20.
Кира.
Сухие взгляды. Молчание, разбивающее меня на тысячу осколков. Холод. Безразличие. Он вернулся, но это был не он.
– Как ты? – спросила я у него, присев рядом с ним на край кровати. Артём выглядел хмурым, рассерженным, но его взгляд... он выдавал бушующее в нём отчаяние, и я поняла, что действительно случилось что-то серьёзное. Я положила руку ему на плечо, тем самым пытаясь показать участие, поддержку. Он почувствовал тепло моей руки и заметно напрягся.
Он молчал.
– Тём, что случилось?
На этот раз он всё же удостоил меня взглядом. Насмешливым. Презирающим. Ненавидящим.
– Какая разница? Не делай вид, что тебе это важно. – Его грубый голос разрушил хрупкую тишину. И меня заодно. Слова, казалось, давались ему с трудом.
– Огромная разница. Я ведь...Я действительно переживаю за тебя. Что случилось, Тём?
– Тебя это волновать точно не должно, – он вскочил с кровати, избавляя себя от моих касаний. Противных ему касаний.
– Но волнует, – прошептала я в полном непонимании происходящего. Почему он...Почему он говорит такие вещи? Что я сделала не так?
Я бы обязательно разозлилась в такой ситуации. В той ситуации, когда человек тебе действительно дорог, когда ты хочешь помочь ему справиться с тем, что выпало на его долю. Но этот человек просто отвергает тебя. Ему не нужны ни тепло, ни забота, ни любовь. А может и нужны. Только не от тебя. Но сейчас я чувствовала себя пустой. Какой-то убитой, чужой, будто это была вовсе не я.
Почему мы понимаем, насколько глубоки наши чувства лишь тогда, когда безвозвратно всё потеряли?
В ответ лишь молчание. Молчание, пожирающее тебя изнутри. Молчание, которое хочет, чтобы твои чувства заставляли тебя лезть в петлю. Молчание, которое убивает.
Теперь во мне клокотала злость вместе с обидой.
– Мне важно всё, что касается тебя, – прошипела я, вставая с этой чёртовой кровати. – Мне важно, что происходит с тобой. Мне важен ты. И представь, мне казалось, что я тоже важна тебе. Но, знаешь, плевать на это. Я ждала тебя. Я переживала за тебя.
– Я не просил, – прерывает он меня убитым голосом. Это злит меня ещё больше.
– Не перебивай меня, – вновь шиплю я. – Мне действительно не плевать на всё, что происходит с тобой. Нет, не так... Мне важно знать всё, что происходит с тобой. Так обычно бывает, когда один человек любит другого. Боже... – Я замолчала, переводя дух, чтобы продолжить свою запальчивую тираду. Мне не верилось, что я говорю это. Но, признаюсь, мне стало легче.
– О какой любви идёт речь, малышка? Поигрались и разбежались.
Давайте представим, что вы строили что-то очень хрупкое и шаткое, что-то вроде карточного домика, с человеком, к которому привязались (слишком быстро), который стал неотъемлемой частью вашей жизни, тоже слишком быстро, но он действительно стал вам очень дорог. А потом этот человек по каким-то непонятным причинам – нет, здесь всё как раз-таки всё понятно, – рушит всё, что вы строили. Вместе. Рушит всё, до самого основания. Рушит всё. Одним безжалостным действием он разрушил всё, к чему вы относились с таким трепетом. И ваш карточный домик неумолимо рассыпается – быстро, часть за частью. От этого хрупкого творения двух людей остаются лишь уродливые руины. А знаете почему? Потому что, оказалось, честным из двух "строителей" был лишь один человек. А всё хрупкое, светлое и чистое в нашем мире не терпит лжи.
Остались лишь руины.
Если до этого во мне кипела злость, негодование и жгучая обида, то сейчас я вновь почувствовала себя опустевшей. Быть может, тем шатким и впоследствии разрушенным карточным домиком было...моё сердце?
Да, это лучшее объяснение того, что я чувствовала.
Но я не виню его. Он не виноват в том, что я витала в облаках и жила ложными надеждами.
