Встреча за дверью класса
Mea culpa. Моя вина. Считается, что грехи не проходят бесследно.
Чем я заслужила все, что сделал со мной Шуйский? На этот вопрос отвечаю себе однозначно: за Лёню. За то, что обидела хорошего человека.
Как-то, в один из самых черных дней, я позвонила Лёне и попросила у него прощения за ту боль, которую я ему причинила. Я не посмела ничего рассказать ему о своей жизни. Я не просила о помощи. У меня и мысли не было о возвращении к нему. Просто извинилась. И все.
Только начав жизнь с Шуйским, я стала по-настоящему ценить то отношение к себе, которое я привыкла видеть от Лёни и моих родителей.
Мы вернулись в Аткарск после конкурса в Саратове (того самого, для выступления на котором я добилась для себя концертного платья), и жизнь потекла обычным чередом. Я училась в десятом классе. Надо было готовиться к выпускным экзаменам. Впереди было все еще несколько туманное профессиональное будущее...
Это случилось в апреле 1985 года. Шел урок истории. Вдруг в класс засовывается кудрявая голова. Слышится вопрос:
— Перфилову можно?
Учительница говорит:
— Перфилова, выйди на минутку.
За дверью меня ждал кудрявый темноволосый молодой человек: неординарная внешность, очки в стильной оправе, а одет — умереть не встать! Джинсы, пиджак, кожаная сумка — это так было стильно по тем временам, так необычно. И вообще, совершенно взрослый мужчина. (Ему тогда было двадцать пять лет.) Он мне заявляет:
— Я руководитель музыкального коллектива. И нам нужна солистка. Я специально к вам приехал из Саратова. — Сразу же стал извиняться: — Вы не волнуйтесь, пожалуйста, вас с уроков отпускают. Я с директором школы об этом уже договорился.
Звали молодого человека Леонид Ярошевский. Мы с ним пошли в какой-то пустой класс. Разговаривали долго-долго. Оказалось, коллектив под руководством Ярошевского готовится к фестивалю молодежи и студентов, который пройдет в Москве. Леонид свой выбор остановил на мне после того, как услышал меня на конкурсе художественной самодеятельности в Саратове. Эх, не зря организовала себе сценический наряд!
Леонид предложил мне:
— Вы не хотели бы поучаствовать вместе с нами в фестивале?
Он еще спрашивает! Как можно было не хотеть участвовать в качестве солистки ансамбля в Московском фестивале!
Он продолжает:
— Нам надо попробовать поработать вместе. Сейчас мы записываем песню для фестиваля. Студия находится в Саратове. Вы не могли бы в субботу-воскресенье туда подъехать?
— Конечно я приеду. Никаких проблем.
Потом мы пошли ко мне домой. Я подогрела обед. Мы сели за стол, поели. Позже к нам присоединилась мама. Пили чай уже втроем. Разговаривали.
Лёня сел за рояль. Я стала что-то петь — он мне аккомпанировал.
В выходные я приехала в Саратов. Мы с Лёней сразу стали работать в студии. Это был настоящий восторг! Я классно почувствовала себя в совершенно новой реальности. Я как будто сразу, со сцены аткарского Дома культуры, совершила скачок в профессиональный мир. Мы записали несколько песен.
Лёня вдруг меня спрашивает:
— Ты куда поступать собираешься?
— В МГУ, на истфак.
— А знаешь, что как раз сейчас в Гнесинке открывают эстрадное отделение?
Я понятия ни о чем таком не имела.
Он — мне:
— Ты же всю жизнь о карьере эстрадной певицы мечтала. Зачем тебе историю изучать? Туда, в Гнесинский институт, даже Ирина Отиева пошла учиться! Она, понятное дело, музыкант состоявшийся. Ей диплом, наверное, нужен... Там сам Кобзон преподает!
Было бы здорово учиться в Гнесинке. Но как я туда поступлю? У меня в июне будет аттестат зрелости. А там, наверное, диплом об окончании музыкального училища требуют. Туда, наверное, экзамены сдают по предметам, которых в музыкальной школе и не преподают.
Лёня меня успокаивает.
