Первая любовь
Я уехала на сессию
Из Москвы я вернулась уже столичной девицей. Сделала себе ежик по тогдашней моде. (Волосы еще не осветляла. Но я от природы светло-пепельная шатенка.) У фарцовщиков купила белые стеганые брюки. (Тогда это было модно. В ледяных гостиницах Саратовской области я оценила, как хорошо иметь в своем гардеробе стеганую вещь. А штаны к тому же были последним писком моды!) Достала кофточку защитного цвета с воротником. И в таком прикиде явилась в Саратов. С ума сойти! Все просто обалдели от того, какая я стильная.
Тогда же в Москве я купила себе сухой шампунь фирмы «Шварцкопф». Это была, на самом деле, жидкость: побрызгаешь волосы — и они снова чисты. Весь наш коллектив им пользовался! С горячей водой ведь проблемы были.
Сельские клубы, дома культуры, актовые залы школ. Холод, грязь, бездорожье... Эти гастроли, мне кажется, длились вечность. На самом деле до лета 1986 года. Тем временем развивался мой роман с Лёней.
Наверное, я гораздо тяжелее переживала бы свалившиеся на мою голову бытовые неурядицы, если б не постоянная деликатная помощь Лёни. Я как будто не уезжала из дому — сама система отношений с Лёнькой была точной копией стиля общения, который царил в моей семье.
Такое банальное, расхожее понятие — стиль общения в семье. Мне с детства внушали, что криком, скандалами ничего добиться невозможно. Человек — существо разумное, на него можно воздействовать убеждением. Родители всегда мне все объясняли. Они были уверены в том, что до меня доходят их слова.
Когда Шуйский кричал на меня просто так, без всякого повода, я плакала от обиды, от чувства несправедливости. Почему он так общается? Разве так можно?
И в какой-то момент, к своему собственному ужасу, я стала сама себе отвечать на этот вопрос. Я же бросила Лёню ради Шуйского. Нежного, тактичного, доброго Лёню. Шуйский успешней Лёни. Я делаю в итоге все, как хочет Шуйский. Значит, его жизненная стратегия правильна. Значит, так и надо. Значит, так и должно быть.
Мы с Лёней стали неразлучны. В то же время полной близости между нами не было. Я была чистая девочка. А Лёня чувствовал, что я боюсь. Только сейчас я могу оценить, какой это был подвиг для взрослого, опытного, уже разведенного мужчины. У него в тот момент были близкие отношения с другой женщиной? Эти предположения я напрочь отвергаю. Трудно переоценить то, насколько мы были неразлучны с Лёней! Мы целые дни не отходили друг от друга: о чем-то беседовали, что-то репетировали, что-то сочиняли.
Одиночеством в номере-люксе гостиницы «Европа» я упивалась недолго. До этих первых затяжных гастролей. Номер был двухкомнатный. И во второй комнате селили каких-то странных женщин. Помню даму лет эдак пятидесяти, которая постоянно водила к себе разных мужчин.
Ускорил наше сближение с Лёней один неприятный эпизод.
Лёня ушел к себе домой, а я осталась в своем гостиничном номере, который в тот момент разделяла с еще одной солисткой из нашей филармонии.
Ночь. Мы крепко спим. Вдруг — стук в дверь. Моя соседка открывает. В наш номер вваливается целая ватага знакомых ей парней из другого коллектива филармонии. Они к нам — с шутками-прибаутками. Мол, девчонки, чего вы спите — давайте поболтаем, потусуемся. Я — им: какие там разговоры — ночь на дворе. Они, естественно, не вняли. Потом они так вальяжно расселись на кровати моей соседки, что ей пришлось перейти ко мне. И вот мы с ней лежим в постели уже вдвоем. И тут один из этих пьяных музыкантов чуть ли не с разбегу бросается к нам в койку. Я вскочила как ошпаренная. Всю ночь не сомкнула глаз. Бродила где-то, как сомнамбула.
Наутро ко мне приходит Лёнька. Я ему всю эту историю рассказала. Он — мне:
— Все, хватит. Ты переезжаешь ко мне. Я буду спать на раскладушке. Ты — на моей кровати. Бабушку мы не потесним — она все равно обретается в соседней комнате.
