23.
Антон протянул мне кружку горячего кофе из автомата, стоящего в приёмной.
— Ты выглядишь слишком измученным и уставшим, — сказал он, садясь рядом со мной. — Уверен, что не хочешь поехать домой? Ты ведь не должен сидеть здесь...
— Не должен, — эхом отзываюсь я. В другое время я бы сильно разозлился на подобного рода реплику. А сейчас? А сейчас я сам себе не принадлежу, и черт его знает, что вообще происходит со мной. — Но я сижу. Ещё вопросы есть?
Антон тяжело вздохнул и покачал головой, даже не собираясь как-либо комментировать мои слова. Оно и к лучшему.
На диванчике напротив нас сидели Дима и Лиза. Девчушка с заплаканным лицом уснула прямо в объятиях моего лучшего друга. Когда она ещё бодрствовала, на меня даже не смотрела, – настолько я ей противен. Её можно было прекрасно понять. Я и самому себе противен.
Польянов гладил её по волосам, шептал что-то на ухо, прекрасно зная, что она не услышит, потому как спит, но все равно продолжал успокаивать свою возлюбленную.
— Сам-то поехать не хочешь? — спрашиваю я у брата, отвернувшись от этой парочки. Честно признаться, было больно смотреть на них. — Я вроде убивать никого не собираюсь. — Никого, кроме твоего отца. Прости, братишка.
— Н-нет, — как-то робко сказал он, отведя от меня взгляд. Я знал, почему это происходит. Легко догадаться, что он испытывает что-то к Кире. И как бы меня не бесил сей факт, я прекрасно понимаю, что не имею вообще никакого права мешать ему. Мы не вместе.
От этой мысли я поморщился и решил спрятать свою недовольную морду в маленьком стаканчике кофе. С глотком горячего напитка моё лицо исказилось еще больше прежнего, потому как это – гадость редкостная. Но вроде как должна бодрить и приводить в чувство. Вроде.
Никогда не понимал, как можно любить кофе. А Кира любит. Или любила?
– Хорошо, – выдавил я, разозлившись на свои собственные мысли. Ну вот как можно было прожить почти двадцать лет, имея такое пессимистичное мышление?
В голове каша из всех этих воспоминаний и несказанных слов; веки медленно слипаются. Сколько мы уже здесь? Маргариты, обещавшей сразу же сообщить новости, если таковые вообще появятся, все нет. Мать Киры до последнего не верила в происходящее. Не верила, что её дочь увезли на «скорой», не верила, что её дочь могла умереть от передоза. И я её понимал. Мне самому ужасно сильно хотелось, чтобы я открыл глаза и, тяжело дыша, пялился в потолок своей квартиры, радуясь тому, что это был всего лишь сон. Но редко все бывает так, как хотим мы.
Кошмары случаются наяву.
Дима поудобнее устроил девушку на диванчике и направился ко мне. Тяжело успокаивать и поддерживать дорогого тебе человека, а двух сразу – вообще что-то из раздела фантастики.
— Ну что, дружище, как ты? — поинтересовался он, присаживаясь рядом. Выглядел он до ужаса помятым и уставшим, но уголки его губ все равно дрогнули в тёплой улыбке. Ему не помешало бы поспать.
— Как всегда отлично, — прохрипел я, горько усмехаясь. Как я мог себя чувствовать? Я чувствую себя так, будто по мне проехал каток, мои кости насквозь проткнули внутренности и кожу, и лишь голова с непомерной кучей мыслей осталась в целости и сохранности, добивая меня. Всё просто шикарно.
— Охотно верю.
— Почему я все теряю, старик? — прохрипел я, отворачиваясь от лица лучшего друга. В горле опять появился этот чертов ком. Я верил и надеялся, что все будет хорошо, что человек, ставший мне родным за это казалось бы недолгое время, вновь увидит этот чертов свет, вновь улыбнется. Но я также готовился к худшему. И, признаться честно, в этом я был самым настоящим профи.
