЬ НЕЛЬЗЯ
В истории Европы с 1500-х годов можно найти примеры экономической политики, которой нельзя следовать. Испания когда-то была развитым промышленным государством. «В Европе, чтобы описать самый лучший шелк, люди раньше говорили: качество Гранады. Чтобы описать лучшие ткани, говорили: качество Сеговии», — писал португальский экономист 1700-х годов. К этому времени испанская обрабатывающая промышленность давно перестала существовать и экономисты пытались понять, что могло уничтожить одним махом и промышленную мощь Испании, и ее богатство. Они пришли к одному выводу.
После открытия Америки в Испанию рекой хлынули потоки золота и серебра. Однако это богатство не было инвестировано в производство, а привело к деиндустриализации страны. Произошло это так: землевладельцы наживались на потоке золота из Америки благодаря монополии на экспорт вина и оливкового масла на растущие рынки Нового Света. Производство масла и вина — крайне негибкие виды экономической деятельности, для которых характерна скорее убывающая, чем возрастающая отдача[95]. Для того чтобы увеличить производство (в частности, чтобы новые оливковые деревья начали плодоносить так же активно, как старые), требуется время. Такое расширение производства приводит к отдаче не возрастающей, а убывающей, из-за которой затраты на производство единицы товара увеличиваются, а не уменьшаются. Поэтому результатом возросшего спроса стал резкий скачок цен на сельскохозяйственные продукты. Знатные землевладельцы были освобождены практически ото всех налогов, так что налоговое бремя легло на плечи ремесленников и промышленников. Рост цен на сельскохозяйственные товары в Испании и без того пошатнул конкурентоспособность испанских промышленников и ремесленников, так что синергия и разделение труда в стране отсутствовали. Произошла деиндустриализация, оправиться от которой Испании удалось только в XIX веке. Успешные страны защищали свою обрабатывающую промышленность, а неуспешная Испания защищала свое сельское хозяйство, пока оно не уничтожило ее обрабатывающую промышленность.
В политическом смысле война между современными городскими и традиционными сельскими видами деятельности была частично проиграна в Испании во время и после так называемого восстания городских коммун (комунерос) в 1520–1521 гг. Этот прототип современной европейской революции в долгосрочной перспективе оказал разрушительное действие на промышленные города Испании. Испанская организация овцеводов «Места», ссужавшая деньгами испанский трон, обладала немалой политической мощью, которую использовала, чтобы поддержать сырьевую экономическую политику в стране. «Места» сумела получить разрешение на выпас овец на сельскохозяйственных землях, так что часть возделываемой земли в Испании вновь деградировала до уровня пастбищ. Сравнивая Испанию и Англию периода 1500-х годов, мы видим, как важно, в чьих руках находится политическая власть— у тех, кто заинтересован в производстве сырьевых товаров, как в Испании, или у тех, кто заинтересован в развитии обрабатывающей промышленности, как в Англии. Я не хочу сказать, что вторые люди лучше первых; те и другие одинаково стремятся к собственной выгоде. Однако мы по-прежнему понимаем капитализм как систему непреднамеренных последствий, а таковые в странах, где деньги делаются при помощи обрабатывающей промышленности, совсем другие, чем в странах, где заработать можно только на сырье. Если понять, как и почему это происходит, то можно добиться желаемого результата при помощи мудрой экономической политики, как это сделал Генрих VII; однако сегодня эта политика запрещена Вашингтонским консенсусом.
В отличие от Венеции и Голландии — примеров для подражания, Испания в XVI веке показала миру плохой пример. Стало понятно, что богатства колоний не обогатили Испанию, но подавили ее способность производить товары и услуги. В отличие от Англии, которая с 1485 года активно защищала и поощряла свою промышленность, Испания защищала от зарубежной конкуренции свое сельскохозяйственное производство, а именно производство масла и вина. К концу XVI века Испания, когда-то обладавшая довольно мощным промышленным производством, была почти полностью деиндустриализована.
