научи любить

Спустя месяц, выматывающе долгий месяц тоски и разъедающих сомнений, Мери, наконец, вернулась в их общую квартиру. За окном опускался на город привычный, ничем не примечательный вечер марта. Небо, выцветшее до мышиного серого, давило своей тяжестью. Приглушенные огни фонарей, словно сонные глаза, слабо освещали мокрый асфальт. Шум проезжающих машин, проникавший сквозь тонкие стекла, казался похоронным маршем. Адам, сославшись на срочные "дела", снова уехал, оставив Мери одну в этой гнетущей тишине, пахнущей пылью и застарелой обидой. Холод, не только весенний, но и эмоциональный, прокрался в самую душу Мери, замораживая надежду.

Часы тянулись мучительно медленно, каждый тик отдавался болезненным эхом в пустом пространстве квартиры. С каждой минутой тревога в сердце девушки росла, превращаясь в липкий, парализующий страх. Она бесцельно бродила по комнатам, прикасаясь к холодным поверхностям мебели, словно пытаясь найти хоть какой-то отклик. То и дело она поглядывала на телефон, лежащий мертвым грузом на журнальном столике. Он молчал, предательски молчал. Она не могла найти себе места, словно загнанный зверь в клетке, метаясь между окном и диваном, ощущая себя пленницей собственных мыслей. Внезапно, словно спасительная соломинка, брошенная утопающему, в голове всплыла мысль: геолокация! Они недавно обменялись координатами с Адамом "на всякий случай". Достав телефон дрожащими пальцами, Мери судорожно открыла приложение и, с замиранием сердца, увидела его местоположение. Адрес оказался ей совершенно незнаком, вызывая удушающую волну паники.

Она легко узнала адрес где находиться Адам, этот короткий набор цифр и букв словно выжегся у нее в памяти. Вызвав такси, она, как механическая кукла, оделась и вышла из квартиры, оставив за собой тяжелый шлейф отчаяния.

Пока старенький "Фольксваген" мчал ее сквозь вечерний город, залитый неоновым светом и холодным дождем, Мери не могла отделаться от ощущения надвигающейся беды. Сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, ладони вспотели и скользили по ткани плаща. Какое-то предчувствие, холодное и властное, сковало ее изнутри, сдавливая горло и лишая возможности дышать полной грудью. Ей хотелось остановить машину, убежать, спрятаться в темном углу, притвориться, что всего этого не существует, но что-то неумолимо влекло ее вперед, словно магнит, не давая ей шанса на спасение.

Водитель остановил машину у подножия огромной, безликой многоэтажки, уходящей ввысь своими темными окнами, похожими на пустые глазницы. Казалось, что дом равнодушно взирал на нее, зная ту боль, которую ей предстоит испытать. Поблагодарив водителя дрожащим голосом, едва слышным даже для нее самой, Мери вышла из машины, ощущая, как холодный ветер пронизывает ее до костей. Ее каблуки громко стучали по мокрому асфальту, отскакивая от стен здания, создавая тревожный ритм, словно барабанная дробь, возвещающая о надвигающейся катастрофе. Она нерешительно подошла к подъезду, глубоко вдохнула холодный, сырой воздух, пропитанный запахом выхлопных газов и опавшей листвы, и, чуть замявшись, вошла в здание, ощущая, как на нее обрушивается новая волна тревоги.

На входе ее встретил консьерж – пожилой мужчина с усталыми, потухшими глазами и неизменной газетой в руках. В полумраке холла, пахнущего хлоркой и дешевым кофе, он казался частью этого унылого пейзажа.

– Вы к кому? – хмуро спросил он, не поднимая взгляда от своих новостей.

– Адам… в какую квартиру он пошел? – отстраненно спросила Мери, осматривая скупо обставленное помещение с пластиковыми цветами, уныло торчащими в горшках, и тусклым светом, льющимся из дешевого светильника. Ее взгляд метался по стенам, словно ища хоть какую-то подсказку, надеясь найти опровержение своим опасениям.

– А вы кем ему приходитесь? – Консьерж наконец поднял глаза, внимательно изучая ее лицо, пытаясь прочитать в нем историю, которая, как он знал, была далека от счастливой.

– Невеста, – без раздумий ответила Мери, стараясь говорить уверенно, но ее голос предательски дрогнул,выдавая ее страх и неуверенность. Она уловила мимолетный, полный сочувствия взгляд консьержа, отчего ее сердце сжалось еще сильнее, словно предчувствуя неминуемую боль.

– Третий этаж, сто тридцать четвертая квартира, – тихо произнес он, отводя взгляд и снова погружаясь в свои газетные дебри, словно желая отгородиться от той трагедии, которая вот-вот должна была разыграться.

