Жизнь после смерти

«Воспоминания - чертовски тяжелый багаж» - Эрих Мария Ремарк, «Тени в раю».

Первые лучи рассветного солнца мягко тронули черепичную прямоугольную, с острыми, загнутыми кверху краями и конусообразной верхушкой крышу небольшого двухэтажного дома, стоявшего под сенью зеленеющих елей. Проблески утреннего света засверкали на железной поверхности идущей вдоль левого края крыши и спускающейся по стене дома вниз водосточной трубе, бликами отразились в стеклах нескольких окошек, расположенных ровным рядом по фасаду первого этажа, окрасили в более яркие и сочные тона расписанные цветочным узором, перемежающимся с изображениями диковинных птиц, фусума из рисовой бумаги, отделяющие узенький, нависающий над крыльцом с резными перилами балкончик от внутреннего помещения и прошлись по желтеющим деревянным балкам, вместе составляющим нехитрую, но крепкую конструкцию всего жилища, выполненного в традиционном стиле. Ставни первого после балкона окна были открыты, и свежий, несущий с собой легкий запах елей, травы и цветов, которые росли в ухоженном палисаднике прямо перед лицевой стороной домика, ветерок трепетно колыхал скрипучие оконные створки, прохладным порывом врываясь внутрь комнаты.В просторном, светлом и полупустом помещении, пол которого был устлан татами, а стены представляли собой тонкие панели, так же украшенные рисунками птиц, зверей и пейзажей, находились двое обитателей сей небогатой, но впечатляющей своей опрятностью и красотой простоты обители — светловолосый юноша и темноволосая девочка. Брюнетка сидела на полу, прижавшись спиной к стене, согнув ноги и обнимая руками колени. Ее одетые в белые носочки-таби ступни неестественно загнулись большими пальцами внутрь, а хрупкие плечи, утратившие выдержанную горделивую осанку, были опущены вниз и немного выступали вперед, отклоняясь от служившей опорой панели. Сжавшаяся, хрупкая и маленькая фигурка девочки производила обманчивое впечатление беззащитности и слабости, во многом благодаря тому, что все ее тело, начиная с осунувшегося, бледного лица и заканчивая видимыми участками кожи покрывали уродливые, серо-фиолетовые пятна, похожие на кляксы от чернил. Скверна. Жесткая корочка, стягивающая и разъедающая кожный покров, неторопливо расползалась под кимоно — по плечам, груди, животу — пожирая оставшиеся незараженными куски плоти.Нора прикусила нижнюю губу. Боль была невыносимой, дикой, такой, будто ее заживо освежевывали, сдирая кожу с костей. Боль путала мысли, сдавливала налившиеся свинцом виски, искрами вспыхивала перед ослепшими глазами, заставляя тело время от времени вздрагивать в конвульсиях, однако синки не смела даже заикнуться о том, чтобы получить хоть капю спасительной святой воды, способной хотя бы немного притупить болезненные ощущения. Мидзучи была наказана. Разумеется, Отец незамедлительно узнал о случившихся втайне от него событиях прошлой ночи. Узнал и, конечно же, не обрадовался. Глупо было бы рассчитывать, что он останется в неведении насчет ее самовольной затеи. Нора предала его. Впервые. Поступила так, как ей хотелось, и жестоко поплатилась за свое предательство. Имя, данное Отцом, считалось неприкосновенным, незыблемым символом того, что она принадлежит исключительно ему. Коуто спокойно закрывал глаза на бессчетное количество других имен, имеющихся в ее распоряжении, однако его имя должно было быть единственным, главным, основополагающим связующим звеном их взаимоотношений. Всегда. И вот, она довольно легкомысленно предоставила Ято его имя взамен утраченного и даже охотно превратилась в оружие, когда Бог Бедствий позвал ее. Мидзучи никогда не была легкомысленной. Послушной, если нужно, терпеливой, возможно, смиренной, но легкомысленной — никогда. Тем не менее, от одной лишь мысли, что Ято позвал ее, воспользовался ею, по спине у брюнетки бежали мурашки. Оказаться в его руке, чувствовать его силу, энергию, проходящую сквозь кончики его пальцев и наполняющую все ее существо невероятной жаждой крови, отчего она испытывала едва ли не оргазменное состояние, было прекрасно. Прекрасно настолько, что Мидзучи нисколько не жалела о наказании, о тлеющем в агонии теле и о гневе ее первого среди прочих хозяина.

Девочка, пересилив навалившуюся на отключающееся, подернутое белесой пеленой мазохистского наслаждения сознание, ватную тяжесть, приподняла, по ощущениям, распухшие веки и, медленно обведя взглядом чересчур солнечную, раздражающую, слепящую светлостью сетчатку глаз комнату, глянула на Фудзисаки. Юноша сидел у противоположной стены за низеньким столиком из черного дерева и что-то увлеченно записывал в старую потрепанную записную книжку, наклонившись так низко, что едва не касался носом пожелтевших страниц, и через каждые пять секунд макая изящную длинную кисточку в чернильницу. Рядом с записной книжкой, прямо у него под рукой, лежала другая, бóльшая по размеру, нежели первая, кисть с лакированным древком. Кисть Ада. Видимо, предположила Мидзучи, напряженно вглядываясь в интересующий ее предмет, он вновь взялся за исследование свойств этой кисти и сейчас делал какие-то важные для него пометки. Синки поморщилась: он не считал нужным ставить ее в известность обо всех своих наработках в области магии, да и вообще, редко делился с ней какими бы то ни было идеями или планами. В последнее время, даже почти ни разу не упомянул о Ято. Ну, кроме вчерашней ночи.

— Ты сейчас дырку во мне просверлишь, — без тени веселья усмехнулся светловолосый парень, почувствовав на себе пристальный взгляд девочки. Брюнетка моментально потупилась, негромко зашипев от троекратно усилившейся боли. — Что, сильно больно?

Нора предпочла не отвечать. Едкие комментарии юноши никакого облегчения не приносили, наоборот, жжение по всему измученному телу становилось только невыносимее. Если бы не ее гордость, растоптанная, превращенная царившими в мире Богов предрассудками в сущую нелепицу, в бред, она бы уже давно закричала. Непривычно громко, неприлично честно, обнажая на мгновение свои настоящие чувства, срывая голосовые связки до последующего неприятного першения в покрасневшем от мощных звуковых вибраций горле. Вместо этого приходилось впиваться зубами в искусанные до крови губы и надсадно хрипеть, чувствуя, как на лбу вздуваются голубоватые вены, нарушая общее впечатление идеальной восковой маски.