Тем, кто наблюдал за происходившим в Испании, было очевидно, что все огромное богатство, которое текло в Испанию, в ней не задерживалось, а вытекало дальше и оседало в двух местах — в Венеции и Голландии. Как за медленно движущимся цунами, можно проследить за гигантской волной инфляции, начавшейся в южной Испании и прокатившейся по Европе. Но почему этот поток золота и серебра осел в двух небольших географических областях? Что отличало Венецию и Голландию от остальной Европы? В этих областях было сконцентрировано обширное и диверсифицированное производство и почти не было сельского хозяйства. Европа поняла, что истинные золотые рудники — это не физические золотые копи, а обрабатывающая промышленность. В труде Джованни Ботеро о причинах богатства городов мы читаем: «Такова сила промышленности, что никакой рудник по добыче золота или серебра в Новой Испании или Перу не может с ней сравниться, и облагая налогами промышленные предприятия Милана, католический король получает больше, чем приносят ему рудники Потоси или Халиско[96]. Италия — это страна, где... нет крупных золотых или серебряных рудников, как нет их и во Франции; однако обе страны богаты деньгами и сокровищами благодаря своей промышленности»[97].
Идея о том, что обрабатывающая промышленность — это настоящее золотое дно, встречается в трудах экономистов по всей Европе с конца 1500 до 1700-х. После Ботеро эту же мысль мы находим у итальянцев Томмазо Кампанеллы (1602 г.) и Антонио Дженовези (1750-е гг.), у испанца Херонимо де Устарис (1724–1751), а также у шведа Андерса Берка (1747 г.), первого профессора экономической науки за пределами Германии: «Истинные золотые рудники — это обрабатывающая промышленность»[98].
До Смита развитие обрабатывающей промышленности в экономической науке считалось частью прогресса цивилизации. Капитализм рассматривался как возможность обуздать страсти человечества и направить его энергию в созидательное русло[99]. Итальянский экономист Фердинандо Галиани (1728–1787) утверждал, что «обрабатывающая промышленность способна излечить два величайших заболевания человечества — суеверия и рабство»[100]. Этот принцип стал основой европейской экономической политики, и страны Европы одна за другой индустриализовались. Создание сектора обрабатывающей промышленности, а за ними и демократии считалось частью одного процесса — цивилизации. Эту общепринятую мудрость в 1855 году повторил французский государственный деятель и политический писатель Алексис де Токвиль (1805–1859). «Я не знаю, можно ли назвать народ, от тирийцев до флорентийцев и англичан, который занимался бы обрабатывающей промышленностью и торговлей и не был при этом свободен. Значит, существует близкая связь и необходимая зависимость между двумя этими явлениями — свободой и обрабатывающей промышленностью»[101].
К 1550 году многие испанские экономисты начали понимать, что происходит с их страной, и в результате сумели сделать адекватный анализ ситуации и разработать полезные рекомендации. Американский историк Эрл Гамильтон, эксперт по экономике того времени и экономике Испании, в частности, пишет об этом так: «История знает немного примеров, когда группе моральных философов настолько точно удавалось диагностировать фатальную общественную болезнь, а государственные деятели настолько решительно пренебрегли бы их полезнейшим советом»[102]. В 1558 году министр финансов Испании Луис Ортис так описал текущую ситуацию в меморандуме королю Филиппу II: «Из сырьевых материалов Испании и Вест-Индии, в частности, шелка, железа и кочиниллы (красной краски), которые они покупают всего за один флорин, иностранцы производят готовые товары, которые затем продают назад, в Испанию, по цене от десяти до ста флоринов. Таким образом, Испания подвергается со стороны остальной Европы еще большим унижениям, чем те унижения, которым мы сами подвергаем индейцев. В обмен на золото и серебро испанцы предлагают индейцам безделушки большей или меньшей ценности; но выкупая свои собственные сырьевые товары у иностранцев по заоблачной цене, испанцы становятся посмешищем всей Европы»[103].
