Это ли жизнь?

Последний год в Хогвартсе должен был быть венцом всего, самым эпичным и бесшабашным приключением. Сириус Блэк, казалось, воплощал этот идеал: он был душой любой вечеринки, королём розыгрышей, тем, чья ухмылка заставляла сердца студенток биться чаще, а профессоров — хвататься за виски. Но под этой идеально отполированной маской бушевала тихая, отчаянная война. Война, которую он проигрывал с самого первого дня, когда понял, что его лучший друг, Джеймс Поттер, стал для него чем-то бесконечно большим.
Их дружба была легендой. Джеймс и Сириус. Сириус и Джеймс. Неразлучные, как близнецы. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Они делили всё: тайны, опасности, последнюю шоколадную лягушку, даже мысли, казалось, текли между ними по невидимой нити. Вот только одной мыслью, одной всепоглощающей реальностью Сириус не мог поделиться никогда.

Он любил его.

Это не было внезапным озарением. Это было похоже на восход солнца — медленное, неотвратимое проникновение света во все уголки его существа, пока однажды он не осознал, что уже давно живет в этом новом дне и не представляет, как можно существовать в прежней тьме.

Этим утром в Гриффиндорской башне было особенно солнечно. Осенние лучи заливали комнату, пылинки танцевали в воздухе, как золотистая магия. Джеймс, уже облачённый в мантию, сидел на подоконнике, ловко жонглируя золотым снитчем. Он только что получил письмо от Лили Эванс, и на его лице играла та самая, особая, глупая улыбка, которая появлялась только при упоминании о ней.

— Она согласилась пойти со мной в Хогсмид в следующие выходные и назвала болваном только два раза! — провозгласил он, и его глаза сияли за очками с такой силой, что Сириусу стало физически больно. — Говорит, если я хоть раз назову её «занудой Эванс», она превратит мою койку в варёный картофель. Боже, я её обожаю..

Римус, зарывшийся носом в книгу, промычал что-то одобрительное. Питер восторженно запищал: — А ты же расскажешь все потом? Правда расскажешь?

Сириус заставил себя изобразить свою фирменную, широкую, беспечную ухмылку. — Наконец-то, Поттер! Целых семь лет кропотливого труда, и вот он, триумф! Что же ты будешь делать, когда она наконец признается в своей безумной любви к тебе? Женишься сразу после выпускного?

Он говорил громко, похабно, подмигивая. Его сердце при этом сжалось в комок льда.

Джеймс рассмеялся, спрыгнул с подоконника и дружески ткнул его в плечо. — А что, неплохой план, Падаль! Ты будешь моим шафером. Будешь рыдать у меня на плече и говорить, как же ты счастлив за своего старого друга.

— Обойдёшься, Рогатый — фыркнул Сириус, отворачиваясь и делая вид, что ищет что-то в своём сундуке. — Кому нужны эти сантименты.

Ему нужно было уйти. Сейчас. Иначе эта картина — счастливый, сияющий Джеймс, весь принадлежащий ей, — разорвёт его изнутри.

— Ладно, болваны, я на улицу, — бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Хочу проверить, не разложили ли слизни капусту на поле для квиддича. Вдруг отобьешь себе яйца и не сможешь радовать ими рыжульку, она ведь так расстроится.

Он вышел из портрета и почти бегом бросился вниз по лестнице, не видя ничего перед собой. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту ревность, ядовитую и беспомощную. Он был Сириусом Блэком! Он сбежал из своего дома, насмехался над Тёмным Лордом, издевался над помешательством своей семьи на чистоте крови. Он мог противостоять чему угодно. Но не этому. Не свету в глазах Джеймса, направленному на кого-то другого.

Он провёл большую часть дня, бродя по территории замка. Вечер застал его на самом краю Запретного леса, где он сидел, швыряя камешки в озеро и куря украдкой принесённую из Хогсмида сигарету. Он не слышал шагов.

— А вот и наш меланхоличный бродяга! — раздался весёлый голос прямо у него за спиной.