– Спасибо за честность, – тихо сказала я и медленным шагом вышла из домика. Артём не останавливал и не звал. Он остался стоять посредине комнаты, шумно втягивая воздух.
В ту ночь я попросила Диму отвезти меня домой. Он не задавал каких-либо вопросов, лишь пытался отвлечь меня непринуждённой беседой. Я не могла вымолвить ни слова. Настолько было смешно и противно от самой себя. Ложные надежды. Рухнувшие ложные надежды.
"Поигрались и разбежались". Отличная характеристика всей той чертовщины, что происходила между нами. Нужно перестать так быстро привязываться к людям и доверять им. Вообще, по-моему, доверять кому-то – определённо плохая затея. "Счастливым тебя могут сделать только близкие люди..." Да пошёл он к чёрту со своими философскими размышлениями.
Представляю, какое облегчение он испытывал в ту минуту, когда я избавила его от своего присутствия. Когда он избавился от очередной навязчивой, изрядно надоевшей игрушки. Пора признать : он – превосходный актёр. Вся эта забота была такой правдоподобной, что я поверила.
Но от осознания этого легче не стало.
Легче не стало и тогда, когда я, не удосужившись раздеться, легла на кровать – идеально застеленную с идеально выглаженным и чистым бельём. Вжалась лицом в холодную наволочку подушки, отгоняя от себя все воспоминания, что беспорядочно роились у меня в голове. "Забудь", – повторяла я себе, наивно полагая, что это сработает. Можно забыть человека, который перевернул твою жизнь с ног на голову? Поменял всё, начиная от твоих мыслей, заканчивая самим тобой? Мне оставалось лишь обреченно перебирать в голове всё то, что он сделал для меня и обещать себе не реветь. Вздохнув, я повернула голову и открыла прежде до боли зажмуренные глаза. И сразу пожалела об этом. Через это окно в мою комнату пробрался один мудак, а потом помог мне спасти мне свою никчёмную жизнь. Нет. Я не могу находиться здесь именно этой ночью. Да и вообще, смогу ли когда-нибудь?
Комната на втором этаже встретила меня огромными габаритами и роскошной мебелью, на которую я плевать хотела. Я трусливо убежала из своей комнаты, но и это не помогло. "Да ничего не поможет",– произнёс насмешливый голос у меня в голове. И он был прав.
Я обещала себе не рыдать, как маленькая обиженная девчонка. Я не сдержала это обещание.
***
Боль. Боль, сковывающая грудную клетку, не позволяла наполнить лёгкие воздухом. Дышать, оказывается, такое счастье. Счастье, которое сейчас мне было недоступно. Я знала, что это пройдёт; всегда проходило. Нужно просто немного подождать. Подождать... Какое странное слово, все-таки. Мы всю жизнь чего-то ждём: успеха, любви, счастья, спокойствия. Сидим и ждём, сложив руки, смотря по сторонам. Где же оно? Где же то, что мы так ждали? Люди порой очень уж жалкие, хотя даже не задумываются об этом. Проще не думать вообще – так легче.
Я прошла курс лечения. Таблетки. Капельницы. Натянутые улыбки медсестер. Пугающие белые стены – такие белые, что глаза режет. Постоянные вопросы о твоем самочувствии. Озадаченные взгляды врачей, почти незаметные неуверенные паузы. Все это было за моими плечами. Я не хочу всего этого вновь. Господи, пусть лучше уж я умру в этой постели.
Отпустило.
Отличное пробуждение, не правда ли?
Я не знаю, сколько сейчас времени, да и это не имеет никакого значения. Если неопределенное количество часов назад я была разбита морально, то сейчас ещё и физически. Это чувство уже было привычным, но когда-то я смела думать, что оно отступило. Наивная. Я вообще часто верю в сказки. И также часто в них разочаровываюсь.
Но я могу дышать. Следовательно, я жива. Следовательно, нужно подняться кровати и идти. Неважно, куда именно, важно просто идти. Земля ведь ещё вертится, значит, дальше что-то есть.