Коуто отложил кисточку, которой писал, в сторону и всем корпусом развернулся к орудию, скрестив ноги по-турецки и опершись локтями о край столика. Темные, холодные глаза изучающе, с толикой укорзны, оглядели содрогающееся в спазмах тельце. Ей-богу, Мидзучи все чаще стала напоминать ему избалованную, эгоистичную девчонку, которой палец в рот не клади — откусит руку. Ее ревность, кипящая в закоулках черной, мертвой в прямом и переносном смыслax душе, по-прежнему забавляла его, однако, умиляясь ее посредственности, он совершенно не уследил за ее самостоятельностью. Самонадеянностью. Фудзисаки всегда давал ей полную свободу действий, изредка ограничивая ее лишь в выборе своры личных призраков, и почти всегда напутствовал, чтобы она развлекалась осторожно, без большого числа жертв. И Мидзучи на самом деле развлекалась вволю, попутно выполняя и его несложные приказы, но, видимо, однажды заигралась настолько, что решила проявить своеволие. Он был не против — хочет быть рядом с его дебильным сынком — пожалуйста, в конечном счете Ябоку так или иначе вернется к ним, однако даже собственному сыну он бы не позволил марать его имя. Это — табу. Возможно, согласился парень, следует сделать ставку на то, что Мидзучи все-таки Нора, бездомный синки, подмастерье, и бессмысленно ждать от нее собачьей преданности, но он нашел ее, вырастил, он дал ей имя, предоставил кров, сделал орудием Бога. Он способствовал развитию ее навыков, в первую очередь, умению убивать, и поэтому был в праве требовать от нее не только преданности, но и неукоснительного подчинения.

— Я ценю твое похвальное старание вернуть Ябоку в семью, — начал юноша таким тоном, будто бы продолжил неоконченную беседу, не сводя взгляда с искаженного гримасой лица девочки, — но ведь он остался с Хиёри-тян и Сэкки. Чего же ты добилась, Мидзучи?

Она добилась многого. Прежде всего, смогла сломить непоколебимую волю Ято, пускай и с помощью дешевого трюка по типу шантажа. Хиёри Ики — отнюдь уже не проблема, Нора давно придумала, каким образом сможет устранить... соперницу? Нет, смертная ей и в подметки не годится, даже соперничество проигрывает. Такая же бесполезная, глупая, как и Сакура. Да и Ято, оказывается, спустя столько столетий можно так же легко обвести вокруг пальца. Тогда она пообещала ему, что нет ничего страшного, если он раскроет настоящее имя Сакуры, а теперь она пообещала ему за одно нелепое убийство не приближаться к Хиоки. Но она не обещала. Она не сказала «Я обещаю», а если бы и сказала, что ж, грош цена словам бездомного орудия.

— Я добилась... — в груди у брюнетки заклокотало, и девочка закашлялась, сплевывая кровь. Не в силах больше противостоять физическому изнеможению и боли, Мидзучи завалилась набок, упав на пол. — Я добилась того, что он мне верит.

— Тебе?! — лицемерно изумился светловолосый, хлопнув ресницами. — Не смеши меня, дорогая! Уж кому-кому, а тебе-то он точно не доверяет!

Фудзисаки поднялся на ноги, распрямляя затекшую от долгого сидения в неудобной позе спину, устало потянулся и подошел к скрюченной фигурке возле стены. Сел на корточки рядом. Бледные губы тронула непонятная, странная улыбка, от которой порой даже Мидзучи становилось дурно. Юноша заговорил тихо, но вкрадчиво, так, словно общался с душевнобольной:

— Я разрешаю тебе играться с Ябоку или с Хиёри-тян сколько угодно, но при одном условии, — голос парня приобрел нотки стали, — ты больше никогда никому не назовешь мое имя. Понятно?

Синки слабо кивнула. Шутки с Отцом плохи, поэтому лучше всего применить тактику понятливой, раскаивающейся в совершенном грешке девочки. Ее опальное положение долго не протянется, рано или поздно Отец простит ее. Потому что она все равно нужна ему.

****

Хиёри невидящим взором отрешенно разглядывала сложенные на коленях, дрожащие руки. Ее вообще трясло не по-детски. Девушка отказывалась, всем сердцем отказывалась верить в сумбурный, но довольно подробный рассказ Ято о его ночном похождении. Тот, запинаясь, путаясь в словах, с ледяной решимостью описывал ей появление Норы, ее провокации, недомолвки и донельзя странные вопросы, затем перешел к рассказу о том, как именно с помощью Бездомной он убил человека. Преступника. Он убил преступника, исполняя желание за символическую плату. Божок говорил долго, выложил все, как на духу, а она, шокированная его короткими, емкими описаниями, слушала, раскрыв рот в немом изумлении. Сама напросилась. И, честное пионерское, лучше бы не спрашивала. Лучше бы не доставала его излишними расспросами, не набрасывалась на него с обвинениями в недоверии, не давила на его чувство долга перед ней, как хозяина перед орудием. Лучше бы она ничего этого не знала. У Хиоки в голове не укладывалось, как нужно было шантажировать, чтобы заставить Ято согласиться на это безумство? Какие доводы и аргументы поспособствовали его скоропалительному решению вот так вот просто лишить человека жизни? Угроза ее безопасности? Покушение Норы на ее собственную жизнь? Страх божка? Но подобное просто немыслимо! Хорошо, предположила синки, она вполне допускала, что Нора могла пойти на что угодно ради достижения четко поставленной цели — добиться от юноши беспрекословного подчинения и следования ее указам, однако поведение и, простите, наличие мозгов в тот момент самого Ябоку она никак не понимала. Хиёри почувствовала, что с разоблачением какой-никакой правды лишь прочнее запуталась в сети своих догадок и домыслов насчет прошлого хозяина. Он убил человека. Легко. Непринужденно. Значит ли это, что ему и раньше доводилось выполнять похожие желания? А может, он способен пролить чужую кровь снова, если того потребуют обстоятельства?

