День 1
День первый в поместье господина Милера
Я прибыл в этот величественный особняк, ведомый обещанием щедрого вознаграждения за один-единственный портрет, который мне предстояло написать. Господин Милер желал, чтобы я изобразил его сестру, и сумма, назначенная за мою работу, казалась столь значительной, что невольно зарождались сомнения. Однако договор был заключён, и теперь мне предстояло приступить к делу.
Слова Мишель, сказанные накануне, невольно всплывали в памяти. Она упомянула, что далеко не каждый художник, приглашённый сюда, задерживался надолго. Это заявление казалось мне преувеличением, ведь я знал её характер и склонность к загадочности. Тем не менее, мысли об этом не покидали меня, пока я облачался в свой утренний наряд.
Закончив одеваться, я обратил внимание на листы бумаги, заботливо сложенные на моём столе. Взяв один из них, я принялся за наброски. Перед моим мысленным взором стоял образ Мишель – фигуры стройной, строгой, но исполненной той детской невинности, что создаёт столь противоречивый контраст. Взгляд её, хитрый и проницательный, напоминал лисьи глаза, и вообще вся она походила на лисицу: грациозную, уверенную, изящную, но исполненную скрытого озорства. Я тщательно переносил эти черты на бумагу, стремясь уловить каждую деталь, но вскоре был отвлечён.
В дверь раздался лёгкий стук, и спустя мгновение она приоткрылась. На пороге стояла пожилая женщина, вероятно, одна из слуг.
— Господин Александр, доброе утро, — произнесла она ровным, учтивым голосом. — Господин Милер ожидает вас к завтраку.
— Хорошо, я сейчас спущусь, — ответил я, откладывая карандаш.
Собравшись с мыслями, я покинул комнату и направился в столовую.
Завтрак в поместье Милера
Столовая особняка поражала своей изысканностью: стены, украшенные тяжёлыми бархатными портьерами, массивный дубовый стол, уставленный дорогим фарфором, и тонкий аромат свежеиспечённого хлеба, наполняющий воздух. Господин Милер уже занимал своё место во главе стола, держа в руках утреннюю газету. Увидев меня, он отложил её и приветственно кивнул.
— Доброе утро, господин Александр, — его голос был глубок и исполнен достоинства. — Надеюсь, вы хорошо спали?
— Благодарю вас, господин Милер. Сон мой был крепким, хотя стены этого дома хранят в себе немало загадок.
— Это верно, — с лёгкой улыбкой заметил он, отпивая глоток кофе. — Однако вам не о чем тревожиться. Надеюсь, вы чувствуете себя достаточно бодрым, чтобы приступить к работе уже сегодня?
— Разумеется, — ответил я.
— Отлично. После завтрака вы можете встретиться с моей сестрой, чтобы приступить к её портрету.
Разговор был прерван лёгким шорохом – в комнату вошла Мишель. Она двигалась с привычной грацией, её белоснежное платье мягко скользило по полу. Усевшись за стол, она с лёгкой надменностью обратилась к слуге:
— Принеси мне яблоко.
Слуга поклонился и вскоре вернулся, держа на серебряном подносе алое яблоко. Однако, стоило Мишель взглянуть на него, как её лицо изменилось – брови изогнулись в раздражении, а губы сжались в тонкую линию.
— Ты принёс его неочищенным? — её голос был холоден.
— Простите, мадемуазель, — слуга замешкался, но не получил возможности исправить ошибку.
— Ты ведь знаешь, что я не ем яблоки с кожурой, — её тон сделался капризным, а глаза вспыхнули досадой.
Она отвела взгляд и отвернулась, скрестив руки на груди, будто всем своим видом давая понять, что крайне обижена таким небрежным отношением к её привычкам. Слуга, виновато кланяясь, поспешил забрать злополучное яблоко, а я лишь мельком взглянул на господина Милера. Его лицо оставалось невозмутимым, словно подобные сцены были в этом доме привычным явлением.
Завтрак продолжился в молчании, нарушаемом лишь звоном серебряных приборов о фарфоровые тарелки.
Завершив трапезу, я поспешил в свои покои, дабы собрать всё необходимое для работы: холст, кисти, палитру и краски. Тем временем мадемуазель Мишель удалилась в свои покои, где ожидала моего появления.
Когда я вошёл в её комнату, меня охватило странное ощущение. Обстановка здесь разительно отличалась от прочих залов особняка. Повсюду царил полумрак, воздух казался тяжёлым, а стены, увешанные тёмными гобеленами, будто впитывали в себя редкие лучи света, проникающие сквозь занавешенные окна.