Главное, чтобы никто не узнал, что воздух вновь ценен для меня. Ведь для человека, который время от времени теряет возможность дышать, воздух ценится больше любых сокровищ. Странно возвращаться в это всё. Узнают – пакуй рюкзачок и готовь отчёты об отличном самочувствии для врачей, когда на самом деле частенько не можешь есть и задыхаешься, лёжа в собственной кровати. Предел мечтаний.
Едва ощутимая боль разлилась свинцом по всему телу, как только я поднялась с кровати; голова отяжелела. Ощущение не из приятных, но жить можно. Жить. Смакую это слово, ощущая, как глаза застилает пелена слез, в горле образовался ком. Нет, нельзя раскисать и передаваться этому ужасному отчаянию. Не сейчас. Хватит. И так слишком много слез было пролито этой ночью.
Повернувшись к источнику раздражающего солнечного света, я обомлела: вид открывался прямиком на дом Ветровых. Через соседское окно виднелись темно-синие стены и дубовая дверь. Кровь запульсировала в висках, когда я поняла, кому именно принадлежит эта комната. Резким движением я завесила окно шторами из плотной ткани, пребывая вне себя от ярости. Внутренний голос заливался истерическим хохотом над моим чрезмерным везением.
Ненавижу его и все, что с ним связано. Не-на-ви-жу. Ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижу.
Под струями воды легче не стало, хотя многие говорят, что это помогает расслабиться. Ни черта подобного. Каплями воды раны не залатаешь. И даже смыть с себя воспоминания того дня тоже не получилось, к огромному моему сожалению. И внезапная бодрость меня тоже не посетила. Вдруг я поняла, что снова погрузилась в раздумья, бездвижно покоясь под бьющими струями воды.
В голове все ещё всплывали образы, касания, воспоминания о прежнем тепле, что дарил он мне. Казалось, прошло несколько лет, если не больше, а на самом деле... А на самом деле все закончилось так же быстро, как и началось. Смогу ли я когда-нибудь признать, что все это действительно было "игрой"? Как, оказываются, умеют врать и притворяться люди, когда это им бывает действительно нужно. Хотя я это и раньше знала не понаслышке.
Так странно было довериться ему; тогда это казалось таким правильным, таким нужным. Может, люди и приносят счастье в нашу жизнь, как и незаменимый опыт. Но было бы несправедливо не признать, что разбивать нас на сотни осколков, как хрупкие вазы, у них получается с тем же успехом. Если не лучше.
Нужно заканчивать со всей этой философией. Тот, кто много думает, не бывает счастлив.
С чувством полного непонимания того бардака, что происходит в моей голове, я выхожу из душа. Что-то странное витает в воздухе, похожее на аромат... моего любимого пирога, который мама пекла лет этак восемь назад.
Я мигом несусь на источник этого чудеснейшего запаха, коим является главная кухня на первом этаже, и с замиранием сердца останавливаюсь под аркой, разделяющей столовую от кухни. Два варианта : либо я сошла с ума, либо у меня ещё и зрительные галлюцинации. Есть конечно и третий, где у меня с головой и зрением всё в порядке, просто мама решила впервые за последние несколько лет зайти в помещение кухни и даже что-то сделать самой – не что-то, а этот шедеверальный пирог, – но я не особо в него верю. Ущипните меня кто-нибудь, эта женщина просто летает по кухне, то ставя пирог в духовой шкаф, то нарезая мясо. Я стояла буквально с разинутым ртом, отчаянно ловя им воздух, – настолько была поражена увиденным. Что, боже правый, происходит в этом доме, и куда инопланетяне дели мою мать?
Мама, должно быть, почувствовала чьё-то присутствие и, оторвавшись от нарезки мяса, посмотрела на меня своими глазами. Я знаю, что когда она злится, они становятся невероятно синими; когда она плачет или просто печалится, глаза её становятся серыми, будто густой, пугающий неизвестностью туман. Это передалось и мне.
Её светлые блондинистые волосы струились по хрупким худеньким плечам, переливаясь на солнечных лучах, пробивающихся сквозь окно; раскрасневшиеся от постоянных покусываний губы растянулись в улыбке. Нет, не так. В искренней, до невозможности прекрасной и невероятно располагающей улыбке. Она была похожа на мою маму.
