ДРУГ, КОТОРОМУ МОЖНО ВСЁ

Соленый ветер хлестал моё лицо, когда я шла по пустынному пляжу на рассвете. Семь дней прошло с того сообщения. Семь дней, когда я ловила себя на том, что ждет– не его слов, а... разрешения самой себе. Разрешения решить: вернуться в ад или найти новую дорогу. Море за месяц не дало ответов, но научило дышать глубже. Ярость притупилась, оставив после себя усталую ясность: я не простила. Не забыла. Но и не ненавидела. Он стал... фактом моей истории. Тяжелым, болезненным, но не определяющим всю мою жизнь.
Я подняла глаза от следа чайки на песке – и замерла.
На краю пирса, спиной к морю, стоял он.

Пэйтон.

Но не тот Пэйтон – надменный айсберг или даже раздавленный призрак из моих последних воспоминаний. Он стоял, втянув голову в плечи, в простой черной ветровке, которая висела на нем мешком. Лицо осунулось, под глазами – фиолетовые тени, щетина серебрилась на резко очерченных скулах. Он смотрел на меня не с привычной яростью или требованием. Смотрел с таким немым, животным страхом и надеждой, что у меня перехватило дыхание. Он нарушил мой запрет. Приехал. Встал на моём пути. Как год назад в том клубе. Но теперь все было иначе.

Нет, я не побежала. Не закричала. Я медленно, сохраняя дистанцию в десяток шагов, подошла к подножию пирса. Море ревело за его спиной, ветер трепал его слишком длинные волосы.

- Ты не должен был приезжать, – мой голос перекрыл шум прибоя, ровный и холодный, как морская гладь вдали. – Месяц не закончился.

Пэй- Знаю, – его голос был хриплым, сорванным. Он не пытался приблизиться. Руки глубоко в карманах, но я видела, как они сжаты в кулаки. – Я... не выдержал. Не смог. Эти семь дней... после твоего сообщения... они были хуже, чем месяц до. Потому что я знал – ты жива. Ты дышишь. Ты помнишь. И я... я сходил с ума от незнания. От страха, что это Дышу– последнее, что ты скажешь. Что ты не вернешься. Никогда.

Он сделал шаг вперед, но не по направлению ко мне, а вдоль кромки воды, словно не в силах стоять на месте. Его профиль на фоне бескрайней воды казался хрупким и бесконечно уставшим.

Пэй-Я не оправдываюсь. Не прошу. Я приехал... потому что должен был увидеть. Должен был сказать это лично. Глядя тебе в глаза. – Он остановился, повернулся ко мне. Его глаза, такие же серые и бурные, как море за спиной, горели. – Я был тварью. Циником. Эгоистом. Я предал тебя самым подлым способом. Я разрушил единственное, что в этой жизни имело для меня хоть какой-то смысл. Тебя. Нас. И я буду ненавидеть себя за это до конца дней. Это не слова, Холл. Это факт. Как то, что море соленое.

Он вытащил руку из кармана, сжал переносицу, пытаясь взять себя в руки. Его пальцы дрожали.

Пэй- Я порвал с Лизой. Окончательно. Без шансов. Я сказал банде... – он горько усмехнулся, – ...сказал, что я мудак. Что разрушил что-то важное. Что ты уехала из-за меня. Они... не прогнали. Дилан хотел врезать. Брайс смотрел, как будто я уже мертвец. Чейз просто молчал. Но... они все еще там. Ждут. Тебя. – Он посмотрел на меня прямо. – Я не прошу прощения. Я знаю – его не заслужил. Я прошу... дай мне шанс доказать. День за днем. Слово за словом. Поступок за поступком. Что я могу быть другим. Не ради контроля. Не ради собственности. Ради тебя. Просто ради того, чтобы быть рядом. Даже если это будет только как... как тень. Как напоминание о том, каким я не должен быть. Я приму все. Любые правила. Любые границы. Только... не вычеркивай меня из своей жизни окончательно.

Тишина повисла между нами, наполненная только ревом моря и криком чаек. Я смотрела на него. На этого сломленного, изможденного человека, который когда-то был моей войной и моим адом. В его словах не было прежней манипуляции. Была голая, неприкрытая правда. И невыносимая боль. И... смирение. Качество, которого в нем не было никогда.