Основная идея меморандума Ортиса — готовый продукт может стоить в десять или даже сто раз дороже, чем необходимое для его производства сырье — веками звучала в европейской экономической литературе. Между сырьем и готовым продуктом находится мультипликатор — производственный процесс, который требует знаний, механизации, технологий, разделения труда, возрастающей отдачи и одновременно сам создает их. Но главное, что создается в ходе производственного процесса, — это рабочие места для безработных, которых в бедных странах всегда великое множество. Сегодня Всемирный банк строит экономические модели так, как будто в развивающихся странах вообще нет безработицы, хотя в некоторых из них только у 20–30 % работоспособного населения есть некое подобие работы в нашем понимании. Люди, в прежние времена разрабатывавшие экономическую политику, разделяли понятия безработицы, частичной безработицы и бродяжничества и знали, что труд, который потребуется для создания из сырьевых материалов конечного продукта, сам по себе и сам собой увеличит богатство городов и стран. Однако еще более важным они считали то, что виды экономической деятельности, появлявшиеся в ходе превращения сырьевых материалов в конечный продукт, подчинялись совсем другим экономическим законам, чем те, которым подчинялось производство сырьевых товаров. Мультипликатор обрабатывающей промышленности был ключом одновременно к прогрессу и к политической свободе.
Вот почему с конца XV века до окончания Второй мировой войны лейтмотивом экономической политики (хотя и не всегда экономической науки) был культ обрабатывающей промышленности. В рамках этого культа велись разговоры о «насаждении» промышленности в странах примерно так, как насаждаются полезные растения из дальних стран. В конце 1400-х годов появились два института, служащих одной цели, — патенты, защищавшие новые знания, и тарифная защита, позволявшая передавать это знание в новые географические области. Оба института основаны на одной экономической идее: новое знание должно создаваться и распространяться по миру, побуждаемое несовершенной конкуренцией. Необходимой частью этого процесса стали институты, которые «портили» цены, которые установил бы свободный рынок, — патенты создавали временную монополию на новые изобретения, а тарифы, искажавшие цены на промышленные товары, позволяли новым технологиям и производствам укорениться вдали от тех стран, где они были изобретены.
Изобретения и инновации никогда не могли быть воссозданы на свободных рынках без вмешательства государства. Сегодня экономическая политика и мировые финансовые организации защищают только патенты — постоянный источник растущего дохода для очень немногих и очень богатых стран. Однако эти же организации с пеной у рта запрещают применять инструменты, которые позволяют распространять несовершенную конкуренцию в форме новых производств в других странах. Защита несовершенной конкуренции считается нормальной в богатых странах, но только не в бедных. Вот пример того, что я называю подменой предпосылок в экономической науке: у себя дома богатые страны используют совсем другие теории, чем те, которые они применяют в странах третьего мира, совсем как в старые добрые колониальные времена. Соотношение сил в экономике всегда находит свое отражение в золотом правиле: у кого золото, тот и устанавливает правила.
В начале 1700-х годов в экономической практике двусторонней торговли появилось железное правило, которое быстро распространилось в Европе. Если страна экспортирует сырьевые товары и импортирует промышленные, то она ведет невыгодную торговлю, если страна импортирует сырьевые товары и экспортирует промышленные, то выгодную[104]. Интересно, что если страна экспортировала промышленные товары в обмен на другие промышленные товары, торговля считалась выгодной для обеих сторон. Как когда-то выразилась ЮНКТАД, симметричная торговля выгодна обеим сторонам, а несимметричная невыгодна бедным странам.
Вот почему главные сторонники индустриализации и тарифной защиты, такие как Фридрих Лист, были и главными сторонниками свободной торговли и глобализации, но только после того как все страны будут в достаточной степени индустриализованы. Еще в 1840-е годы Фридрих Лист разработал рецепт «правильной глобализации»[105]: свободная торговля должна вводиться после того, как все страны мира будут индустриализованы; только тогда она будет выгодна всем странам без исключения. Как мы видим, Лист только в одном расходится с принятой сегодня теорией — в вопросе выбора времени для введения свободной торговли, а также выбора географической и отраслевой последовательности, в которой должно идти развитие свободной торговли.