Бог Бедствий устроился за котацу, облокотившись руками о столешницу и запустив тонкие длинные пальцы в волосы. Когда Хийо переспросила его, шутка ли его чистосердечное признание, а в ответ получила отрицательный кивок головой, то сразу же оттолкнула его, вывернувшись из его хватки, и обозвала сумасшедшим. Что ж, доля истины в этом есть. Он и правда сумасшедший. Самый настоящий. Однако только сейчас Ябоку понял, что устал лгать. Что не может больше обманывать ни самого себя, ни Хиёри, ни Юкине. Он обязался принять страждущую душу подруги под свою опеку, он постоянно напоминал ей, что время от времени ее эмоции причиняют ему боль — как итог — очищение от скверны и он же, черт побери, сделал больно ей! Да-да-да, синки не должны ничего знать, ничего ведать и все такое, но проблемы начались еще тогда, когда он сделал Хиоки орудием. Она была проблемой, потому что слишком резко отличалась от других мертвых душ. И на протяжении почти двух месяцев она вспоминала обрывки из предыдущей жизни. Ну и кого теперь винить? Себя — за вранье, недостаточное внимание по отношению к ней и, возможно, упущение из виду некоторых особо важных фактов, или ее — за назойливую, неудержимую любознательность? Брюнет чувствовал, что еще немного, и его буквально разорвут на части ковыряющие, разъедающие и без того беспокойную душу противоречия вкупе со смятением и настойчивым осознанием собственной дерьмовости. Он признался, рассказал ей все, кроме того, что у него имеется некий «Отец» по имени Коуто Фудзисаки, однако где-то глубоко внутри остался затхлый осадок горечи. Он боялся потерять ее? Наверное, беря отсчет от последнего прозвучавшего в гробовой тишине слова, он ее уже потерял. Не в смысле мутации в призрака, а в более личном понимании — она наверняка немедленно захочет уйти.

— Зачем? — раздался тихий, подавленный и какой-то надломленный, беспредельно печальный голос шатенки. Ладони девушки стали липкими от пота. Блуждающий взгляд аметистовых глаз наткнулся на темно-красный знак ее имени, растянувшийся во все левое запястье. Почему-то линии кандзи неприятно холодили кожу. — Объясни мне, зачем ты так поступил? Ради меня? Но мне не нужны такие жертвы, Ято. Мне не нужна забота, за которую заплатили такую высокую цену.

Молодой Бог не осмелился поднять на нее глаза. Да ему и сказать, собственно, больше нечего. Он истратил словарный запас допустимых словесных конструкций, способных донести до раздавленного кучей свалившихся, как снег на голову, внезапных открытий орудия смысл мотивов его поступка. В самом деле, не кричать же ему, что он, дескать, вовремя не уберег ее в первый раз, пока она была еще живой и счастливой, и опасается не уберечь ее и во второй, когда она и так мертва. Кажется, парень зашел в логический тупик, выхода из которого не наблюдалось. Даже не придумывалось. По правую руку находилились сомнения, переживания и угрызения совести Бога Бедствий, по левую - его параноидальная зависимость от постоянных мыслей о Хиоки. О ее воспоминаниях, о ее благополучии, о ее безопасности. Тэндзин, чтоб его Кондратий прихватил, был прав на сто процентов: Ято стоило разорвать узы. Быстро, одним взмахом Сэкки разрубить эту связь к чертовой матери и не сидеть здесь, занимаясь психоанализом на дому.

— Ты, Ято, идиот, — все так же тихо, но уже гораздо увереннее, тверже продолжила свой монолог девушка, — фальшивый Бог Счастья. Тот мужчина, которого ты убил, был преступником, от чьей жестокости пострадало множество жертв, но он прежде всего являлся человеком. Живым существом. Несомненно, он заслуживал наказания, но не от рук божка, отсекающего ему голову грязным клинком, а от рук правосудия. Ты не вправе судить его злодеяния. Однако же ты решил, что можешь самостоятельно вынести ему приговор, прикрываясь мифическими идеалами о заботе и защите нас с Юкине. Это более чем низко.

— Да что за хрень ты несешь?! — рявкнул юноша, хлопнув ладонями по столешнице котацу с такой силой, что доска едва не перевернулась. Конечно, Хиёри всегда обладала гипертрофированным чувством справедливости, но сейчас, углубившись в заслуженные обвинения его сущности убийцы, явно перегибала палку. Откуда она только понабралась этой дряни? «Мифические идеалы», «вынес приговор», что за бредовые аргументы? Уж чего-чего, а «прикрываться» заботой о своих орудиях он бы не позволил ни себе, ни кому-либо другому, хотя, быть может, являлся не самым лучшим хозяином. — Ты хоть поняла, что я тебе сказал?! Я был вынужден поступить так, как хотела Хииро, потому что она могла напасть на тебя! Ты, знаешь ли, не настолько сильна, чтобы противостоять ей и шайке ее призраков, а я не всегда могу оказаться рядом в нужную минуту! Да, я решил стать Богом Счастья, и что с того? У меня не было выбора, Хиёри!

Хийо раздраженно тряхнула длинными волосами, словно не желая больше выслушивать неправдоподобные оправдания парня. Как долго он врал ей? С самого начала их «знакомства»? Это он называет нерушимой связью между Богом и орудием? Вот так выглядят якобы доверительные отношения между ними? Несомненно, Хиёри упорно выпытывала у Ято всю правду о том, кем он является в действительности, о его туманном прошлом, однако и теперь, глядя на доведенного до крайности, взбешенного божка, нервно нарезающего круги по комнате, она на подсознательном уровне чувствовала, что он ей чего-то недоговаривает. Умышленно ли или потому что забыл в пылу отчаяния — не важно, главное, это его обособленная, иная жизнь, о которой до этого времени она не знала ни сном ни духом. Наверное, в какой-то степени она даже немного сочувствовала Норе, — ее выбросили за борт существования сразу же, как только та стала бесполезной и ненужной. Синки похолодела: давно отступившие мысли о ее собственной ненужности закипели в уставшем от потрясений сознании с новой силой.

— Я тебе не верю, — резко, почти с абсолютной уверенностью произнесла Хиоки, перевернув руку тыльной стороной, чтобы не видеть кандзи. Кожу под иероглифом начало противно покалывать, как будто после онемения конечности. Их связь дала сбой. То непостижимое, невидимое и доселе прочное связующее их звено стало истончаться, грозясь вот-вот оборваться и разорвать связь насовсем. Шатенка ощущала это явственное чувство возникшей видимой прохлады. — Ни единому твоему слову не верю. Помнишь, ты постоянно твердил, что орудие должно быть верным и преданным тому, кто вытащил его душу из забвения? Помнишь, как отчитывал Юкине за проявление неуважения? А ты сам, Ято, предан нам? Верен? Немножко, хотя бы чуточку уважаешь наши чувства? Или ты привык думать лишь о себе?