— Мы всегда что-то теряем, ты знаешь это не хуже моего. Теряем вещи, дорогих людей, себя в конце концов... И дело вовсе не в том, что ты – ходячая катастрофа, приятель, хотя так оно и есть. Просто ты твердолобый, а таких матушка Судьба всегда хочет проверить на стойкость. — Парень провел пятерней по своим темно-русым волосами и протяжно вздохнул. Его действительно нужно удостоить наградой за лучшую поддержку века. — И знаешь, мне не по нраву твой настрой. Ещё ничего не сказали, а ты уже мысленно расстаешься с её очертаниями. И только не говори мне, что я не прав, ладно? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить твоим последующим пререканиям. Просто послушай меня. Помощь Кире была оказана почти мгновенно, тем более, в очень даже хорошей клинике. Не изводи себя. Все будет хорошо, Артём.
Я уже говорил, как сильно ценю и уважаю этого парня? Откуда в нем столько мудрости в такие юные годы?
Я с благодарностью посмотрел на друга, не в силах вымолвить ни слова. Я стал бесхребетной тряпкой в последнее время.
Дима похлопал меня по плечу и вернулся к только что проснувшейся девушке.
Я настолько доверяю ему, что рассказал обо всех угрозах Сергея ещё в ту ночь. Впрочем, именно поэтому он был наготове отвезти Киру домой, прочь с базы. Всякому было понятно, что после всего этого она не захочет даже дышать со мной одним воздухом, не то что спать в одной пастели.
Лиза же не знает настоящей причины, как и её подруга, поэтому смотрит на меня так, будто уже выдумывает лучшие способы моей болезненной смерти.
Впрочем, я плевать хотел на то, как она на меня смотрит. Мне было важно лишь то, что происходит сейчас за дверьми, где несколько врачей борются за дыхание очередного пациента. Для них это один из ряда пациентов. Для всех, сидящих в приёмной, – часть себя самого.
Я начал уже клевать носом под мирное сопение друзей, сидящих вокруг. Несчастный именинник, человек, поддерживающий лучше всех на свете, и его подружка – все они спали. Да так сладко, что меня самого начало клонить в сон. И именно в тот момент, когда я практически провалился в эту долгожданную дремоту, передо мной предстала моя мать под руку с Маргаритой. Сон как рукой сняло, потому что я ждал их вердикта. Два варианта: либо он сделает меня самым счастливым человеком на свете, либо...
На их заплаканных лицах покоились улыбки.
— К ней сейчас нельзя, ей нужен покой, но скоро...
Я не дал Маргарите договорить: вскочив с диванчика, я закружил её над землёй, заключив в поистине медвежьи объятия.
— Я ревную вообще-то, — с наигранной обидой проговорила моя мать.
Облегчение и радость перемешалось в кучу внутри меня, но я точно знал, что я по-настоящему счастлив. Счастлив и чертовски влюблён, и это ощущение, окрыляя, уносило далеко за стены больницы.
***
— Так, все, дайте ей отдохнуть! — причитала медсестра, выгоняя из палаты Антона, Диму и Лизу. — Едва поступила, уже дисциплину нарушили! Ей сон нужен, а вы тут... — как только взгляд скользнул по уставшим, но донельзя счастливым молодым людям, её тон смягчился. — Вы бы, ребята, ехали домой, отдохнули. С ней ничего не случится уже, ей только сон нужен. Порадуйте подругу своим посвежевшим видом.
— Думаю, нам действительно лучше домой поехать. Вот ты, например, — Польянов толкнул локтем в бок моего брата, — выглядишь так, будто тебя похоронить забыли.
— Ну спасибо, я польщен.
— А если серьёзно, тебе нужно отдохнуть, как и всем нам. Но тебе особенно. А еще твоему братишке... Насчёт дня рождения тоже не переживай. Будто организация пьянки для тебя когда-то была проблемой. Прости, если задел тебя, я не хотел назвать тебя алкоголиком... Хотя нет. Хотел. И назвал.
— Завались ты уже.
Пока парни обменивались любезностями, Лиза не сводила с меня взгляда.
Что-то шепнув на ухо своему спутнику, она направилась в мою сторону. Что за черт?..
Аккуратно сдвинув кучу стаканчиков из-под дерьмового кофе, девушка приземлилась рядом со мной. Она выглядела взволнованной и одновременно с тем решительной, и знаете, этого стоило опасаться.