Даже в период восстановления Европы после Второй мировой войны подобный тип экономического мышления был в ходу. После войны промышленность США превосходила промышленность Европы. Однако никто почему-то не предлагал Европе следовать собственному конкурентному преимуществу в сельском хозяйстве; напротив, делалось все возможное, что бы реиндустриализовать Европу при помощи Плана Маршалла. План Маршалла состоял из традиционного набора стратегических инструментов, среди которых была и мощная защита обрабатывающей промышленности. Новой в этом наборе была только необходимость защищать сельское хозяйство послевоенной Европы. Однако в XX веке сельское хозяйство надо было защищать совсем по иным причинам, чем промышленное производство. Развитие производственной базы было агрессивной протекционистской мерой с целью добиться индустриализации и повышения реальной зарплаты в стране. Защита же сельского хозяйства была оборонительной протекционистской мерой с целью не дать доходам отрасли отстать от уровня зарплат в промышленном секторе, стремительно развивающемся под защитой агрессивного протекционизма. Другими словами, защита обрабатывающей промышленности, т. е. источника новых рабочих мест и роста заработной платы в стране, применяется по совсем иным причинам, чем защита занятости в сельском хозяйстве от конкурентов в бедных странах. Первый тип протекционизма агрессивный, он способствует росту зарплат во всей стране при помощи синергии. Второй тип протекционизма помогает крестьянам и регионам, где преобладает сельское хозяйство. Понять необходимость этих разных типов протекционизма можно, осознав качественные различия между обрабатывающей промышленностью и сельским хозяйством, о которых мы поговорим в следующей главе.
ГЕРМАНИЯ СЛЕДУЕТ ПРИМЕРУ АНГЛИИ (1648 г.)
Франция и другие страны взяли на вооружение стратегию, которую Тюдоры с таким успехом использовали в Англии. Помимо прочего эта стратегия способствовала созданию национальных государств: отдельные маленькие города-государства безвозвратно канули в прошлое, вместо них появились государства, которым удалось укрепить «общее благо» и распространить его на географические области с обширными рынками. Во Франции знаменитый государственный деятель Жан-Батист Кольбер (1619–1683) развил промышленность и инфраструктуру такого масштаба, что они объединили всю страну. Его целью было объединить страну, создав в ней совершенную конкуренцию, и защищать возрастающую отдачу и трудоемкую промышленность от иностранных конкурентов. В XVIII веке в Европе Кольбера называли не иначе как «великий Кольбер».
Вспомним теперь, что происходило в этот момент в Германии, самой отстающей европейской стране того времени. Основателем немецкой экономической науки был Фейт Людвиг фон Зекендорф (1626–1692). Он жил во времена войны и разрухи. Тридцатилетняя война (1618–1648) уничтожила 70 % гражданского населения. Начиналась эта война как внутренний конфликт на религиозной почве, но постепенно в нее оказались вовлечены многие страны Европы, такие как Испания, Франция, Дания и Швеция. Победителей в Тридцатилетней войне не было, но многие немцы поняли, что проиграла цивилизация в целом. Когда Зекендорфу было 16 лет, его отца, немецкого солдата, служившего в шведской армии, казнили по подозрению в шпионаже. Перед самой смертью Зекендорфа в возрасте 66 лет французская армия Людовика XIV стерла с лица Земли немецкий штат Ринеланд-Палатинат. В промежутке между этими событиями Германия вела войну с турками, которые осадили и захватили Вену, и дважды воевала с Францией. В результате одной из этих войн Страсбург, где учился Зекендорф, был захвачен Францией. Одним из результатов Вестфальского мира (1648 г.), который положил конец Тридцатилетней войне, стал раздел Германии на 300 малых штатов. Эти подробности я привожу здесь потому, что считаю, что странам, которые сегодня терпят неудачу, полезно вспомнить, как Германия сумела выбраться из глубочайшего послевоенного кризиса. Германию спасла производственная стратегия, сознательное развитие торговли и промышленности, отделенных от сельского хозяйства и производства сырьевых материалов. Чтобы преуспеть, Германия решила эмулировать экономический строй страны, в которой царили мир и достаток; в качестве примера для подражания была выбрана Голландия[106].