Девушка подняла на брюнета полные осуждения и откровенного разочарования глаза, и юноша содрогнулся всем телом — такая Хиёри была ему незнакома. Чужда. Он никогда прежде не замечал у нее такого выражения глаз и такой отстраненности в голосе, будто говорила вовсе не она, а какая-то другая личность, разделяющая один и тот же разум.

— Пожалуйста... — прошептал Ябоку, вцепившись пальцами в футболку в районе сердца. Что же она творит? Его преследовало надоедливое ощущение дежавю: Хиоки, как и Юки, уходила. Только во время церемонии омовения уходила душа Сэкки, который стоял на пороге превращения в аякаси, а сейчас, без угрозы превращения, из его жизни могла запросто исчезнуть Хийо. Уйти, последовав примеру Томоне. — Пожалуйста, Хиёри...

Он и сам не понимал, о чем просил ее. Просто она должна была поверить ему, должна была простить его, должна была остаться с ним. Должна... не уходить. Снова. Почему? У молодого Бога не было ответа на данный вопрос. Лишь медленно бьющееся в груди понимание того, что она необходима ему. Он знал, что, признавшись, скорее всего, потеряет ее. Но терять не хотел.

Наверху послышались неровные, но довольно тяжелые шаги проснувшихся обитателей дома Богини Нищеты. Натужно заскрипели узкие ступеньки старой лестницы, и первым в гостиной возник облик хмурого заспанного Сэкки. Мальчик сонно потер кулаками глаза и уставился вопросительным взглядом на друзей. Обычно он вставал раньше всех остальных и, напившись чаю, отправлялся открывать пристроенную к дому лавку, исполняющую еще и роль небольшого магазинчика. После него оживал Дайкоку, который готовил всем домочадцам завтрак, а там уже и Кофуку, и Хиоки и — самый последний — божок. Короче, он никак не ожидал застать ребят бодрствующими в столь ранний час.

— Что за шум, а драки нет? — широко зевнув, поинтересовался парнишка. Поникшие лица обоих собеседников ему вовсе не понравились. Похоже, он пропустил нечто очень важное.

— Ничего! — Быстро вскочила шатенка, стараясь не встречаться взглядом с любопытными, янтарно-желтыми глазами Юкине. Девушка постаралась выдавить как можно более правдивую, беззаботную улыбку. — Я... Можно, я посижу в твоей комнате, Юкине?

— Чего?! — ошарашенно вытаращился блондин. Нет, ну и заявочки с утра пораньше! – Погоди, Хиёри, ты, что ли, заранее предупреждай! У меня... — щеки орудия мгновенно залились румянцем: — у меня там не прибрано...

Однако Хийо, ласково взлохматив светлые волосы мальчонки, уже поднималась по лестнице. Возможно, не слишком-то это и хорошо, игнорировать возущенно-смущенный лепет Юки, но Ято еще предстоит многое ему объяснить. Точнее то, что он вначале скрывал и от нее, и от Сэкки. Памятуя свое изумление, когда Ято, повествуя о ночных приключениях, буквально выбил ее из колеи, Хиёри стало жаль бедное, обманутое хозяином орудие.

— Хиёри! Подожди!

Бог Бедствий бросился, было, вдогонку, и синки, будучи практически на полпути к отступлению, круто обернулась к нему, оттолкнув от себя юношу. Ненастоящая, вымученная улыбка мгновенно исчезла, раскрыв истинное настроение шатенки. Сжав рукой перила лестницы, она жестко процедила сквозь зубы:

— Оставь меня в покое, Ябоку. Я достаточно услышала от тебя, и мне нужно время, чтобы подумать. Просто оставь меня одну.

Не медля ни секунды, синки преодолела оставшиеся ступеньки и с чувством захлопнула дверь, скрывшись из виду в комнате парней.

Юкине, с недоумением наблюдавший за развернувшейся сценой... ссоры? неодобрительно качнул головой, мысленно сокрушаясь насчет неисправимых бзиков своего хозяина. Мальчик молча прошлепал босыми ногами по плетеным циновкам-татами в направлении кухни, на несколько мгновений оставив ссутулившего плечи, согнувшегося в три погибели, исступленно хватаясь за футболку, Бога Бедствий в полнейшем одиночестве. Приветливо, будто желая ему хорошего дня, загудел электрический чайник. Закипел. К крашеному в бежевый цвет кухонному потолку устремился сероватый сгусток горячего пара и тут же испарился в воздухе. Блондин заварил себе большую кружку ароматного чая и меланхолично помешал ложечкой горячий, темно-коричневый напиток, внутренне приготовившись вместо завтрака полакомиться порцией новоприобретенных божественных проблем. Так всегда было и всегда будет. Ято вечно огребает приключений по самое не балуй. По-другому жить он, к сожалению, не умеет. Когда Юки вернулся обратно в гостиную, юноша пребывал относительно в том же положении, то есть скрючившись, но уже не на пороге лестницы, а на полу, привалившись спиной к первым нескольким ступенькам. Глаза парня были закрыты, со лба, огибая круглые линии скул, скатывались крупные капли пота. Из груди вырывалось отрывистое, частое дыхание; он по-прежнему держался за белую ткань в области сердца, стискивая пальцы с таким остервенением, что побелели костяшки. Хреново, без особой радости подумал Сэкки, видать, его неслабо мутит. Поставив чашку на стол, парнишка расположился в кресле и вздохнул. Не самый удачный момент для задушевных бесед, однако если не растормошить Ято сейчас, то потом из него вообще ничего не вытянешь. Будет упорствовать, как партизан.

— Ну, — несколько недовольно начал орудие, сцепив руки в замок и положив их перед собой, — давай, колись, что ты устроил на этот раз. Почему Хиёри убежала, чтобы побыть одной, и почему тебя выворачивает наизнанку.

Брюнет медленно сполз всем телом на татами и издал непонятный звук, похожий на вопль отчаяния. Его личный Ад повторяется по кругу. Пристрелите его, кто-нибудь!