— Я не знаю почему, — начала она, вперившись в меня внимательным взглядом, — но ты врал ей. Раньше я сомневалась в этом, но сейчас, когда ты кукуешь здесь часами, даже не зайдя к ней... Ты наврал, что ничего не чувствуешь к ней. Я не знаю зачем, но если ты так поступил, значит так было нужно. Пусть ты мне никогда и не нравился как человек, просто потому, что ты в девушках, кроме их тела, ничего не видел... Но я вижу и знаю, что она дорога тебе.
Услышав слова девушки, сидящей рядом, я впал в ступор. Нужно вернуть былое умение скрывать эмоции, иначе станет только хуже. Пока Ветров спокойно ходит по этой земле и не думает ни о чем, кроме выгодных сделок, нужно быть действительно аккуратнее и осторожнее, если не хочу навредить Кире. Точнее, не навредить вновь.
— Поэтому я не стала говорить, что ты здесь. Захочешь – сам зайдёшь, правда, её накачали чем-то, и она спит, как убитая, – не дождавшись моего ответа, сказала Лиза, вставая с дивана. Я же вновь поразился её чуткости и пониманию. Выдержав небольшую паузу, она добавила: — Но знай, что она была бы очень рада увидеть тебя. Ты не представляешь, каких дел наворотил.
Девушка покачала головой и удалилась к парням, которые, махнув мне рукой, зная, что я не поеду с ними, направились к лестнице, покидая стационарное крыло клиники. Мне же оставалось лишь невидящим взглядом уставиться в стену и думать над её словами. Чёрт возьми, что же я наделал?..
Мои самокопания не дадут мне ровным счётом ничего. Я лишь в сотый раз повторил самому себе, что в том, что она лежит в этой больнице, виноват лишь я. Но сейчас я хочу видеть её. Хочу знать, что мне не наврали. Знать, что она действительно жива. Чёрт, неужели это так много? Она спит и не заметит ни меня, ни моей тревоги, ни желания быть рядом с ней. Я просто... посижу около неё, и всё. От этого ведь никому не станет хуже, верно?
Полный непоколебимой решимости, я бросил беглый взгляд в другой угол приёмной, где на диванчике из светлой кожи, тесно прижавшись друг к другу, спали две женщины. Одна из них – моя мать, другая – мать той, которая по моей вине сейчас лежит в одной из этих палат.
Угрозы в виде пожилой медсестры по периметру не наблюдалось, и я всё-таки зашёл в палату.
В ушах от волнения шумело настолько сильно, что я практически не слышал надоедливых звуков приборов. Мой взгляд был прикован лишь к девушке, лежащей на широкой больничной кушетке.
Она была укутана в накрахмаленную белоснежную простыню и лежала, свернувшись калачиком; складывалось впечатление, что Кира мёрзла. Грудь плавно вздымалась и опускалась, успокаивая меня: она всё-таки дышит. Голова, покоившаяся на подушке, была расположена лицом к двери. Что-то во мне надеялось, что сейчас она откроет глаза и посмотрит на меня с теплом и трепетом. Как раньше. Но я прекрасно понимал, что тому не бывать. Её лицо имело чуть сереватый, явно не здоровый оттенок; синяки под глазами были настолько огромны, что на ум почему-то пришла панда. Но она не выглядела, как угасшая свеча – безжизненная, без капли света. Её лицо было умиротворённым и спокойным, будто островок надежды среди бушующего океана – жизни.
Я любовался ею, пока не понял, что все это время я не дышал.
Переведя дух, я сел на рядом стоящий с кушеткой стул и продолжил прожигать Мирных взглядом. Надо же... Я впервые рядом с ней за три недели. Но она об этом даже не узнает. Будет думать, что меня здесь и не было вовсе, что мне на неё плевать. Боже правый, почему у меня постоянно все через задницу?
В палате, как мне казалось, было слишком душно. Я снял пиджак и повесил его на спинку стула, стараясь все эти манипуляции проделать абсолютно бесшумно. Но, конечно же, у меня все вышло с точностью да наоборот. Испугавшись пробуждения Киры, я внимательно всматривался в её лицо, но она все так же спала. Да, должно быть, её и впрямь нехило напичкали лекарствами.