Сослуживцы отца помогли Зекендорфу устроиться на работу к бывшему офицеру шведской армии, герцогу Эрнсту Саксен-Готскому, известному как Эрнст Благочестивый. Обязанностью Зекендорфа было следить за огромной библиотекой герцога, состоявшей в основном из военных трофеев[107]. Эту библиотеку и сегодня можно увидеть во внушительном замке, построенном герцогом в Готе. Так молодой Зекендорф получил доступ к важнейшим трудам по экономической и политической науке своего времени. Многие из них он должен был кратко пересказывать своему работодателю. В1656 году, в возрасте 30 лет, он издал свой главный труд «Der Teutsche Fürstenstaat» («Германское княжество»), соединив в нем два традиционных жанра. Во-первых, как это было принято еще в Италии в XIII веке, дал подробное описание страны — ее истории, народа, правления, институтов и природных ресурсов. Во-вторых, дополнил это описание традиционно немецким Fürstenspiegel (букв, зеркало короля) — учебником по управлению страной для королей и принцев. Книга Зекендорфа оставалась в печати следующие 98 лет, что для учебника очень серьезный срок.
Несколько лет спустя Зекендорф отправился с герцогом Эрнстом в поездку по Голландии. Как и многие путешественники того времени, он был потрясен изобилием, миром, свободой и толерантностью, которые увидел в Голландии. Вернувшись в Германию, Зекендорф решил дополнить свои советы немецким принцам еще одной частью, «Additiones», которая вышла в 1664 году и с тех пор всегда издавалась вместе с основной книгой. В этом приложении Зекендорф изложил главные экономические идеи. То, что он увидел в Голландии, подтвердило теорию, которую он сформулировал еще в библиотеке Готы, — города и промышленность играют важнейшую роль в создании богатства. Работы итальянского экономиста Джованни Ботеро, автора знаменитой книги 1588 года «О величии городов», сегодня представлены в библиотеке Готы в 30 различных изданиях; все они были опубликованы до 1655 года. Можно предположить, что эти книги уже имелись в библиотеке герцога.
Зекендорф понимал, как важно иметь в городе представителей разных профессий, и понимал, что ремесленники перебираются из деревень в города, чтобы заработать. Он с беспокойством писал о недостаточной конкуренции среди ремесленников. Герцог Эрнст с готовностью вкладывал деньги в инфраструктуру своих земель и даже предпринял попытку сделать реки княжества такими же судоходными, как голландские каналы. Зекендорф упразднил налоги и пошлины, дал людям свободу перемещения. Можно сказать, что он положил начало государству всеобщего благосостояния, первым внедрив ответственность штата за старых и больных.
Что же поразило Зекендорфа вместе с другими экономистами его времени в Голландии? Нам довольно много известно о том, как были устроены промышленность и торговля в голландском городе Дельфте. Мы не знаем, был ли там Зекендорф, можно взять этот город в качестве примера. Теории немецкого экономиста Вернера Зомбарта о войне[108] и роскоши[109] в Дельфте нашли воплощение во флоте и искусстве живописи — двух мощных стимулах к развитию капитализма. Однако одновременно с этим опыт Дельфта, с его изготовителями микроскопов, которые превратились в ученых, подтверждает и мнение норвежско-американского экономиста Торстена Веблена о том, что праздное любопытство, свободное от мотива получения прибыли, также является движущей силой капитализма. Дельфт XVII века был примером того, как мощный флот и искусство (как продукт роскоши и научное любопытство) могут создать инновации и достаток в пределах нескольких производственных кластеров. Важность диверсифицированности производства как таковой — это еще один фактор, забытый сегодня экономической наукой, но именно диверсифицированность производила наибольшее впечатление на иностранцев, попавших в Голландию в XVII веке. В центре производственного кластера Дельфта находились производители увеличительных стекол, использовавшихся для контроля тканей в текстильном производстве.