****

Едва дверь за ней закрылась, Хиоки без сил сползла вниз, спрятав лицо в ладонях. Здесь было тихо. Оглушительно тихо — тишина сразу же сдавила со всех сторон, отчего тысячи пустых мыслей ни о чем омерзительно зазвенели в ушах. Здесь было душно, несмотря на то, что комната находилась на чердаке, и от этой духоты сердце забилось в стократ сильнее, быстрее, больнее. Здесь было спокойно. Даже чересчур, потому что она была здесь одна. Но она сама так пожелала, и внезапное спокойствие, сменившее напряженную атмосферу в гостиной, не принесло облегчения. Здесь приятно пахло. В комнате царил удушливый, сладковатый, знакомый запах Ябоку, такой же необъяснимый и эфемерный, как и их связь, и девушка, сделав пару судорожных вдохов, кое-как заставила себя подняться и открыть окно. Иначе бы она задохнулась. Хотя, мертвые ведь не могут умереть? Конечно, не могут, просто очередной пустяк, забредший в охваченное лихорадкой сознание. Ей и вправду нужно было о многом подумать, осмыслить полученную информацию, подсчитать количество сожженных нервов, вот только мозг напрочь отказывался продуцировать какие бы то ни было размышления. Хотя пищи для размышлений было предостаточно. Хиёри, хмыкнув, забралась на чей-то — то ли Ято, то ли Юкине — разобранный футон и, подтянув колени к груди, обхватила их руками. Беззащитная поза сдавшегося под натиском обрушевшихся бед человека. Гнев, презрение, отвращение, которые она испытывала все то время, пока находилась рядом с молодым Богом, исчезли, сохранив после себя неприятный осадок в душе. Как глупо: теперь, лишь теперь она сожалела обо всем, что сгоряча наговорила, поддавшись слепой ярости.

— Ты кретин, — безапелляционно заключил мальчонка после краткого перессказа разговора Ято и Хийо. Парнишка пребывал в смешанных чувствах, понятия не имея, как именно ему реагировать на «сенсационные новости» от Ябоку. То ли разозлиться, послать его к черту и уйти в «астрал», уподобившись Хиёри, и тем самым окончательно добить Ято, то ли все-таки хорошенько поразмыслить и найти во всем этом хаосе зерно какой-никакой истины. Несомненно, серьезный, взвешенный поступок или проступок божка заслуживал хоть каплю уважения, однако Сэкки было крайне неприятно вновь узнать о том, что тот воспользовался Бездомной. Сюда бы следовало снова включить эпопею с Ёми двухгодичной давности, когда его полудурочный хозяин полез в Подземное царство, наивно полагаясь на силу Норы. — Оно и понятно, что Хиёри взбесилась — любое орудие на ее месте возненавидело бы тебя. Потому что ты непроходимый кретин, Ято!

— Я в курсе. — Слабо прокомментировал юноша, не двигаясь и, в общем-то, сосредоточившись на образах и мыслях, поступающих от Хиоки. И она, и Юки, оба были правы в своих утверждениях о его пресловутой дерьмовости, однако даже если он согласен с их недовольством, легче, увы, не становилось. Напротив, брюнет с ужасом ждал, когда его захлестнет следующая волна страданий, связанных уже с Сэкки. Что ж, он это вполне заслужил. Получил, фашист, гранату.

— Интересно, у тебя что, задница медом намазана, что к тебе постоянно липнут неприятности? — белобрысый синки залпом допил остававшийся на дне кружки чай. Бездумно побренчал ложкой о стенки керамической посуды. Откинулся на спинку кресла и вперил задумчиво-рассеянный взгляд в висевшую на противоположной стенке полку, забитую стопками манги и глянцевых журналов. Парнишка не мог просто встать, гордо задрав нос, будучи оскорбленным до глубины души, и свалить прочь, предоставив нерадивому, туповатому и безрассудному Нищебогу одному загибаться в справедливых муках совести. Не мог бросить его, хотя есть другие, гораздо более влиятельные и богатые Боги, готовые платить немалые деньги за его незаурядные способности. Не мог отречься от него, несмотря на то, что тот так или иначе использовал Нору, пускай назвал ее чужим именем. Юкине не мог осуществить все три пункта по ясной и простой до смешного причине - верность. Преданность. Мальчику многое не нравилось в привычках и замашках брюнета, многое ему бы хотелось изменить, но, во-первых, опуская детали убийства, Ябоку все же проявил своеобразную заботу о них с Хиёри, основанную на крови, на лжи, однако заботу, во-вторых, сам Юки был предан и верен ему. Мальчик не забыл события церемонии омовения и ту жертву, которую принес хозяин, чтобы спасти его. Прошлой ночью он, считай, вновь пожертвовал своей репутацией, поступился своими принципами, согласившись на весьма сомнительную сделку, чтобы защитить своих синки. Нет, юное орудие не оправдывало его злодеяние. Осуждать и обсуждать эту гадость можно до бесконечности, а вот признать, что невозможно отказаться от проявленного внимания нельзя. Бездомная та еще провокаторша, Юкине самому пришлось однажды столкнуться с ней лицом к лицу, и то он выжил чисто случайно. А уж если Хийо повстречает эту безумную сталкершу, тогда-то девушке точно несдобровать. И Хиёри понимает это. Прекрасно понимает. И сколько бы она не психовала, синки мог поклясться, она тоже предана Ято. Иначе и быть не должно.

— Я пойму... — тихонько заговорил Бог Бедствий, приоткрыв глаза, — если ты захочешь уйти. Хиёри тоже уйдет. Она очень критично отнеслась к тому, что я сделал. Думаю, ей не нужно злое божество, от которого сплошные неприятности. В конце концов, она погибла по моей вине, и я не имею права удерживать ее рядом с собой. К тебе это тоже относится, Юкине.

— Пошел ты, — буркнул блондин, абсолютно не тронутый излишним трагизмом, сквозящим в голосе парня. Придурок, лучше бы думал, как ему Нору послать куда подальше, чем разводить бесполезные, лишенные смысла сопли. Его выворачивает? Вот пусть выворачивает и дальше, может, ума прибавится. Сэкки вновь зашел на кухню, вымыл пустую чашку и достал из шкафчика над плитой чистый стеклянный стакан. Наполнив его холодной водой из-под крана, паренек обошел котацу и всучил стакан загибающемуся божеству. Тот замотал головой, мол, не хочет. Конечно, скривился белобрысый, это же не излюбленное охлажденное пивко из холодильника. — Пей, — приказал Юки, с трудом заставив Бога Бедствий выпить хотя бы полстакана хлорированной жидкости.