Сириус вздрогнул и чуть не уронил сигарету. Это был он. Конечно, это был он.

Джеймс плюхнулся на землю рядом, не обращая внимания на сырую траву. Его волосы были ещё более взъерошенными, чем обычно, будто он все пять часов, что они не виделись, бегал против ветра.

— Римус сказал, ты какой-то кислый с утра. Что случилось? — Джеймс прислонился к нему плечом, тепло его тела проникло сквозь ткань мантии. Это привычное, братское прикосновение было и пыткой, и единственным спасением. — Слизни всё-таки испортили поле?

Сириус покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Он боялся, что если откроет рот, то выдохнет всё: свою боль, свою любовь, свою безумную, невозможную тоску.

Джеймс присмотрелся к нему повнимательнее. Его насмешливое выражение лица сменилось на серьёзное, заботливое. Именно таким он всегда был — самым преданным, самым проницательным другом.

— Сир, серьёзно, с тобой всё в порядке? — он понизил голос. — Ты можешь мне говорить. Всё, что угодно.

«Всё, что угодно, кроме этого» — подумал Сириус с горькой иронией. «Это как раз то, что я не могу сказать тебе никогда.»

— Просто голова болит, — буркнул он наконец, затушив сигарету. — Или, может, скучаю по нашему мрачному особняку. Мама, наверное, плачет в подушку без меня.

Джеймс фыркнул, но понял, что лезть дальше не стоит. Он просто сидел рядом, плечом к плечу, глядя на угасающие отблески солнца на воде. Их молчание никогда не было неловким. Оно было их языком.

— Знаешь, — вдруг сказал Джеймс, — я сегодня, когда получил письмо от Лили, первым делом подумал: надо быстрее найти Сириуса и рассказать ему. Потому что это не будет по-настоящему круто, пока ты не высмеешь меня как следует.

Сириус сглотнул ком в горле. Это было одновременно и прекрасно, и невыносимо жестоко. Он был его лучшим другом. Его братом. Этой роли ему было отведено в жизни Джеймса. И он должен был быть ей доволен.

— Ну, я всегда к твоим услугам, Рогатый, — Сириус наконец обернулся к нему, и его улыбка на этот раз оказалась почти настоящей. — Кто ещё будет следить, чтобы ты не натворил глупостей?

Джеймс широко улыбнулся в ответ, и Сириус почувствовал, как что-то снова трещит у него внутри. Он бы отдал всё, чтобы заморозить этот момент: тишину, озеро, тёплое плечо Джеймса рядом и эту иллюзию, что они — всего лишь двое друзей против всего мира.

Но мир, как всегда, вмешался. На следующей неделе случился инцидент.

Команда Слизерина устроила грязную игру против Гриффиндора. Джеймс, капитан команды, был их главной мишенью. После матча (который Гриффиндор всё же выиграл!) в раздевалке вспыхнула драка. Сириус, всегда его щит, бросился в гущу событий, не раздумывая. Защищать Джеймса было его инстинктом, его потребностью, его манией.

Всё закончилось парой синяков, сломанной клюшкой и горой штрафов от Макгонагалл. Но когда всё стихло, и они остались одни среди разгрома, Джеймс, вытирая кровь с разбитой губы, хрипло сказал: — Чёрт, Сириус, ты же чуть не оторвал тому парню башку. Я бы справился.

— Знаю, — отрезал Сириус, всё ещё на взводе, его руки дрожали от невыплеснутой ярости. — Но мне понравилось.

Джеймс рассмеялся, но потом его взгляд стал серьёзным. Он шагнул ближе. — Ты всегда так делаешь. Бросаешься в бой за меня, как будто твоя жизнь не имеет значения.

—Потому что не имеет, — прошептал Сириус, и ужаснулся собственной искренности.

Они замерли, смотря друг другу в глаза. Воздух между ними вдруг стал густым и заряженным. Сириус видел, как в глазах Джеймса промелькнуло недоумение, какая-то тень понимания, которое не могло найти выхода. Его сердце бешено колотилось. «Скажи что-нибудь. Пойми. Пожалуйста, пойми.»