К лету я перебралась к Лёне. Самое удивительное, что мы действительно так и жили: я на кровати, а он рядом, на раскладушке. Никого мой переезд не удивил — было ясно, что дело движется к свадьбе.
Потом он перебрался ко мне: все-таки ложе было двухспальное. Мы с ним обнимались-целовались. Но больше — ни-ни. Чудеса! Теперь я понимаю, какие это были чудеса.
Доходило до смешного. Нас приехала навестить моя мама. А мы проспали — не успели подняться к ее приезду. Открываем глаза:
— Привет, мама!
Я начала сразу оправдываться:
— Мама, не волнуйся. Это не то, что ты подумала. Я сейчас тебе все объясню.
А мама и не волновалась. Она всегда мне доверяла. И видела мою жизнь так, как она виделась мне. Я наивно считала: все, кто меня любит, должны доверять моему взгляду на то, что происходит со мной.
Когда я жила с Шуйским, мне все время казалось, что у меня раздвоение личности. Все-таки, что бы он мне ни говорил, я виделась себе не самой плохой певицей, нормальной хозяйкой, преданной матерью. Перед его глазами, видимо, протекала жизнь какого-то абсолютно другого существа. Те обвинения, что он выкрикивал во время страшных скандалов, которые устраивал почти ежедневно, явно относились к какому-то другому человеку.
Я думала: может, правду говорят — мир для каждого человека существует в единственном экземпляре, таким, каким он его видит. Может, Шуйский зрит нечто иное. Может, вместо крокодила ему видится розовый куст, а я представляюсь ему ведьмой на метле? Может, мой муж вообще живет на другой планете, где все выглядит иначе, а здесь просто материализовалось его бренное тело?
*
Будущая невестка часто боится быть не принятой родственниками будущего мужа. Совместная жизнь с ними ей кажется ужасной. Я же с улыбкой вспоминаю годы с Лёниными родными в Саратове.
Лёня — человек из артистической семьи. Богема, короче говоря. Атмосфера в семье была скорее теплая, творческая, интеллигентная. Лёнина бабушка Вера Дмитриевна, например, некогда работала в цирке воздушной гимнасткой. Отец разъезжал с психологическими опытами. Мама была его ассистенткой.
Ярошевский-старший, Владимир, был весьма примечательной личностью.
Помню один эпизод. Дело было еще в Аткарске. Мне лет пятнадцать. В город на гастроли приехал Владимир Ярошевский.
А в нашей школе учился очень способный мальчик. Звали его Толя Шевцов. Сын простой женщины, уборщицы, он был очень хорош собой, похож на артиста Василия Ланового. Кроме того, он замечательно читал стихи: красивый голос, прекрасная дикция. Я заслушивалась и думала: вот бы мне научиться так декламировать, как это делает Толя! (Кстати, с Толей мы дружны по сей день. Он очень целеустремленный человек, добрый, щедрый; многого в жизни добился. Сейчас он кандидат биологических наук, в его профессиональном багаже много научных работ.) В то время он чувствовал в себе некие телепатические способности, как он говорил. Когда в наш город приехал Владимир Ярошевский, Толя с радостью отправился на его выступление.
Он вызвался поучаствовать в психологическом эксперименте, который проводил Ярошевский. Шевцов написал на бумаге несколько строк, которые должен был мысленно экстрасенсу передать. Там вроде произошла какая-то неувязка или заминка: то ли Ярошевский ошибся в действиях, то ли Толя дал неверную команду. В общем, гастролер выполнил свой номер небезупречно. Но Толя все равно, чтобы не ставить артиста в неловкое положение, сказал:
— Вы совершенно правильно выполнили мое задание.
Ярошевский ответил ему грубо:
— Я в ваших комментариях не нуждаюсь.
Я подумала: боже, какой хам! Для меня он сразу перестал существовать как артист.
Когда я лично познакомилась с Ярошевским-старшим, мне тут же стало понятно, почему Лёня такой мягкий человек. Отец на него просто давил, но, слава богу, мало участвовал в воспитании. А воспитывали моего будущего мужа нежные руки доброй, демократичной бабушки.
Меня, конечно, сразу предупредили: Лёнин папа — человек сурового нрава, с необыкновенно тяжелым характером. Все перед ним просто трепетали. Не знаю почему, но ко мне он относился хорошо. С его стороны в мой адрес не было никогда ни резкого взгляда, ни дурного слова.