В XV веке фламандские и голландские художники рисовали масляными красками на холсте, в то время как итальянские художники использовали краски на водной основе по свежей штукатурке. Голландские художники покупали масло льняного семени, а также льняные и конопляные холсты у военного и торгового флота. Кораблестроители традиционно использовали масло для обработки древесины, а холсты — для изготовления парусов. В 1600-х годах Дельфт сменил Флоренцию в роли главного европейского производителя стекол для научных целей. Производители линз нашли другие способы их применения. Флоту были нужны бинокли и телескопы; кроме того, некоторые производители стеклянных линз начинали делать микроскопы и сами становились учеными, описывая новый мир, который открывал глазу микроскоп. Великий дельфтский производитель микроскопов и ученый Антони ван Левенгук (1632–1723) создал синергию, объединив текстильную промышленность, производство микроскопов и естественные науки вокруг изготовления стеклянных линз. Чтобы задокументировать свои открытия, он нанял художников-иллюстраторов. Художник Ян Вермеер (1632–1675), живший на одной улице с Левенгуком, начал использовать в живописи примитивную фотокамеру со стеклянной линзой — камеру обскура. В недавно снятом фильме про Вермеера[110] можно увидеть, как он это делал. Связь между искусством и наукой окрепла еще сильней, когда Вермеер перед смертью назначил Левенгука своим душеприказчиком.
Кроме биноклей и телескопов флоту нужны были карты. На многих картинах Вермеера картам отводится почетное место; один из его биографов даже пишет о картомании Вермеера. В Италии карты традиционно выполняли в технике гравюры по дереву, голландцы начали производить гравюры на меди. И медь, и латунь применялись в производстве биноклей для флота и микроскопов для ученых, так что появилась дополнительная связь между наукой, искусством и флотом. Другим голландцем, также рожденным в 1632 году и занимавшимся производством линз, был знаменитый философ Барух Спиноза. Иллюстрация 5 демонстрирует национальную инновационную систему, которую наблюдали все, кто приезжал в Голландию после Тридцатилетней войны. Знание, разработанное в одной области, неожиданно переходило в другие, не связанные с первой, доказывая, что новое знание создается путем соединения фактов или событий, которые раньше считались несвязанными. Диверсифицированность стала ключевой составляющей экономического роста, а в сельскохозяйственных сообществах, где люди производили одни и те же продукты, этой диверсифицированности не было[111]. Отсутствие многообразия стало считаться одной из типичных проблем областей, производящих сырьевые товары. Им почти нечем было обмениваться между собой.
Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными
ИЛЛЮСТРАЦИЯ 5. Дельфт, Голландия, 1650-е годы: инновационная система на основании разнообразия
Нидерланды того времени была страной, в которой можно было наблюдать за действием механизма экономического развития. Современникам было очевидно, что инновации и процветание — это результат многочисленных возможностей для изобретений за пределами сельскохозяйственного сектора, падающих затрат на единицу продукции и возрастающей отдачи, типичных для городских видов деятельности, разделения труда и множества профессий, создающих благосостояние как результат синергии. Изучив аналогичное явление в Венеции, Серра четко описал эти принципы в 1613 году, добавив при этом, что «один фактор придает силы другому»; т. е. Серра описал систему самоускоряющегося экономического роста. Он также посвятил отдельную главу экономической политике, которой должно придерживаться государство, чтобы разбогатеть. Он мог бы сказать просто: если хотите оценить богатство города, сосчитайте, сколько в нем разных профессий; чем больше профессий, тем богаче город. Диверсификация видов экономической позволяла новому знанию «скакать» из одного сектора в другой, как показано на илл. 5. Эта теория была продолжением традиции ben commune (общего блага) Брунетто Латини времен XIII века.
Целью экономической политики, таким образом, становилась эмуляция экономического строя Венеции и Голландии, сведение воедино как можно большего количества профессий, для которых типичными были возрастающая отдача и технологический прогресс. Вариант копирования экономической политики Венеции и Голландии никогда не рассматривался. Экономисты понимали, что экономический строй этих стран сформировался в результате географического расположения на морском берегу и нехватки пахотных земель. Другими словами, Европа избрала стратегией развития сравнительный анализ и эмуляцию. В Приложении V приведена стратегия, разработанная немецким экономистом Филиппом Вильгельмом фон Хорнигком (1638–1712), современником Зекендорфа. Хорнигк считал, что отсталые немецкие земли должны следовать этим принципам, чтобы эмулировать экономические структуры богатых европейских стран. Интересно, что эта стратегия была разработана прежде всего для Австрии и впервые была опубликована в 1684 году, всего через год после осады Вены турками. Книга Хорнигка переиздавалась 16 раз, продержавшись в печати более 100 лет. В 1784 году она была в очередной раз переиздана, что подтвердило ее важность для создания экономического успеха Австрии. Что характерно, в стандартной истории экономической мысли эта книга вообще не упоминается.