Не на человека, который меня родил. На человека, который до девяти лет моей жалкой жизни всегда был рядом. На человека, который учил меня читать и писать. На человека, который вышивал крестиком вместе со мной разных зверюшек. На человека, который радовал меня своей выпечкой, когда это не било по карману. На человека, который постоянно отдавал мне больше половины от своей жалкой порции еды, когда у нас не было этих грязных денег. На человека, который прибегал на мои крики в кромешной темноте ночи, когда мне снились кошмары. На человека, который успокаивал мои ночные истерики. Когда я была маленькой, мне постоянно снились кошмары, что я теряю свою семью. Неважно, каким образом именно, но мне всегда снилось, что все умирали. Мама знала о кошмарах. Мама знала о них, потому что я всегда доверяла ей. Она говорила, что никогда не оставит меня, что я не потеряю их с папой (когда-то я даже могла назвать его папой, а не...отцом). Она часто повторяла фразу : "Куда ночь, туда и сон". Я верила ей, потому что знала, что маме можно верить.
Она гуляла со мной. Она выслушивала мои сбитые речи по поводу мальчика, который обижал меня в первом классе. Она поддерживала меня. Она рассказывала мне сказки её собственного авторства. У меня было отличное детство. До чёртовых девяти лет. Когда отец впервые назвал её шлюхой, когда он сказал, что "не дай бог эта девка будет такой же как ты, Марго". У меня было отличное детство. У меня была мама.
Я думала, что потеряла её. Думала, что деньги поглотили и её, и отца. Я думала, что никогда эта улыбка не будет обращена ко мне. Но нет. Она улыбается. Мне. Не кому-то другому на светском вечере, где собираются излюбленные мною "сливки общества". Она. Улыбается. Мне.
Они настолько были заняты своим состоянием, что забыли о существовании своего собственного ребёнка, оставляя меня с няньками. Хотите правды? Я возненавидела их сильнее, чем кого-либо ещё. Старалась привлечь внимание ужасными поступками, постоянно устраивала драки или что-то вроде дебошей в школе, но когда мне хотелось получить леща (да, настолько всё туго было с вниманием родителей) от мамы или хотя бы от папы, я получала их от нянечек. Из-за постоянных проблем они, в конечном итоге, всё-таки обратили на меня своё драгоценное внимание. Я стала чем-то вроде объекта выплёскивания ненависти и агрессии.
А пока я погрязла в воспоминаниях, вызывающих слёзы и рвотный рефлекс от необъятного отвращения одновременно, эта женщина бросает все дела и робко идёт ко мне. Её плавная походка вызывает у меня тёплую улыбку вместе с мутной пеленой слёз. Она всегда так ходила : грациозно, бесшумно и аккуратно, как кошка. Её глаза подозрительно блестели на солнечном свете, которым была залита кухня. Неужели..неужели это слёзы?
Она заключает меня в свои объятия. Она обнимает меня. Она касается меня своими тёплыми руками. Она прижимает меня к себе так сильно, будто хочет, чтобы я попала к ней в сердце. Как раньше. Она обнимала меня как раньше. Господи, если это сон, то я не хочу, чтобы он заканчивался.
Когда они приехали с отцом с отдыха, то её поведение действительно вызывало у меня противоречивые чувства, и я не знала, верить её неожиданному приливу материнства или нет. Но сейчас... Сейчас я даже не могу сомневаться, потому что я ощущаю, как она судорожно вдыхает запах моих волос, потому что я слышу, как она шмыгает носом, потому что я чувствую аромат её духов. Тех самых духов, которые ей подарил отец с его первого крупного заработка. Она неизменно пользуется ими уже несколько лет подряд.
Не в силах сдерживаться, я начинаю хныкать у неё в объятиях, как будто сейчас собираюсь рассказать ей очередной ночной кошмар, приснившийся мне, маленькой Кире. Но нигде близко не было ветхой скрипучей кровати, мне не приснился какой-то страшный сон, да и я уже не такая маленькая. Я начинаю плакать, уткнувшись ей в плечо. Но это были слёзы неописуемого счастья, которыми плачешь, когда увидел близкого человека после долгой разлуки. Да, эта разлука была долгой. Около семи лет. Я видела эту женщину почти каждый день, но всё это время не ощущала его рядом.