*
Быт семьи Ярошевских — отдельная история.
Когда я к ним переехала, мой взгляд сразу упал на окна в Лёниной комнате — и я давай их отмывать. Все у них передраила-перечистила. Потом поняла, отчего так грязно, — вся семья прямо в уличной обуви заходила в комнаты. Я поначалу пыталась что-то предпринимать. Потом мне стало ясно: негоже в чужой монастырь со своим уставом. Бороться с этим было бесполезно. Я стала у входа в нашу комнату класть мокрую тряпку...
Лёнина бабушка Вера Дмитриевна, как оказалось, имела на меня большие хозяйственные виды. Как-то раз она меня спрашивает:
— Ты умеешь готовить?
— Нет, только печь.
Но я решила это дело освоить. Взяла книгу «О вкусной и здоровой пище». Думаю: я что, хуже других? Через год слыла поваром номер один. Ко мне старушки, подруги Веры Дмитриевны, обращались за советом:
— Ты как кабачки готовишь?
Я:
— Так-то и так-то...
Но больше я все равно увлекалась выпечкой.
То время трудно сейчас представить: элементарные продукты в магазинах отсутствовали. Даже обычная белая мука. Но голь на выдумку хитра. Я варганила кексы из манной крупы, пропитывала их сладким соусом. Все это уплетали за милую душу.
Тогда о диетах никто еще не думал. Да и от лишнего веса я не страдала.
Тем временем произошли перемены в нашей профессиональной жизни. Через год-полтора «Импульс» расформировали. В Саратовской филармонии стал работать Симон Ширман, джазовый саксофонист из Кишинева. Появился он у нас со своим коллективом. И в эту банду очень лихо влился Лёнька в качестве пианиста. Как-то так начальство филармоническое распорядилось. Они решали, кого куда послать, кто в каком коллективе работать будет.
Часть музыкантов из уже не существовавшего «Импульса» заявила:
— Надоел нам этот ансамбль, не можем больше по деревням скитаться. Мы уходим работать в ресторан.
Я решила сначала не отрываться от коллектива: все-таки я с этими людьми через такие бытовые неурядицы прошла. И маме заявила:
— Все наши переходят в ресторан. Я с ними.
Мама прямо за голову схватилась:
— Что ты, доченька, зачем тебе ресторан?
Короче говоря, мы с Лёнькой остались в филармонии. Ребята из бывшего «Импульса» потом на него за это немного обиделись...
Так в мою жизнь вошел новый ансамбль — «Полюс». Я пела три джазовые композиции. Гастролировали мы уже больше по городам — областным центрам России. Помню выступления в Ульяновске, Челябинске... Теперь я в штатном расписании значилась камерной певицей и получала по целых десять рублей за концерт. Это казалось состоянием!
Более интересные гастрольные поездки нам обеспечивала знаменитая актриса Людмила Ивановна Касаткина. Дело в том, что у Ширмана работал Алексей Колосов, сын Касаткиной и режиссера Колосова. Людмила Ивановна в качестве «паровоза» ездила с нашим коллективом месяца два. Сначала был ее творческий вечер. Она что-то читала, делилась воспоминаниями, отвечала на вопросы зрителей. А потом выходил на сцену ансамбль «Полюс».
Благодаря московским связям Касаткиной и ее сына у нас было выступление в Москве в ВТО, на котором присутствовал Юрий Саульский и разные другие известные люди, которых я знала только по телеэкрану.
После второго курса я вышла замуж за Лёню Ярошевского. Свадебное путешествие нам заменили гастроли на юге в составе театра «Микро» под руководством народного артиста России Льва Горелика. Горелик был большим поклонником и знатоком джаза: участвовал во всех худсоветах, принимал джазовые программы. Он во мне души не чаял. Звал «деточкой».
Анапа, Геленджик, Кисловодск. Это был маршрут привилегированных коллективов. Фантастика! Не гастроли, а отдых. Однако этому «отдыху» мешал огромный нарыв на моей ноге. Мне было не до песен — я все время думала, куда мне деть больную ногу, чтобы ее никто случайно не задел. Все свадебное путешествие провела на больничном. Только под конец стала выходить па сцену и что-то исполнять...