40
– Я – индюшачий король. А тебе советую обратить внимание на кур! В этом мире еще осталось место для домашней птицы.
Абдель Мула сделал мне золотое предложение. Он готов был разделить со мной свою территорию. Я не мог согласиться: по мне, все пернатые стоят друг друга, и я не видел себя номером два. Первый или никакой. До сих пор я был никаким, и это должно было измениться. Еще меньше мне хотелось занимать место моего друга, любезно пригласившего меня.
Я плохо представлял себя живущим в Марокко – впрочем, это легко объяснить: я пребывал в уверенности, что если проект по постройке парка развлечений в Саидии не увенчается успехом, то во многом виной тому будет мое происхождение. Алжирцы и марокканцы очень не любят друг друга. Первые упрекают вторых за то, что те понтуются, как князья Магриба, и кичатся своей культурой и богатством. Марокканцы же упрекают алжирцев в трусости, лени и неотесанности. Марокканская администрация создала все возможные препятствия, чтобы помешать мне жениться на Амаль. Мне пришлось отвезти ее во Францию по туристической визе, чтобы вырвать из когтей ее страны. Государство Марокко хотело сохранить у себя Амаль, но не хотело меня..
Скоро стало ясно, что намного проще все получится в Алжире – там-то уж, по крайней мере, я никого не предам. Абдель Мула предложил мне разводить птиц. Он научил меня всему – от строительства помещений до выбора зерен. Месье Поццо выступил в роли банкира. Очень специфического банкира, который никогда не подсчитывает доходы и расходы.
Я отправился в свою страну, чтобы найти место, где смогу пустить корни..
Я больше тридцати лет не был в Алжире. Забыл его цвета, запахи, звуки. Новая встреча с ними ничего не затронула в моей душе. Мне казалось, что я их и не знал никогда. Это было больше похоже на первую встречу, чем на возвращение, – и, кроме того, я оставил себе пути к отступлению.
Как всегда, я был верен своему девизу: пользуйся. Говорил себе, что во Франции я уже все сделал, что пройти все формальности очень сложно, что банки не дают денег в долг (особенно молодым арабам, имеющим судимость), что расходы будут очень большими, даже если говорить о новом проекте... Пользуйся, Абдель, пользуйся.
У тебя всегда был алжирский паспорт, твоя страна, которую ты не знаешь, распахивает тебе объятия, на пятнадцать лет освобождает от налогов и таможенных сборов..
* * *
Короче, «пользуйся»... Мой девиз, который месье Поццо называет «абдельянской философией». Думаю, все же «философия» – это громко сказано.
* * *
Несколько недель я путешествую по стране – с востока на запад, с севера на юг. Останавливаюсь повсюду, в каждом городе, узнаю, что там происходит, сколько человек там живет, каков уровень жизни, какие там налоги, сколько безработных. Я исследую сельскую местность, состояние дорог, ведущих на поля, заводы и фермы.
Изучаю конкуренцию..
Единственное место, где не бываю, – в столице, в Алжире. Я не стремлюсь попасть на улицу, указанную на обороте конвертов, которые в моем парижском детстве лежали на радиаторе у входной двери. У меня есть хороший предлог избегать столицы: я ведь не там собираюсь открыть птицеферму. Птицы должны свободно гулять, неприятные запахи – улетучиваться, а для этого нужно пространство.
Наконец я нахожу идеальное место: Джельфа – триста тысяч жителей, последний большой город на краю пустыни. Я отступаю вбок, стараясь оказаться подальше от людей, и втыкаю в землю флаг. Наконец-то....
Я попробую.
Чтобы приобрести кусок алжирской земли, нужно доказать, что ты действительно родом из этой страны. Предоставить свидетельство о рождении – но у меня нет доступа к семейным документам. Указать адрес – но у меня нет места постоянного проживания. Предоставить удостоверение личности – но, чтобы получить его, нужно свидетельство о рождении... Возвращаясь во Францию, я хоть и не признаю поражение, но несколько подавлен.
Месье Поццо расспрашивает меня и сразу же переходит к сути:.
– Абдель, нет ничего стыдного, если ты обратишься к тому, кто привел тебя в этот мир.
Он прав. Никакого стыда. Или смущения. Или радости. Или энтузиазма. Или нетерпения. Или страха. Не будет ничего, никаких чувств. При мысли оказаться лицом к лицу с человеком, которого я не видел более тридцати лет, я ощущаю лишь безразличие. Мой сын Абдель Малик карабкается мне на колени, он еще не ходит.
Я говорю ему:.
– Поеду-ка я повидаться с твоим дедушкой. Ты не против?
Амаль мягко поправляет меня:
– Его дедушка живет рядом с нами. Его зовут Белькасим...