Кто-то из нас должен был это закончить, иначе бы я захлебнулась в собственных рыданиях. Именно поэтому и отстранилась от неё, о чем сразу же пожалела.
– Я... испекла твой любимый пирог, – разрушила она неловкое молчание, повисшее в воздухе.
– Ты помнишь, – тихим шёпотом, будто не моим, прозвучали эти два слова. Два слова. Два жалких слова, пропитанные утратой, болью, отчаянием, печальным счастьем и... надеждой.
Надежда. Три слога. Семь букв. А теперь попробуйте представить, сколько всего стоит за этими семью буквами. Сколько спасенных, сколько счастливых, сколько окрыленных, сколько убитых. Маленькая горстка букв, несущая за собой непомерный и глубочайший смысл. Маленькая горстка букв, заставляющая просыпаться каждое утро. Заставляющая жить.
Так, быть может, весь смысл кроется именно в мелочах? Именно в тех деталях, что на первый взгляд ты не заметишь. Именно в том, что покажется тебе незначительным, зыбким, несерьёзным, далеким до совершенства, идеала, принятого в мире. Неужели важно именно то, что ты намеренно отметаешь с поля своего зрения и то, о чем ты даже и не думаешь, сразу же забыв?
И все эти мелочи, как, например, знание близкого тебе человека пирога, который по праву считается твоим любимым или запах духов, доносящийся из далеких сладостных грёз детства, способны заставить тебя чувствовать живым. Счастливым.
– Я помню, – прозвучали самые важные слова на свете. – Такое не забыть, солнце.
Её ласкающее слух "солнце" послужило командой о старте моим неугомонным и абсолютно не управляемым в последнее время слезам.
***
– Ни за что не поверю, что это все только на нас двоих. Будут гости?
Мама посмотрела на меня, хитро улыбнувшись. Она стояла около стола, который ломился от изобилия различных блюд; взгляд её был наполнен грустью – грустью приятных воспоминаний.
– Ты наверняка знаешь, что когда-то мы с Ирой были... подругами. Наша дружба была такой крепкой, что все вокруг думали, что мы сестры, – она хихикнула, напомнив мне этим мелодичным смешком девочку из средней школы. – В общем... Мы много общаемся в последнее время, и я решила просто позвать её в гости.
Мама выглядела счастливой. Это, скажу вам, дорогого стоит, особенно после всего того, что мы пережили. И я тоже рада была бы увидеть Ирину, лишь бы она была без своих неподражаемых сынков.
Как у такой замечательной женщины мог уродиться такой редкостный засранец?
Не успела я удалиться к себе в комнату, чтобы переодеться из домашней одежды в что-нибудь более приличное и высушить волосы, как в дверь позвонили. Я чертыхнулась, посылая матери умоляющий взгляд, который она в счёт не приняла, и потащила меня к двери. Жестокая женщина.
С Ириной был ещё и младший из её сыновей. Ну, хотя бы так. Увидев меня, он приветливо улыбнулся, вроде искренне даже, что меня немало порадовало.
– Где Артём? – спросила мама после приветствующих объятий с радостными визгами. Услышав это имя, я испустила судорожный вздох. От Антона это не укрылось, и он поджал губы. Наверное, знает, что "игра" окончена, и победа оказалась явно не не моей стороне.
Только сейчас я заметила, как омрачилось прежде весёлое лицо Ирины.
– Он давно так не напивался, как этой ночью. По телефону и двух слов связать не мог. Говорил, что любит тебя, Кира. И постоянно называл себя кретином. Мы думали, что ты знаешь, где он.
Если бы я могла сделать хоть что-нибудь, я бы рассмеялась – громко и заливисто. Но я стояла, бездумно уставившись в обеспокоенное красивое лицо женщины.
Он сказал, что любит меня, после того как признался, что все это – игра? Чёрт подери, что не так с этим придурком?!