Я не чувствовала прилива нежности. Не чувствовала желания броситься в его объятия или простить. Но ледяная стена внутри дала трещину. Сквозь нее пробилось что-то другое. Жалость? Нет. Понимание. Понимание, что они оба – жертвы своего же пожара. И что его боль – не подделка.

Я повернулась и пошла вдоль воды. Не прочь от него. Просто... дальше. Он не двинулся с места, смотря мне вслед с выражением обреченного ожидания на лице. Я прошла метров двадцать, остановилась, глядя на волны, разбивающиеся о камни. Потом медленно повернулась.

- Ты голоден? – спросила я просто.

Он замер, не веря своим ушам. Потом кивнул, резко, как марионетка.

Пэй- Я... да. Не помню, когда ел.

- В поселке есть кафе. У них съедобные бутерброды. – я махнула головой в сторону домиков. – Идем. Но только бутерброды. Никаких разговоров. Пока.

Он кивнул снова, не в силах вымолвить ни слова. Шагнул вперед, но не рядом со мной, а чуть позади, соблюдая дистанцию. Его шаги по мокрому песку были неуверенными, как у ребенка.

В крошечном кафе с липкими столиками и запахом жареной рыбы мы молча ели бутерброды. Я чувствовала его взгляд на себе – не тяжелый, не требующий. Просто... фиксирующий. Как будто он боялся, что я испарюсь. Я пила чай, смотрела в окно на море. Тишина между нами была напряженной, но не враждебной. Она была... новой.

Когда я допила чай, он осторожно спросил:

Пэй- Ты... вернешься? Когда месяц закончится?

Я отодвинула пустую чашку. Взглянула на него. В его глазах была та же мольба, что и в саду, но без истерики. Просто вопрос.

- Я не знаю, – ответила я честно. – Я знаю, что не вернусь в тот ад. В ту ложь. В ту войну. – я увидела, как он сглотнул, как тень пробежала по его лицу. – Но... я, наверное, вернусь в город. К учебе. К Брайсу. К банде. – я сделала паузу, выбирая слова. – А что будет с нами... с тобой и мной... я не знаю. Слишком много сломано. Мы слишком заигрались. Слишком мало времени прошло. – я посмотрела ему прямо в глаза. – Ты просил шанс доказать? Вот он. Но не здесь. Не сейчас. А там. В реальности. День за днем. Без обещаний. Без гарантий. Только твои поступки. Твое уважение к моим границам. К моему пространству. К моей боли. Докажешь, что ты не тот мудак, что изменил в клубе? Что не тот циник, что прятался за Лизой? Тогда... тогда посмотрим. Но это путь в год. Может, в два. Может, никогда не закончится. Готов?

Он смотрел на меня, и в его глазах не было триумфа. Не было даже надежды. Было понимание. Принятие условий капитуляции. И крошечная искра решимости.

Пэй- Готов, – прошептал он. – На все. На сколько угодно. Я начну сегодня. Сейчас. – Он встал. – Я уеду. Следующим поездом. Не буду звонить. Не буду писать. Буду ждать. Твоего решения. Твоего возвращения. Или... твоего окончательного отказа. Я заслужил и то, и другое. Спасибо... за бутерброд. И за... этот час.

Он не пытался прикоснуться. Не пытался сказать что-то еще. Просто кивнул, развернулся и вышел из кафе. Я видела в окно, как его высокая, чуть сгорбленная фигура медленно движется по пустынной утренней улице к вокзалу. Один. Как тогда, когда я уезжала.

Я допила остывший чай. Горечь на языке смешалась с соленым привкусом моря из открытой форточки. Мне не было легче. Не было радости. Но было... тихо. И в этой тишине, впервые за долгие месяцы, не было войны. Было перемирие. Хрупкое. Ненадежное. Но подписанное не на условиях лжи и страсти, а на условиях усталой, горькой правды и крошечного шанса на что-то иное. Что-то, что еще предстояло построить. Или не построить никогда. Но это был уже мой выбор. И мой путь. Впереди был поезд назад. К жизни. К последствиям. К Пэйтону, который теперь должен был доказать, что его "готов" – не просто слово отчаяния, а начало долгого, трудного пути искупления. И я должна была решить, готова ли я смотреть, как он идет по этому пути. Даже издалека. Даже без гарантий. Море позади гудело одобрительно. Оно знало: самые сильные бури рождают самый чистый горизонт.