* * *
Несмотря на то что мне все по фигу, мне все-таки было фигово. В Алжире я случайно встретил одного приятеля из Богренеля, который навещал семью, и попросил его привести в кафе одного из моих братьев – но не говорить, что я здесь. Абдель Мумин моложе меня на три года. Когда я в последний раз видел его, он был еще ребенком.
Теперь же я оказываюсь лицом к лицу с ним, и он сразу понимает, с кем имеет дело. Разница между нами всего в несколько сантиметров и килограммов, а в остальном мы как близнецы..
– Абдель Ямин, это ты?! Вот это да! Ты здесь?! Что ты тут делаешь? И часто ты сюда приезжаешь? Вот это да! Пойдем со мной, я отведу тебя к родителям, они будут рады тебя видеть.
Я отказался. Не сейчас. Мне есть чем заняться. Может быть, завтра.
– Не говори им, что видел меня.
Я вернулся через неделю. И снова встретился с Абделем Мумином в кафе. Этот парень показался мне симпатичным.
– Слушай, пойдем к нам! Чего ты боишься?
Я – боюсь?! Да ничего я не боюсь! Я чуть ему не врезал за это.
* * *
Я вспомнил дом. Воспоминания нахлынули, едва я вошел. Память сыграла со мной шутку: она швырнула мне в лицо образы, запечатлевшиеся в душе в период между рождением и отъездом во Францию, когда мне было четыре года. Но откуда они взялись, все эти воспоминания. Где они были все эти годы, проведенные у подножия высоток, во Флери-Мерожи, во дворцах месье Поццо.
Где они были спрятаны. В каком уголке птичьего мозга Абделя Ямина Селлу, мошенника, жулика, вора... и сиделки?.
Я помнил огромный сад. Оказалось, что это маленький забетонированный двор. Я помнил очертания величественной мушмулы. Оказалось, это бесплодное деревце. Я помнил ощущение простора. Гостиная едва смогла вместить нас всех.
На столе стоял кофе – такой густой, что пить его было нельзя, а мы все сидели вокруг. Здесь были отец, мать, старшая сестра, еще две сестры, Абдель Мумин и я. Не было только Абделя Гани (он живет в Париже с женой и детьми, ведет себя тихо, сам – счастлив). Мы долго смотрели друг на друга и почти ничего не говорили.
Всего лишь несколько слов. Никаких упреков, никаких выводов..
– Ты нам почти ничего не писал.
Я вообще не писал.
– Ты почти нам не звонил.
Я вообще не звонил.
– А как твоя жена?
Я обнаружил, что благодаря Белькасиму и Амине они знают все о моей жизни.
– Мы видели тебя по телевизору в фильме, вместе с господином инвалидом.
Господин инвалид. Месье Поццо. Он был далеко...
* * *
Я объяснил им, что ищу землю на юге страны, чтобы построить там птицеферму. Это еще не точно, но, может быть, я поселюсь там. Не очень далеко от них. Я коротко описал им свои планы, но в детали вдаваться не стал. Они выслушали меня, ничего не ответили, не высказали свои мнения и вообще ни о чем не спрашивали.
Пока я говорил с ними, в моей голове крутились вопросы. Я не понимал, что же они не спросят: почему именно сейчас. Почему так поздно. И чего ты хочешь от нас. Чего ты ждешь?.
Ничего.
Они сомневались, поэтому и молчали.
* * *
Я смотрел на мебель – очень простую: восточные диванчики с разноцветными подушками, аккуратно выстроенными в ряд. Смотрел на Абделя Мумина и всех его сестер, живущих с папой и мамой и ничем особо не занятых. Смотрел на этого мужчину с сухими и ясными глазами – синими, как Средиземное море, – которые я не унаследовал.
Смотрел на эту европейского вида женщину с черными волосами, выкрашенными хной, на ее живот, из которого я появился тридцать пять лет назад. Я составил опись всех членов этой семьи. Я был самым маленьким, самым толстым, с большими ногами и короткими пальцами. Я – Гизмо из «Гремлинов». Дэнни ДеВито рядом с Арнольдом Шварценеггером.
В Богренеле соседи часто говорили мне, что я похож на отца. Они хотели сделать мне приятное, но были просто не в курсе..
Я подумал, что, отправив меня в Париж, родители дали мне шанс на лучшую жизнь – по сравнению с той, какую я мог бы вести в Алжире, в этом скромном доме в тени корявой мушмулы, в окружении кучи братьев и сестер. В стране, где птиц не выбрасывают из гнезда, чтобы заставить их лететь все выше и выше. В стране, где я никогда не встретил бы такого человека, как Филипп Поццо ди Борго..
* * *
Я смог купить землю в Джельфе и нанял восемь человек, которым так или иначе доверяю. Вместе мы установили несколько электрогенераторов, построили здание и двинулись вперед. Раз в три-четыре недели я обязательно возвращаюсь в Париж повидать Амаль и детей, которые учатся во Франции (у них свои друзья и привычки).
