Горячий Чай и Праотцы
Горячий чай обжигал язык и нëбу, Арина Радионовна, великая женщина, воспетая и не раз Сашей в стихах, принесла печенье в кабинет, конфеты, испеченные пирожки, в общем, какой только еды здесь не было. Да что уж там, старушка отопила дом, думая что я останусь, но, я бы с радостью, да вот дела не ждут, а времени оставалось мало. Старушка все для нас сделала, признаться честно, я уж подумал что она родная бабка мне, но это случилось лишь на миг, лишь на мгновение.
Саша был счастлив меня увидеть, я был счастлив потому что он счастлив, это было главное. За пять лет мы столько вестей о нем слышали, мы уж решили, что все, пропал наш Француз, остается в Одессе! Но из ссылки в ссылку его кидают, и теперь он оказался тут, в Михайловском. Саша сказал что это из-за ревнивого мужа одной прекрасной дамы, а я и сомневаться не мог. Была у него черта хамить тем-у кого судьба его жизни на руках, ну или черта спать с их женами, но одно другому не мешает.
Саша зачитывал мне стихи и прозы, а я сидел и восхищался. Этого голоса мне не хватало, словно половина меня снова ожила, и испытывает новые краски этого мира.
—Вань, я хочу с тобой, в тайное общество, — Тут то я и оторопел. Многие наши лицейские товарищи так или иначе были вовлечены в наши тайные союзы, кроме Саши. Саша был другим случаем, он писал о том о чем мы хотели кричать, и он был нам нужен, но, нет, мы не могли так рисковать, было уже слишком поздно, доверится в такое время. Все, чем мог бы помочь Пушкин-были его стихи, и все тщательно скрывали эти произведения искусства, цензура не прошла, но по другому мы и не могли. Так что мой ответ был ровным, нет! Мы и так, Пушкин мой, рискуем, не дай бог мы тебя из ссылки сразу к приговору лишения головы подталкивать, ты уж прости.
Я покачал головой.
—Хорошо, мой милый Ваня, дело твое-не доверять мне, я, может и не стою этого доверия, по причине глупостей — Саша был прав, ему не было доверия никому из нас. Я удрученно вздохнул.
—Саша... — я обнял его, поцеловав в щеку. Больше слов нам не надо было. Я был ему благодарен.
Время заходило за полночь. Долго мы сидели, обсуждая всех кого только могли вспомнить, выпивая и шутя. Я старался запомнить каждое мгновение этого вечера, каждый миг проведенный в этом доме. Последний раз чокнулись стаканами, я посмотрел другу в родные глаза, крепко обнял, словно в последний раз, не хотя отпуская. Ямщик уже запряг лошади, так что я бегом выбежал из дома, усевшись в сани. Оглянулся, и увидел его, со свечой и махающим мне рукой, с самой счастливой улыбкой на лице. Я тоже улыбнулся, но Саша этого не увидел. Я возвращаюсь в Петербург.
Бегом! Скорее! Быстрее!
Лошадь мчались по траве, огибая препятствия. Быстрее в Петербург! Пушкин слышал-Казнь! Кто-то уйдет-друг! Близкий! Саша должен был это предотвратить, мчавшись быстрее ветра, он должен успеть! Дорога длинная и долгая, и, зараза, с каждым скачком она словно становилась еще дольше, но в конце концов он наконец-то завидел город вдалеке.
Быстрее! Скорее! Успеть!
Он задыхался, но ни разу не остановился, все в Питере спохватились, "Пушкин! Лично Пушкин приехал после 5 лет ссылки! Известные поэт!", весь красный и вспотевший, мчался по Столице к дворцу. Ноги тяжелое тело нести уже не могли, но Александр все бросить не мог. Пущин, его Пущин, дорогой друг! Там! Он знает что он там!
Не успеешь! Убьет!
При воротах стояла гвардия его Величества.
—Пустите! Я к его Величеству, я Александр Пушкин! Там друг мой! Мне надо увидеться с декабристами! —взревел Пушкин, намереваясь драться, пока те его схватили, но сдаваться не намеревался. Он брыкался, вертелся, только чтобы услышать как внутри, на площади, судья зачитывает приговор.
Не успел! Убьет! Убьет его!
—Разойдитесь! Дайте посмотреть!
Он прильнул к воротам, раскрыв глаза. Гвардейцы, гвардейцы, гвардейцы, виселица, а в виселице знакомые лица. Он знает их! Знает! Пустите!
—СТОЙТЕ! —Что есть мочи кричал Пушкин, но ни один не откликнулся.
Не успел! Не догнал! Опоздал! Убьет!
Пущин, его Пущин, в петле! Он не видел, но он чувствовал друга, тот так и кричал "Беги, Саша! Беги! Они и тебя убьют! ", но Александр стоял ровно, он кричал и бился, он должен был остановить казнь! Несправедливо! Пустите!
Казнь! Казнь! Казнь!
Хватка на воротах усиливалась, и битва Пушкина превратились в отчаянные рыдания. Оглашали приговор, Пушкин посмотрел на судью. Раньше судьей был Пущин, он должен был казнить их всех! Поганцы, выродки! Всех до единого! И Царя, и этого бесчестного судью!
Приговорены к лишению головы!
Зазвучал треск досок. Пушкин из-за всех сил выкрикивал имя, звал, надеясь что это поможет, пока гвардейцы оттаскивали его. Он знал, что из-за своей борьбы, скорее всего тоже окажется в петле, но ему было плевать. Он знал, что уже ничем не поможет. Набрав воздуха в легкие, он застыл.
13 июля 1826 года казнили 6 декабристов.