I
Когда дверь заскрипела, он напрягся. Полоса света на мгновение осветила темную комнату.
— Москва, а, Москва...
Ответ последовал не сразу.
— Чего тебе?
— Тут... Расстреляли. Их расстреляли.
— Кого?
— Тех, наших. С два десятка человеков. Взяли — расстреляли. Нет их больше.
— Хорошо, — кивнул Москва, — хорошо, что расстреляли. Быстрая смерть — всегда хорошо.
Он нашарил пальцами на столе сигарету, и рядом с ней — спичечный коробок. Сигареты выдавались солдатам куда охотнее сухпайков, и на полях сражений или в недавних окопах без труда можно было найти много табака. Правда, зажигалок Москва не видел уже многие годы — газ берегут.
— А может, и не быстрая вовсе, — продолжал незваный гость, пространным отзвуком где-то в темноте, — Ты подумай... А если в бедро кому попали? Когда уже половина сослуживцев ничком валяется, кто поможет?
Москва закурил и отвернулся к окну (самому чистому во всем доме, без единого развода), за которым, правда, все равно не видно ничего — в ночи-то и без фонарей.
—...Ползти — голова с дуру рухнет от боли, а что ещё делать? Лежишь себе, корчишься от боли, кроешь ту сторону матом — и всё. И что тут быстрого?
Москва кивнул. В нынешнем положении он считал смерть милостью и мнением не поменялся.
— Ты знал кого-нибудь? — спросил Москва.
Тень человека (право, будто бы вовсе не человек, но образ его, легкая галлюцинация на крае сознания) шагнула ближе к столу неуверенным шагом.
— Нет? Не знаю... вряд ли. Всех, кого знал, уже — того, — человек замялся, — ...Сверчок пришёл, хмурый такой, что и не узнаешь его сразу, и сказал: «Всё». Никогда от него такого не слышал. Ну ты подумай! — махнула рукой тень человека (возможно, и сам человек), — «Всё»! Этот оглобля людей только так и раскидывает, хоть с голыми руками его в поле выпускай! А тут: «Всё». Ну мы же знаем, знаем, что это означает! Три раза слышал, как люди так говорили. В первый раз — в медицинской палатке. Самое страшное это там и услышать, а потом лежать и думать, у тебя ли всё, иль у кого другого...
Москва махнул рукой (он почти не смотрел на Рима, на темноволосого и меднокожего, низкого и слишком красивого для того, чтобы говорить такие вещи, или вообще какие-либо вещи), ему было мало интересно количество погибших. Он, в отличие от многих, смирился с тем, что есть, и дрязги военные теперь его мало волнуют — лишь бы дети были сыты и шкура цела.
Война идет долгие годы. Настолько долгие, что дети, родившиеся во время нее, зачастую носят имена разрушенных городов или мест, откуда были родом их предки. Настолько долгие, что простые люди уже не помнят, кто с кем воюет, а дети в первую очередь учатся не читать и писать, а куда лучше ударить и где спрятаться.
Скоро будет день скорби. День, когда люди падали и не поднимались, а города уходили под землю. День, который, казалось, осудило само солнце — настолько тускло оно светило, словно отвернулось от человечества.
— Это то, что мы заслуживаем, да? — понуро спросил Рим, теребя пуговицу на куртке, — Старики говорят, что...
Москва потушил сигарету.
— Мало ли, что говорят старики, — оборвал он, — половина к сорока годам уже полоумны, что их слушать?
Их мир, думает Москва, разительно отличался от нашего.
— Они говорят, — упрямо повторил Рим, — что мы не уважали землю — за то и поплатились.
Москва поднялся с резким скрипом табурета и стуком дерева о пол. Рим трепыхнулся.
— Не мы виноваты. Они.
Мы лишь живем в том, что они построили и получили, думал Москва. По-молодости он остро воспринимал эту несправедливость, сейчас же — ему почти что все равно. Иного он не видел, скучать не по чему.
— Эти люди жалки, — продолжал он все же, потому что, хоть и все равно, но — почти что, — только и могут вспоминать о том, как было раньше, о мире, о вкусной еде в избытке, о кинотеатрах, в которые ходили в начале недели по скидкам...
Рим шмыгнул носом.
— Что бы эти скидки ни значали...
— Скидки — это когда тебе надо избавиться от товара и ты продаешь его по заниженной цене, — Москва простоял так недолго и вновь отвернулся к окну, скрестив руки на груди, — сейчас такого понятия нет.
Голос его был спокойным и назидательным — будто бы само его существо произошло в этом мире для того, чтобы ведать поучительные вещи.
— Это ведь здорово, — выдохнул юноша, — что у тебя столько всего, что ты в этом перестаешь нуждаться...
Комната была тихой: ни единого шума и ни единого движения, окромя этих двоих, самих избегающих лишнего в своем поведении.
— Поговорка раньше такая была, слышал?.. «Все дороги ведут в Рим».
Рим отрицательно покачал головой.
— Не-а, — протянул юноша, — в первый раз слыш-ку. И как это понимать?
— Существует... один итог при разных решениях задачи.
Рим закусил губу.
— И чего? И к чему ты это?
— Это все, — он провел рукой в воздухе, — так или иначе было бы. Не с нами, может, но было бы. Потому что эти твои старики по-другому бы не смогли. И знаешь, почему? Потому что не может быть виноват кто-то один. За этими стариками были еще одни, и за ними — еще, и так далее — и все они виноваты, но в чем-то своем. И это «свое» копится и копится из поколения в поколение, пока копиться уже становится нечему.
— Вот оно как, — Рим неосознанно глянул в сторону выключателя, — а ты в честь кого назван?
— В честь того места, с которого все началось, — Москва фыркнул, — как ты можешь этого не знать?
— Да я... — Рим почесал затылок, — я же даже читать не умею. Всю жизнь работал на табачной плантации, родителей не было. Рассказывать некому было.
Москва выдохнул.
— В невежестве есть плюс: тебе многое еще предстоит узнать.
Москва подошел к Риму с гулким попеременным стуком, положил руки ему на плечи и проговорил с выразительной интонацией и тихим, хриплым голосом:
«Покуда Колизей неколебим,
Великий Рим стоит неколебимо,
Но рухни Колизей — и рухнет Рим,
И рухнет мир, когда не станет Рима»
Прострекотал сигнал — пора к отбою, чтоб завтра, ровно как и сегодня, и вчера, закусывая тараканами и кузнечиками, пытаться не умереть; чтобы обыскать нищих солдат (призванных сражаться или насильно или в обмен на еду теми, кого они не знали), которые будто бы с их стороны и собрать то, что собрать не успели, и оставить тела тем, кому они больше нужны.
— Я есть, — сказал Рим, — а мир, как говорят старики, уже давным-давно рухнул.
Дверь вновь открылась, впуская коридорный шум и топот, оголяя внешность двух затерявшихся людей: одного — меднокожего, красивого, однако — без ушей, и другого — возраста солидного (аж двадцати трех лет), горбатого, шестипалого по обе руки и одноногого — с деревом заместо правой лапы.
Москва, сощурившись и усмехнувшись слегонца, продолжил:
«...Столетья мчатся мимо,
Но существуют Рим и Колизей
И Мир — притон воров, клоака жизни сей»*
* "Паломничество Чайльд-Гарольда", Байрон