Наблюдение, что близость к городам стимулирует сельское хозяйство, можно встретить у ранних экономистов. Вот что пишет Ботеро: «Голландские овцы приносят по три или четыре ягненка за раз, а коровы часто приносят по два теленка; коровы дают столько молока, что тот, кто не видел этого своими глазами, не поверит, что такое возможно»[112]. Однако по-настоящему достоинства синергии между городом и деревней — понимание, что только крестьяне, работающие на одном рынке с промышленниками, могут разбогатеть — были осознаны только во времена Просвещения.
Джосайя Чайлд (1630–1699), управляющий британской Вест-Индской компанией, так сформулировал свое отношение к мировой экономической политике эмуляции: «Если мы намерены достичь успеха в мировой торговле, то должны имитировать голландцев, которые по максимуму используют все возможности обрабатывающей промышленности; тогда у нас появится возможность удовлетворить любой рынок и любой настрой». Развивая тему, Чайлд начал свой труд 1668 года «Brief Observations Concerning Trade and Interest of Money» («Краткие замечания относительно торговли и процента») замечанием об «удивительном прогрессе голландцев», который «является предметом зависти сегодняшних и, возможно, будущих поколений». «Однако, — добавляет он, — средства, при помощи которых они так продвинулись, очевидны и доступны для использования большинству других народов... что я и намерен продемонстрировать в своей книге»[113]. К сожалению, то, что казалось очевидным Джосайе Чайлду, не кажется очевидным стандартной экономической науке наших дней.
Немцы понимали, что не смогут эмулировать демократичную политическую систему Нидерландов или Венеции. Было очевидно, что экономический строй государства неразрывно связан с его политическим строем[114]. Однако Германии надо было как-то жить со своими правителями. Чтобы страна могла развиваться, надо было убедить их изменить экономическую политику и ждать, что со временем форма правления сама собой станет более демократичной. Деспотизм правителей со временем должен был перерасти в то, что Вильгельм Рошер в 1868 году назвал просвещенным деспотизмом. Начиная с 1648 года философы и экономисты не жалели сил, чтобы изменить представление правителей о том, что такое успешное королевство.
Зекендорф был первым экономистом и политологом, пытавшимся внушить европейским правителям, что они унаследовали не только право властвовать над людьми, но и обязанность их развивать. В следующем веке появились первые развивающиеся страны, предшественники Кореи и Тайваня конца XX века. Просвещенный правитель — «философокороль», как называл его Христиан Вольф, управлял «развивающейся диктатурой», а экономисты советовали, помогали, направляли, поправляли, а кроме этого увещевали правителей и льстили им, чтобы те как следует выполняли свою работу. Многие экономисты представляли собой целый научный совет в одном лице, а также были предпринимателями в последней инстанции, что часто приводило их к финансовым трудностям. В обществе культивировали понимание того, что чем лучше правитель, тем богаче народ. Вместо того чтобы оценивать свой успех по величине собственного богатства, правитель измерял его материальным достатком своего народа.
Первым в мире профессором экономической науки стал Симон Петер Гассер, возглавивший кафедру экономической теории, политики и камеральных наук Галльского университета в 1727 году. Только через 100 лет появился первый профессор экономической науки в Англии. (Адам Смит был профессором нравственной философии.) Первый учебник по экономической науке, написанный первым в мире профессором-экономистом, назывался «Введение в экономические, политические и камеральные науки» и открывался стихотворением Зекендорфа. В нем сначала описывался прежний идеал короля — ловкого охотника, наездника и фехтовальщика, а затем образ современного короля, успех которого зависит от достатка и спокойствия его подданных[115].