— Ничего, позанимаешься как следует с педагогами из музучилища...
Я сразу поверила Лёне, что у меня получится.
Экзамены за курс средней школы были успешно сданы. Теперь все свое время я посвящала подготовке к поступлению в Гнесинский институт (ныне — Академия имени Гнесиных).
Горячее лето 85-го. Жила я тогда в Саратове у нашей очень близкой родственницы Аллочки Смурыгиной. Квартира ее находилась в доме на набережной Волги.
И вот я, добровольно заточив себя дома и занимаясь с утра до вечера, из окна с завистью наблюдала за стройными рядами пляжников, направлявшихся к местам отдыха.
Главная загвоздка состояла в том, что в музыкальной школе не преподают курс гармонии, экзамены по которому надо было сдавать при поступлении в Гнесинку. И я за один месяц пыталась освоить то, что в музыкальном училище изучают в течение четырех лет. Я занималась с репетиторами.
Я — студентка Гнесинки!
В Москву поступать в Гнесинку мы рванули втроем: Я, Лёня и Сережа Панферов. Лёня Ярошевский мечтал о классе фортепиано. По первому образованию он был дирижером-хоровиком; играл на саксофоне. Сережа был барабанщиком. Все мы работали в ансамбле, которым руководил Лёня. Забегая вперед, скажу, что поступила одна я. Так получилось.
Я подготовила целую экзаменационную программу — три композиции. Первая — песня композитора Натальи Масловой, красивая, очень эстрадная, но при этом патриотическая, в духе времени. Называлась «Это все — земля». Вторая — фольклорная. Мы ее репетировали с известным в Саратове фольклористом. А третья была джазовая из репертуара Эллы Фицджеральд.
Меня спрашивают:
— Что вы хотите петь в будущем?
А я, пионерка такая, заявляю:
— Джаз!
Все опешили от подобной наглости (они же не знали, что в Аткарске живет замечательный человек Володя Зотов, который столько со мной занимался) и стали меня расспрашивать, кто я, откуда и сколько мне лет.
Я вспоминаю, что на вокальное отделение принимают только с восемнадцати, и, перепугавшись, что могут не взять, еле-еле шепотом произношу:
— Мне семнадцать.
Слава богу, проскочило. На моем возрасте никто больше внимания не заострял.
Дело в том, что, ухом прижавшись к двери аудитории, где меня экзаменовали, стояла моя мама. Она слышит: петь я закончила давно. Идет о чем-то разговор. Мамочкины нервы не выдержали. Она думает: что это они так долго мучают бедного ребенка? Заглянула в класс и спрашивает:
— Скажите, пожалуйста, у моей дочки есть данные? А то, если нет, мы поедем поступать в другое место.
Эту историю любит пересказывать в собственной интерпретации Иосиф Давыдович Кобзон. Он утверждает, что мама спросила:
— Девочке только семнадцать лет можно ли вам ее доверить?
Мы с мамой уже сами почти поверили в то, что так оно и было.
После этого ко мне подошел Михаил Николаевич Саямов, тогда проректор Гнесинской академии (сейчас он ее возглавляет), и спросил о том, чего я боюсь больше всего:
— Вы музыкальное училище не заканчивали, значит, такой предмет, как гармония, не проходили. Как вы намерены ее сдавать?
Отвечаю честно:
— Я за месяц ее пробежала как могла.
— Ну, что делать... Если будет экзамен по гармонии, будете сдавать ее на общих основаниях, — отвечает.
И — о чудо! — программу в последний момент изменили, думаю, не без участия Михаила Николаевича. Гармонию сдавать не потребовалось. Этот предмет вычеркнули из списка экзаменов буквально в последний момент. Самое интересное, на следующий год его туда ввели.
Я поступила в Гнесинку. Моими педагогами в течение всех пяти лет учебы были Иосиф Давыдович Кобзон и Гелена Марцелиевна Великанова.
О веселых компаниях, развлечениях в годы студенчества мало что могу сказать. На эстрадном отделении Гнесинки была только одна форма обучения — заочная. Я приезжала в Москву дважды в год — на сессии.