Но момент прошёл. Джеймс похлопал его по плечу, снова став просто другом. — Идиот. Ты мне нужен целым и невредимым. Кто будет водить моих будущих детей на опасные аттракционы и называть их уродливыми с дополнением "В папашу"?

Сириус заставил себя рассмеяться, чувствуя, как ледяная пустошь растекается у него внутри.

Кульминация наступила на Рождество. Большинство студентов разъехалось, но Мародёры остались в замке. Они устроили своё собственное празднование в пустой гостиной Гриффиндора: пили огневиски, которые Сириус стащил у Хагрида, смеялись и вспоминали старые проделки.

Питер уснул первым, безвольно растянувшись на ковре. Римус, раскрасневшийся и расслабленный, дремал в кресле, укутавшись в плед, его книга лежала в обмякших руках. А Джеймс и Сириус всё сидели у камина, допивая последнюю бутылку.

Было тепло, уютно и так по-домашнему, что у Сириуса закружилась голова — и не только от виски. Джеймс что-то рассказывал, жестикулируя, его лицо было оживлённым и красивым в свете огня. Сириус смотрел на него и думал, что, возможно, это и есть счастье. Быть рядом. Вот так. Всегда.

— ... и потом она сказала... Сириус? Ты меня слушаешь? — Джеймс замолчал и уставился на него.

— Что? Да, конечно, — соврал Сириус. — Просто... задумался.

— О чём? — Джеймс придвинулся ближе, его колено коснулось колена Сириуса. Искра пробежала по всему телу, отдаваясь в висках.

И он сломался. Может, это были виски. Может, магия рождественской ночи. А может, семь лет молчания стали непосильной ношей.

— О тебе, — тихо сказал Сириус, и его голос прозвучал чужим, хриплым.

Джеймс замер. В комнате было слышно только потрескивание поленьев и ровное дыхание спящих друзей.

— Обо мне? Что обо мне? — спросил Джеймс, и в его голосе не было насмешки, только лёгкое замешательство и любопытство.

Сириус поднял на него глаза. И всё было на его лице — вся боль, всё обожание, вся безнадёжность. Он не мог больше это скрывать. Он не хотел.

— Всё, Джеймс, — его шёпот был едва слышен. — Я всегда думаю о тебе.

Он видел, как глаза Джеймса за очками расширились. Видел, как медленно, секунда за секундой, в них проступало понимание. Недоумение сменилось шоком, а затем... не отторжением, нет. Растерянностью. Смятением.

— Сир... я... — Джеймс отодвинулся. Всего на дюйм. Но для Сириуса это было равно пропасти.

Горькая волна стыда и ужаса накатила на него. Он вскочил на ноги, едва не опрокинув бутылку.

— Забудь, — его голос сорвался. — Я... это виски. Спокойной ночи, Поттер.

И он побежал. Бежал прочь из гостиной, по лестницам, в свою спальню, чувствуя, как сердце разрывается на части. Он всё испортил. Всё. Их дружбу, их братство, всё, что у него было. «Идиот. Самовлюблённый, чертов идиот.»

Он не выходил из спальни весь следующий день. Притворился больным. Лежал, уставившись в балдахин кровати, и чувствовал себя самым жалким существом на свете.

Вечером дверь скрипнула. Он узнал эти шаги даже не поворачивая головы.

Джеймс подошёл к кровати и молча сел на край. Минуту царила тишина.

— Я не спал всю ночь, — наконец сказал Джеймс. Его голос был спокойным, но напряжённым.

Сириус не ответил.

— Я всё обдумал, — продолжил Джеймс. — И... я не знаю, что сказать. Я в замешательстве.

— Тебе ничего не нужно говорить, — прошептал Сириус в подушку. — Просто... забудь. Пожалуйста.