Мишель восседала в высоком кресле, словно королева в своих покоях. Пурпурная шаль небрежно лежала на её плечах, контрастируя с небесно-голубым платьем, что мягкими складками ниспадало к полу. На её груди алым огнём сиял цветок, будто единственный источник цвета в этом мрачном уголке. Я пристально вглядывался в неё, стремясь запечатлеть образ, но не мог.
Комната была слишком тёмной.
Сумрак размывал очертания, оставляя лишь смутные силуэты. Тени ложились на лицо моей музы, скрывая его выражение, и это обстоятельство не давало мне возможности ощутить вдохновение, столь необходимое художнику. Как можно передать красоту, если она ускользает во тьме?
— Ну что же ты? — раздался голос мадемуазель Мишель, её тон был требовательным, почти повелительным. — Хватит разглядывать меня, рисуй!
Я колебался.
— Простите, госпожа, но комната слишком темна, — осторожно заметил я. — Я не могу работать в таких условиях. Позволите ли вы мне лишь слегка приоткрыть окно, дабы свет проник внутрь?
Я надеялся, что она поймёт. Ведь искусство требует света. Я желал узреть её истинное лицо, а не его призрачные очертания.
Но ответ её был резок, почти гневен:
— Нет! — её глаза вспыхнули в полумраке, а тон стал непреклонным. — Либо ты пишешь так, как есть, либо уходи!
Я невольно задержал дыхание, вглядываясь в её силуэт. Почему? Почему она так упорно стремится укрыться во тьме?
Я не понимал её.
И в этом непонимании крылась ещё большая загадка, ещё более глубокая тайна, чем я мог предположить.
Долго раздумывая, я покинул покои мадемуазель Мишель. Работать в столь тяжёлых условиях, погружённых в кромешный мрак, казалось невозможным. Весь день я провёл в размышлениях, не находя покоя. Что заставляет её столь упорно избегать света? Какова причина этого странного желания оставаться в тени?
Наступил вечер. Томимый беспокойством и внутренним смятением, я решил выйти из своих покоев и пройтись по длинным коридорам особняка. Тишина, окутавшая дом, была почти осязаема, и лишь редкие скрипы деревянного пола нарушали её.
Вскоре, проходя мимо покоев мадемуазель Мишель, я заметил, что дверь в её комнату приоткрыта. Узкая полоска золотистого света падала на пол коридора, мягко растекаясь по тёмным доскам. Это означало лишь одно — в её покоях теперь был свет. В отличие от утренних сумерек, комната теперь, должно быть, залита отблесками заходящего солнца.
Любопытство пересилило учтивость. Я заглянул внутрь.
Мишель стояла у окна, опираясь локтями о подоконник. Она смотрела вдаль, на багряное солнце, скользящее за горизонт. Лучи нежно касались её лица, играли в кудрявых локонах, что беспечно спадали на её плечи, обрамляя их золотистым сиянием.
И в этот миг я увидел её настоящей.
Строгость исчезла, горделивое выражение, с которым она обычно взирала на окружающих, растворилось. В её чертах не было и следа той надменности, что порой угадывалась в её взгляде. Она казалась умиротворённой, почти трогательной в своей естественности. Мне даже почудилось, что на её губах играет лёгкая, едва уловимая улыбка.
Вот оно… Истинная красота мадемуазель Мишель.
Сердце моё забилось чаще, а в груди разлилось чувство необъяснимого восторга. Это было то, что я искал. Не надменный силуэт в полумраке, не искусственно созданный образ леди, прячущейся за тенью, а живая, настоящая Мишель, освещённая последними лучами уходящего дня.
Охваченный вдохновением, я бросился прочь, спеша к себе. Едва оказавшись в своих покоях, я схватил карандаш и бумагу, с небывалым рвением приступив к наброскам. Я едва успевал за собственными мыслями, столь стремительно они рождались в моём воображении. Каждый штрих, каждая линия стремились запечатлеть то мгновение, тот свет, ту непередаваемую красоту, что явилась мне в сумерках.
Я работал, не зная усталости, не замечая, как время скользит мимо.
Но вскоре силы оставили меня. Веки налились тяжестью, кисть в руке ослабела, а разум начал погружаться в сладостную истому. Я попытался продолжить, но бесполезно — бессонная ночь и переживания истощили мой организм. Глаза сами собой закрылись, и, не успев осознать этого, я провалился в сон.