Ято, поперхнувшись, закашлялся и перекатился на бок, съежившись в позе эмбриона. Честно, он был безгранично благодарен Юки за его бесхитростную поддержку и понимание. Если бы мальчонка воспринял все так же близко к сердцу, как и Хиоки, ему бы сейчас было еще куда паршивее. Старая лестница вновь заскрипела. Потихоньку просыпались хозяева. Вскоре показалась внушительная фигура Дайкоку. За ним, перепрыгивая через ступеньки, в помещение влетела, размахивая сползающими со ступней носками, и Кофуку. Влетела и чуть не споткнулась о полуживое тело божка. Черт, черт, черт! Ябоку зажмурился. Только бы Сэкки догадался самостоятельно поведать им въевшуюся в уплывающее сознание историю...

Хиёри устало помассировала гудящие виски. Прохладный утренний ветерок, свободно гуляющий по комнатке, немного взбодрил ее, и девушка приняла решение еще раз, детально, разложить по полочкам хронологию недавних событий. Орудие беспокоило одно немаловажное обстоятельство: почему вдруг Нора вообще взялась шантажировать Ято тем, что убьет ее? Самым наипростейшим доводом казалась месть. Потеряв имя, хозяина и опеку, Бездомная начала мстить божку, то и дело бросая камни в его огород. Однако, насколько бы убедительной не была идея с отомщением и злопамятностью, шатенка готова была биться об заклад, что имеются и другие веские причины, и единственной местью тут не ограничивается. Она вспомнила, как Ябоку описывал ей значение статуса Нор — безнравственные, падшие синки, у которых великое множество хозяев. Тогда, следуя логике, вряд ли Бездомная, потеряв всего-навсего неизвестно-какого-по-счету хозяина в лице Ято, так уж сильно расстроилась бы. Или он все-таки был ей дорог? У Хиоки никак не получалось связать воедино эти две части разрозненного паззла. Особенно, она никак не могла взять в толк, почему Хииро, как назвал ее божок, с такой поразительной самоотверженностью стремится избавиться от нее самой. В чем кроется подвох? Постоянно поэтапно продумывая этот вопрос, Хиёри чувствовала, что лишь глубже забирается в некий тупик. Ято рассказал ей далеко не все, что утаивал. Тоже, почему? Потому что далеко не все ей следует знать? Но ведь и Юкине, судя по его поведению, знал что-то, о чем она была не в курсе. Зачем же они молчат? Если это рассчитано на то, чтобы она не беспокоилась и не пугалась, то их рассчет оказался неверным — синки уже обеспокоена не на шутку. Вот если бы можно было выведать что-нибудь у Богини Нищеты или даже у Кокки... Нет, они не проговорятся. Кофуку хоть и болтлива, но умеет держать язык за зубами. А про Дайкоку даже и говорить нечего — этот угрюмый тип всегда говорит мало и, как правило, исключительно по делу. Они не самые лучшие «сплетники».

Девушка слезла с футона, будучи не в силах больше сидеть сложа руки. Выражаясь фигурально, разумеется. Ее охватило возбужденное состояние неудовлетворенного любопытства. Она хотела знать все. Того, чего она наслушалась ранее, ей показалось катастрофически мало. Недостаточно. Орудие принялась расхаживать по комнате взад-вперед, меряя нетерпеливыми шагами крохотную площадь. Возможно, надо бы спуститься, извиниться перед Богом Бедствий — по ее вине он страдал от скверны — и попытаться поговорить с Юкине, да и Нищебожка со своим орудием уже проснулись — она слышала их топот, пронесшийся мимо запертой двери, однако отчего-то ей показалось, что все извинения прозвучат сейчас лицемерно. Сначала она распинается, какой у нее отвратительный хозяин, а потом, спустя каких-то двадцать минут, полезет просить прощения. Нехорошо. Когда, ей, наконец, надоело петлять меж двух футонов, шатенка подошла к окну, облокотилась о подоконник и, закрыв глаза, подставила лицо навстречу ветру. Пошел снег. Невидимые, многочисленные прозрачные снежинки мягко оседали на рукавах ее халата, запутывались в волосах и таяли на коже. С чердака открывался вид на крышу дома, а дальше на ухоженный, но блеклый и непримечательный в зимних тонах садик Кофуку. Ох, будь она живым человеком, непременно простудилась бы, стоя прямо на самом сквозняке, а так... Хиоки вдохнула свежий, морозный воздух и прикрыла ставни окна. От нечего делать сложила матрацы. Присела за письменный стол, одиноко пристроившийся в углу. На столе лежали аккуратно разложенные книги и тетради, стояла коробочка с письменными принадлежностями. Хиёри невольно улыбнулась: здесь явно работал Сэкки, слишком уж все было скрупулезно, идеально прибрано. Правда, кое-что выделялось из общей картины чистоты и порядка - розовая записная книжка в кожаном переплете. Нетипичная для мальчика вещица. Оружие потянулась было к книжке, но тут же отдернула руку, обругав себя за невоспитанность. Неприлично читать чужие записки! Чтобы отвлечься, Хийо стала с интересом разглядывать корешки сложенных стопочкой книг. Учебник японского языка, алгебра и начала анализа, сборник грамматических упражнений по английскому языку, сборник японской поэзии. Видимо, подумала она, Юкине усердно занимался самообразованием, что, кстати, не помешало бы сделать и божку. А то разбросает мангу где попало, а она потом убирай за ним. Однако, как бы она ни пробовала не обращать внимания на розовенькую книжицу, та лишь сильнее манила и раззадоривала обостренное чувство любопытства. Шатенка даже отвела взгляд, дабы не смущать себя желанием заглянуть туда, но, увы, безуспешно: ее прямо раздирало на части прочитать чужие записи. Поколебавшись, она все-таки дотронулась пальцами до уголка записной книжки и подтянула предмет ближе к себе. На обложке были выдавлены буквы лаконичного названия — «Дневник». Розовый «Дневник»... Хийо вздохнула и неуверенно раскрыла дневник примерно где-то на середине. Белые, пересеченные горизонтальными полосами и украшенные в правых нижних уголках рисунком цветов, листы были исписаны ровными каллиграфическими рядами иероглифов.

«10 октября. Сегодня Юкине сдал контрольную по японскому на "отлично". Я рада. Теперь он может не просиживать вечера напролет, штудируя материал о кандзи. Ято же опять ныл, что не хочет работать и что раз Юкине такой умный, пусть идет устраиваться на более престижную подработку, нежели у Дайкоку-сана. Лентяй. Он мне еще не вернул долг за билеты в "Капипа-Лэнд"!»