— Я не могу забыть, Сириус! — в голосе Джеймса прорвалось отчаяние. —Ты мой лучший друг. Ты — часть меня. И то, что ты сказал... я этого не ожидал. Я никогда не думал...

Сириус перевернулся и сел, обхватив колени руками. Он не смотрел на Джеймса.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он устало. — Удалился? Подал в отставку с поста твоего лучшего друга? Освободил тебя от своего... присутствия?

— Нет! — ответил Джеймс так резко и громко, что Сириус вздрогнул. — Чёрт тебя побери, Сириус, нет! Ты что, вообще не понимаешь? Я не хочу терять тебя! Я просто... мне нужно время. Чтобы осознать.

Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее.

— Я люблю Лили, — сказал он тихо. — Это факт. Я люблю её, и я хочу быть с ней. Но ты... Ты, Сириус Блэк, ты — моя семья. Ты важнее, чем кто-либо, кроме неё. И то, что ты чувствуешь... это меня пугает. Не потому, что это ты, а потому, что я не могу это вернуть. И я боюсь сделать тебе больнее.

Это была не отвергающая речь. Это была речь друга, который пытался спасти то, что было дорого им обоим. И в этой искренности было больше боли, чем в любом крике отвращения.

Сириус медленно поднял на него глаза. Джеймс смотрел на него, и в его взгляде не было ни жалости, ни брезгливости. Была боль. И преданность.

— Мне не нужно, чтобы ты что-то возвращал, — тихо сказал Сириус. — Я никогда не просил об этом. И я никогда не хотел, чтобы ты узнал. Просто... знай, что это есть. И это моя проблема, а не твоя. Ты не должен ничего делать.

Джеймс покачал головой. — Но это же неправильно. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я был счастлив, — горько улыбнулся Сириус. — Рядом с тобой.

Они снова замолчали. Но на этот раз тишина была другой. В ней не было прежней лёгкости, но была хрупкая, зыбкая надежда на понимание.

— Ничего не изменится, Джеймс, — сказал Сириус, и это была самая трудная ложь в его жизни. — Я всё тот же. Ты всё тот же. Мы — Мародёры. Это главное.

Джеймс долго смотрел на него, словно проверяя на прочность. Потом кивнул, неловко, неуверенно.

— Ладно, — он встал. — Но... мы можем говорить об этом? Если тебе будет тяжело? Я не хочу, чтобы ты страдал в одиночку.

Сириус кивнул, не в силах выговорить ни слова.

Джеймс дошёл до двери, затем остановился.
— Сир?
— Что?
— Спасибо. Что сказал.

И он вышел.

Сириус снова остался один. Боль не ушла. Любовь не исчезла. Рана кровоточила по-прежнему. Но что-то изменилось. Невидимая стена, что всегда была между ними, теперь была осязаемой. Но Джеймс не отступил. Он не убежал. Он предложил свою руку, чтобы помочь перебраться через эту стену, даже не понимая до конца, как это сделать.

Он по-прежнему любил Лили Эванс. Он по-прежнему жениться на ней. Его будущее было предопределено. Но в этом будущем, Сириус понимал, для него всё ещё оставалось место. Место лучшего друга. Шафера. Дяди для его детей.

Это было не то, чего он хотел. Но это было больше, чем он мог надеяться сохранить после своего признания.

На следующее утро он снова вышел в общую гостиную. Джеймс сидел с Римусом, обсуждая что-то. Увидев Сириуса, он на мгновение замолчал, а затем улыбнулся. Не своей ослепительной, беззаботной улыбкой, а другой — более тёплой, более глубокой, полной нового, взрослого понимания.

И Сириус улыбнулся ему в ответ. Его улыбка была печальной, но настоящей.

Игра была окончена. Тень вышла на свет. И, как ни странно, мир не рухнул. Они всё ещё были Джеймсом и Сириусом. Просто теперь между ними витала тихая, неизгладимая печаль одной неразделённой любви — любви, которая была слишком сильной, чтобы уничтожить дружбу, но и слишком сильной, чтобы когда-нибудь исчезнуть.