В Джельфе я сплю у себя в офисе. А когда я на несколько дней попадаю в город Алжир, то сплю в комнате Абделя Мумина..
* * *
Всегда найдутся люди, которые меня осудят. И без малейшего колебания вынесут мне приговор. Для них я всегда буду маленьким арабом, который пользуется слабостью парализованного инвалида. Лицемером, невоспитанным типом, не уважающим никого и ничего, тщеславным парнем, который в сорок лет публикует мемуары (как будто мало ему было, что он попал в телевизор).
Но мне абсолютно все равно, что обо мне подумают. Я могу просто посмотреть в зеркало..
Месье Поццо говорит, что я стал спокойнее, потому что нашел свое место в обществе. Еще несколько лет назад он думал, что я могу убить кого-нибудь «по зову крови», как он выражался. При этом он добавлял, что стал бы носить мне в тюрьму апельсины, как любой отец стал бы носить их сыну. Я не думаю о нем как об отце.
Пусть он меня простит, но образ отца в моей небольшой истории остается несколько туманным... Месье Поццо значит для меня не меньше, чем отец, и не больше. Он – это просто он, Месье Поццо Ди Борго, и я теперь пишу его имя с заглавных букв от начала и до конца..
* * *
Он – тот, кто научил меня читать. Не расшифровывать слова, а читать. Тот, кто восполнил пробелы в моем школьном образовании. До того как мы познакомились, я в шутку говорил, что мое образование – это аттестат «–6», имея в виду шесть потерянных лет. Теперь, наверное, у меня аттестат «–1». Он научил меня смирению, и тут ему реально пришлось повозиться. Он – тот, кто открыл мне глаза на мелких и крупных буржуа, на заоблачный мир, некоторые обитатели которого иногда спускаются на землю. Он научил меня думать прежде, чем ответить, и даже прежде, чем начать действовать. Помог сбросить маску. Он тот, кто сказал мне «да, да, Абдель, ты лучший», хотя я в этом сильно сомневался, несмотря на то что говорил то же самое вслух.
Он – тот, кто воспитал меня. Убедил подняться выше. Сделал лучшим. И даже обеспечил всем необходимым, как отец..
* * *
Прошлым летом я отправился с детьми кататься по Сене на речном трамвайчике. Мы сидели среди туристов, сильно изменившихся с тех пор, как я их грабил. Было много китайцев, обвешанных техникой, которая должна стоить бешеных денег на блошиных рынках Монтрея. Полно русских – женщины у них, конечно, красивые, но на мой вкус чересчур костлявые, а мужчины гораздо крепче меня.
Я бы не стал их задирать..
Абдель Малик, как всегда, задавал мне умные вопросы:
– Папа, а это что за здание? Похоже на вокзал.
Я удивился, что отвечаю как по писаному:
– Это бывший вокзал, ты прав. Сейчас это музей. Называется Орсэ. Внутри – картины. Много картин.
Я обнаружил, что стал слишком серьезным. Это на меня не похоже. Нужно что-нибудь добавить.
– Знаешь, Абдель Малик, раньше ведь не было никаких фотоаппаратов, поэтому людям приходилось рисовать...
Через некоторое время сын снова спросил:
– А почему вон тот мост разрезан пополам?
– А... Новый мост! Он разрезан надвое потому, что соединяет остров Ситэ с обоими берегами Парижа.
– А на острове Ситэ есть город? Как Богренель?
– Ну... Нет, там находится Дворец правосудия! Там судят людей и, если они делают глупости, отправляют в тюрьму.
– Как тебя, папа?
Это сказал Салахеддин, мой миниатюрный клон, который очень гордится своим отцом.
* * *
Трамвайчик вез нас дальше. Дети спросили меня, может ли он плавать по морю. Я объяснил им разницу между морем, большой рекой и маленькой речушкой. Ну, что касается истока реки, берущей свое начало в горах, то здесь я был не совсем уверен. Мы проплыли мимо XV округа, я показал им, где жил, когда был таким, как они.
Это не произвело на них никакого впечатления..
– А статуя, вон там, похожая на статую Свободы. Что она там делает? Почему она так подняла руку?
– Ловит сеть для своего мобильника...
Они засмеялись, но не поверили. Я объяснил им, что папа знает не так уж много, потому что в школе плохо слушал учительницу.
– Филипп должен знать! Позвони ему!
– Месье Поццо? Да, уж он-то точно знает...
* * *
У меня два отца, две матери, черный двойник на киноэкране, жена, двое сыновей и дочь. У меня всегда были дружбаны, кореша, приятели, сообщники, подельники. Месье Поццо – просто друг. Первый. И единственный.