Что же это такое? Девушка, удивляясь, перевернула страницу. Яснее ясного, дневник принадлежал не Сэкки и не Ято. Да и Кофуку незачем хранить подобное в их комнате...

«17 октября. В кои-то веки вытащила ребят на прогулку, а то сидят дома, как в берлоге. Парк - самое то. Для Ято-то точно! Кажется, он потратил все деньги на мороженое и сладкую вату. Мороженое! В октябре! Завидую я его здоровью... Хотела еще позвать Ами-тян и Яму-тян, но потом передумала. Они обязательно подумают, что я с кем-то из них встречаюсь, а потом и вовсе забудут об их существовании»

Кому?! Синки принялась лихорадочно пролистывать записи. Кому принадлежал этот дневник?! Почерк знакомый и выражение мыслей тоже... Почему здесь так много написано о ее хозяине и Сэкки?!

«19 ноября. Выходя из школы, встретила Фудзисаки. Нет, ну каков наглец! Снова отпускал всякие шуточки! И еще это его «Хиёри-тян», я для него что, фанатка? Между прочим, я еще не забыла тот поцелуй... Украденный. И если на то пошло, поцелуй без согласия девушки ничего не означает!»

Фудзисаки? Поцелуй? Черт возьми, да чьи это воспоминания?! Кто все это писал?!

«25 декабря. Юкине такой смышленый! Подумать только, он смог победить Кадзуму-сана! А ведь еще недавно проигрывал ему и приходил домой с разрисованным лицом! Что ж, это, конечно, здорово, но Ято... Этот дурень вновь устроил перепалку с Бисамон-сама! Чье, видите ли, оружие сильнее! Вот балбес, лучше бы радовался, что нашел такого замечательного синки!»

С глухим стуком книжка выпала из ослабевших, трясущихся рук Хиоки. Она... вспомнила. Воспоминания быстрой чередой ярких всполохов и бессвязных картинок замелькали перед глазами, впоследствие выстраиваясь в единую цепь событий. Подруги, Ами, Яма, кот по кличке Властелин, выбежавший на дорогу парень в спортивном костюме... Больница, нить жизни, первое желание... Затем все резко оборвалось и продолжилось уже с церемонии омовения. Юкине, они спасали Юкине... Далее последовали пестрые эпизоды с Бисамонтен, Кадзумой, обманутым Ябоку, дерущимся с Богиней Войны, предательство одного из ее орудий... Ёми. «Капипа-Лэнд». Коуто Фудзисаки. Исчезновение божка. Такамагахара. Потом поток воспоминаний перескочил от возвращения Ято из Ада к тому дню, когда она умерла. Верно! Так и есть — она умерла! Произошла авария, в машину ее родителей врезался грузовик, и они погибли. Ее папа и мама... погибли вместе с ней. А после превратились в аякаси... Тогда был день ее рождения...

Внезапный удар кулаком в дверь вырвал ее из пучины болезненного забытья. Шатенка задрожала; затуманенный взгляд аметистовых глаз метался по комнате. Вспомнила. Она все вспомнила.

— Хиёри! — прогремел за дверью взволнованный окрик Бога Бедствий. — Хиёри, немедленно открой! Слышишь?! Открой дверь!

Однако впускать божка та не торопилась. Вместо этого Хиёри, застыв, как вкопанная, мучительно медленно осознавала, кем она является или являлась в действительности. Кто для нее Ято, Юкине, Кофуку и Дайкоку. Кто она сама. В итоге, спустя некоторое время, хлипкая тонкая дверь поддалась напору Ябоку и распахнулась, ударившись о стену. Юноша замер на пороге, тяжело дыша и обливаясь потом, с неподдельным ужасом уставившись на девушку. Он прочувствовал всплеск ее эмоций. Увидел обрывки мыслей и воспоминаний. Он все понял. Сразу же, как его скрутило. Как в замедленной киносъемке, Хийо обернулась к нему и со слезами в голосе пробормотала:

— Ято... Ято, я все вспомнила... И тебя, и Юкине, и свою смерть... Я же мертва, да, Ято? И мои родители... тоже? Мы умерли? Ято!.. Мы умерли!..

Она расплакалась. Негромко, но жалобно и пугающе несчастно. Слышны были лишь приглушенные рыдания и частые всхлипывания. Хиоки колотило, как при ознобе, и Ято тоже. С единственной разницей: она не могла сейчас объять необъятный вихрь нахлынувшей, щемящей в груди печали и горького осознания, а он боялся этого с того самого момента, когда сделал ее своим орудием. Когда оставил прежнее имя, когда увидел кошмар, когда стало известно его настоящее имя. Настал переломный миг — их связь могла оборваться. В любое мгновение. Потому что, как ему казалось, Хиоки должна была непременно начать мутировать в призрака.

— Хиёри... — брюнет, отмерев, бросился к шатенке, хватая ее за плечи, — это правда. Послушай меня внимательно. — Парень едва перевел дух, чтобы собраться с мыслями. — Да, ты умерла. Ты не можешь больше общаться с жителями Ближнего берега, как прежде. Но я... У меня не оставалось иного выбора, кроме как дать тебе имя. Я должен был это сделать, иначе ты пересекла бы границу, как и твои... родители. Однако ты по-прежнему Хиёри, понимаешь? Твое имя, оно осталось таким же.

— И что с того?! — воскликнула Хиоки, попытавшись высвободиться из цепкой хватки божка. По ее щекам текли слезы, а в глазах застыло смешанное выражение боли и какого-то гнева. — Почему я до сих пор живу, когда моих родных уже нет?! Почему я должна смириться с мыслью о том, что души моих мамы и папы были уничтожены?! Я потеряла все, абсолютно все, Ято! У меня больше нет ничего! Что мне с того, что ты оставил мне прежнее имя?! Лучше бы ты меня вообще тогда бросил, а потом уби...

В разрываемой стенаниями и прерывающейся, сбивчивой речью орудия тишине отчетливо прозвучал звонкий шлепок пощечины. Правая щека Хиёри мгновенно покраснела, обожженная ударом. Девушка замолкла. Ято не сдержался. Рука дернулась. У виска бешено стучал пульс, перегоняя, кажется, даже обезумевшее сердце, легкие, словно сократившись, с неохотой воспринимали поступающий в них кислород, грудную клетку зажало в тиски. Ему требовалось срочно что-то придумать, чтобы отвлечь ее от накативших страданий. Что-то, что дало бы им обоим возможность успокоиться. Что-то, что помогло бы им обоим избавиться от нестерпимой боли. И, видимо, нечто в Ябоку дрогнуло, оборвалось, камнем сорвавшись вниз, потому что молодой Бог, не отпуская сильно сжатых пальцами плеч синки, молниеносно сократил расстояние между их лицами и порывисто, затаив дыхание, прижался губами к губам Хийо. Орудие замерла, широко раскрыв удивленные глаза, и хлопнула ресницами. Сейчас божок не думал, а действовал по наитию. И оно его не подвело: шатенка, конечно, предприняла некую попытку вырваться, отвернуться, оттолкнуть его, однако впившиеся стальными зажимами в ее плечи пальцы держали слишком крепко и слишком ощутимо, не позволяя особо проявлять сопротивление.