Она лежала передо мной – хрупкая и умиротворенная, и я готов был лечь прямо к ней на кушетку, лишь бы почувствовать тепло, исходящее из её тела. Радость и невыносимая тоска смешались воедино, и я не знал, как избавиться от этого странного чувства.
Слышать дыхание и не ощущать его на своей коже. Видеть посиневшие губы и не наслаждаться их сладостью. Твою мать, да что не так с этим миром? Где все эти счастливые розовые сопли в этих "хэппи эндах", о которых в книжках и кино нам твердят? Неужели люди не могут быть просто, черт подери, счастливыми?
— Прости, Кира, — прохрипел я, поправляя простынь у её ног. — Прости. Ты будешь счастлива. Без меня. Я не могу снова рисковать тобой. Не могу, слышишь?
Я увидел её. Я знаю, что её жизни ничего не грозит. И что мне делать? Уйти? Снова? Снова уйти, оставив её? Да, наверное. Так будет лучше, по крайней мере, для неё. Мне нельзя здесь находиться. Если приедет отец Киры или же кто-то из его свиты, все будет известно моему подонку-отчиму. А этого допустить никак нельзя.
К черту все. Что я вообще здесь забыл? Откуда во мне столько безрассудства? Каким вообще нужно быть отбитым на голову, чтобы прийти к ней в палату, когда она лежит здесь именно из-за того, что я с ней водился? Да черт меня дери, какой же я ущербный мудак, боже.
Ладонь уже тянулась к ручке двери, когда все вокруг заходило ходуном от испуга, удивления и... радости?
— Ты пиджак забыл, — тихо сказала она.
— Ты слышала, — констатирую я, все ещё стоя спиной к её кушетке. Я даже повернуться к ней могу лицом. Да это же смешно просто.
— Слышала.
Я чувствовал себя настолько конченым придурком, что долбанулся лбом о дверь в палату, усиляя это ощущение. Я услышал тихий смешок Киры, и мои губы расплылись в до ужаса глупой и счастливой улыбке. Собрав оставшуюся силу воли в кулак, я обернулся к ней лицом и, клянусь, я никогда не чувствовал себя так ужасно и отлично одновременно.
Я вижу её лёгкую улыбку, вижу проницательный взгляд её голубых глаз и внутреннее ликую, понимая, что мне это не снится. Она смотрела на меня изучающе и тепло, и все то, что происходило у меня в голове, не поддавалось никакому разумному объяснению. Понимал я одно: я, блять, счастлив.
— Э-э... Как ты? — выдавил я, мысленно отвешивая себе ощутимых люлей. Когда я успел стать такой размазней? — Ну, то есть, как ты себя чувствуешь? — гениально, блять.
— Всё отлично, — улыбнулась она моему бессвязному бреду. Ну да, отлично. Как ещё может себя чувствовать человек, находясь в больничной палате.
— Ага... Здорово. Я рад, что у тебя все отлично. Думаю, мне пора. — Не пора. Я не хотел уходить. Но я также не хотел рисковать ею вновь.
— Тём, — тихо позвала она. Я готов продать душу дьяволу, лишь бы до конца дней слушать, как она сокращает моё имя. Улыбка исчезла с её бледного личика. Она будто напряженно раздумывала над чем-то, но не могла поделиться со мной этим. — Нет, ничего. Это не важно вовсе...
— Кира, говори. Мне важно все, что касается тебя, черт возьми.
Вот что я несу? На кой хрен я вообще открыл свой рот?
Мне казалось, что она выглядит такой изумленной из-за слов, произнесенных мною. Но чуть погодя я понял, что смотрит она куда-то за мою спину. Примерно в сторону распахнутой двери.
— Не важно, Артём. Разве Сереженька плохо донес до тебя, что ты должен держаться от моей дочери подальше?
Только Григория Никитича мне тут не хватало.
Мне сегодня явно не везёт. Как и во все остальные дни моей увлекательной и радостной жизни.