— Ты что творишь?! — сдавленно прошипела она, когда Бог Бедствий отстранился от нее, смакуя легкий привкус ее губ на своих собственных. Наверное, стоило бы как-то объяснить такой неожиданный ход со стороны Ябоку. Наверное, стоило стыдливо покраснеть и отвернуться, невнятно промямлив скомканные извинения. Наверное, не стоило вообще все это затевать. Брюнет пришел к подобному выводу, когда, невзирая на раскрасневшееся, возмущенное лицо своей подопечной, ошеломленной его напористостью, резковато подался вперед, с легкостью опрокинув Хиёри на спину и уперевшись коленями в пол, так, чтобы ее ноги были придавлены его весом. Следующими к татами оказались прижаты ее вытянутые над головой руки. Несильно, но настойчиво, непривычно властно. Возможно, даже слегка грубовато. Ято не был уверен наверняка, делает ли он ей больно, поскольку сам поддался этому сумасшедшему порыву совершенно спонтанно. Не задумываясь. На следующем вдохе Хиоки, предназначенном для каких-то новых слов, ругани, оскорблений, пылающие, как в огне, искусанные, пока его мутило, губы юноши вновь накрыли ее, мягкие и немного солоноватые от слез. Синки вздрогнула, заерзала под ним, изворачиваясь в бессмысленных судорогах, затем как-то стремительно обмякла и расслабилась. Ее окутал одуряюще сладкий, дурманящий и невыносимо родной, сильный запах. Запах, от которого становилось невозможным дышать и мыслить. Нежное, ненавязчивое соприкосновение их губ, едва-едва касающихся друг друга, усилилось, и девушка буквально потерялась, застряла в этом продолжительном, бесконечном моменте... воссоединения? Воспоминания, печаль, горечь — она забыла обо всем, робко и неуверенно, наивно отвечая на несдержанность и пылкость божка. Родного, нелепого, глупого, идиотского божка, потерянного и заново обретенного вместе с памятью, со старыми мыслями и пережитыми чувствами.

Алые, от смущения, щеки девушки были мокрыми. И теплыми. И нежными. Ее губы были мокрыми и теплыми, а еще — податливыми и терпкими, как хороший алкоголь, вовсе не похожими на ледяные и бездушные, словно камень, губы Хииро. Зачем он их сравнил? Ято вдруг почувствовал себя пьяным. Его опьяняло головокружительное ощущение от этой мимолетной близости, жаром, слабостью и внезапно бодрящей силой разливающееся по телу, по венам, и скапливающееся понемногу приятным томлением внизу живота. Непонимание, осуждения, недомолвки, препирательства, все это было преодолено, рассеялось, будто туман, кануло в небытие. Боль, сжигающую его изнутри, и постоянный страх постепенно вытеснило чувство безграничной, смешавшейся с омывающими гулко бьющееся сердце потоками крови, безграничной нежности, хлещущее через край и затапливающее его с ног до головы. Парень судорожно вздохнул и облизал пересохшие, припухшие от поцелуев губы, случайно задев кончиком языка верхнюю губу Хиоки и заставив ту непроизвольно всхлипнуть. Не жалобно, но по-иному, томно и смущенно, отчего у молодого Бога окончательно «поехала крыша». Не дав шатенке опомниться и отдышаться, брюнет осторожно провел языком по ее подбородку, слизывая последние остатки соленой влаги, по нижней губе, скользнув в ее раскрытый, жадно ловящий клочки раскалившегося воздуха, горячий и влажный рот. Пощекотал чувствительное небо, прошелся по ряду нижних зубов и столкнулся с трепетным язычком Хийо, постаравшейся так же пылко ответить ему на эту ласку и повторить его движения. Она задыхалась. Ей до дрожи, до умопомрачения хотелось сильно-сильно обнять Ято, зарыться пальцами в его темные, вечно растрепанные волосы, как тогда, когда он вернулся из Ёми, и попросить прощения, однако у нее не было сил освободить стиснутые его мокрой ладонью, хрупкие запястья. Знак с ее именем отзывался теплом под большим пальцем Ябоку, неторопливо поглаживающим мудреные, вишневого цвета линии иероглифа. Голова опустела, а веки налились свинцовой тяжестью. Язычок Хиоки неумелыми касаниями терся о покрытые мелкими трещинками губы брюнета, о его шершавый, верткий язык, беспрепятственно посягнувший на ее честь и достоинство, проталкивался вглубь его собственного приоткрытого рта. Пожалуй, со стороны поцелуй выглядел довольно пошлым и неприличным, однако юноша и девушка, увлеченные столь интересным занятием, не испытывали ничего, кроме облегчения. Именно облегчения, ведь поцелуи и прикосновения заменяли им тысячи ненужных, обременяющих сознание слов. Расставляли все точки над «i». Разрушали образовавшийся между ними барьер.

Ято с тихим стоном разочарования поднял голову: между ним и шатенкой в свете пасмурного зимнего утра поблескивала тонюсенькая ниточка слюны. Девушка моргнула, возвращаясь из недолгого забытья в обыденный мир, и в то же мгновение парня, непредусмотрительно выпустевшего руки Хиёри из захвата, унесло в конец комнатушки подлым ударом кулакa в челюсть. Красная аки маков цвет, встрепанная, с припухшими губами и шмыгающим носом, синки в два счета приняла вертикальное положение и грозно нависла над божком, обиженно нахмурившимся и потирающим ладонью чудом уцелевшую нижнюю часть лица.

— Как был извращенцем, так им и остался, — прошептала шатенка и, наклонившись, сгребла не менее красного и толком еще не осознавшего произошедшее Ябоку в охапку, заключив молодого Бога в крепкие объятия и позволив себе гладить, путаясь пальцами в отросших непослушных прядях, его иссиня-черные волосы.