Мери сорвалась с места и, словно преследуемая невидимым врагом, подбежала к лифту. Холодный металл кабины коснулся ее пальцев, вызывая неприятную дрожь. Дрожащей рукой она нажала на кнопку третьего этажа. Зеркальные стены лифта отражали ее бледное, испуганное лицо, искаженное тревогой и надвигающимся отчаянием. Чувство страха не покидало её разум, оно с каждой секундой становилось все сильнее, словно ядовитый туман, заполняющий ее сознание, лишая рассудка и отравляя каждую мысль.

Подойдя к сто тридцать четвертой квартире, она замялась, словно перед дверью в ад. Ее рука дрожала, когда она протянула ее к дверной ручке, словно касаясь раскаленного железа. Она чуть постояла у двери, словно собираясь с духом, в последний раз надеясь на чудо, и все же осмелилась и дёрнула за ручку… открыто. Замок не был заперт, словно приглашая ее войти и убедиться в том, чего она так боялась.

Пройдя внутрь, в полумрак чужой квартиры, пахнущей дешевым парфюмом и табачным дымом, она услышала приглушенные звуки из гостиной – голоса. Голос Адама… и женский голос, показавшийся ей до боли знакомым, словно эхо из прошлого, которое она тщетно пыталась забыть. Голос Маргарет..

Спрятавшись за угол, в тени узкого коридора, Мери увидела их.

Адам стоял посреди комнаты без футболки, обнажая свою мускулистую грудь, покрытую легкой испариной. Его обычно мягкий взгляд был сейчас стальным, строгим, устремленным на Маргарет, с примесью вины и смущения. Та стояла к ней спиной, но Мери узнала ее сразу. Маргарет.. Словно в замедленной съемке, под мерный стук собственного сердца, Мери увидела, как Маргарет положила свои руки на грудь Адама и… поцеловала его, вкладывая в этот поцелуй всю свою страсть и жажду.

Сглотнув ком в горле, почувствовав, как по щекам покатились первые слезы, Мери вышла из своего укрытия и вошла в гостиную, словно тень, пришедшая из кошмара.

Адам, словно ужаленный, оттолкнул Маргарет и судорожно потер свои губы ладонью, пытаясь стереть с них чужой вкус, чужую ложь.

Мери медленно похлопала в ладоши, привлекая их внимание. Звук ее хлопков прозвучал неестественно громко в этой гнетущей тишине, словно выстрел, разнесший вдребезги все ее мечты.

– Браво! – горько сказала Мери, сдерживая рыдания, которые рвались из ее груди, и, не в силах больше оставаться ни секунды в этом логове предательства, ринулась к двери, ощущая, как земля уходит у нее из-под ног. Ее глаза были полны слез, которые она яростно пыталась сдержать, чтобы не дать им увидеть ее слабость.

Маргарет стояла в центре комнаты с самодовольной, хищной ухмылкой на лице, словно победительница в грязной игре. Адам, словно очнувшись от летаргического сна, рванул за ней, охваченный паникой и страхом потерять ее навсегда.

У лифта ему удалось схватить ее за руку и остановить, но в ее глазах он увидел лишь пустоту и разочарование, понимая, что возможно, он уже потерял ее навсегда.

---

– Все не так, как ты подумала, дай мне объяснить! – отчаянно воскликнул Адам, судорожно сжимая ее руку. Пальцы впились в ее кожу, оставляя на запястье багровый полумесяц. В его глазах, расширенных от паники, плескалась мольба. Он метался взглядом по ее лицу, ища хоть малейший проблеск надежды, хоть крошечный намек на прощение, но находил лишь обжигающий холод.

Мери молчала. Ее взгляд, словно выкованный из льда, был полон презрения и разочарования, граничащих с отвращением. Казалось, она смотрела не на любимого человека, с которым делила радости и горести, а на какое-то мерзкое насекомое, случайно заползшее в ее идеальный мир и оставившее после себя липкий след. Все тепло, искрившееся в ее глазах при взгляде на него, угасло, оставив лишь пустоту, бездонную и пугающую.

– Мы расстаемся, Адам. Я переезжаю в свою квартиру, – отчеканила она каждое слово, словно вынося смертный приговор, не только ему, но и их общему прошлому, их мечтам о будущем, их совместным воспоминаниям, превратившимся теперь в ядовитый пепел. Ее голос, обычно мягкий и мелодичный, сейчас был холоден и тверд, как лед, режущий слух и проникающий в самое сердце, словно лезвие, медленно и мучительно рассекающее его душу.

Мери вырвала свою руку из его хватки. Ее пальцы, еще мгновение назад сплетенные с его, теперь отдернулись, словно от прикосновения к чему-то грязному. На его коже, там, где ее рука сжимала запястье, остался красный след, пульсирующий болью напоминанием о сокрушительном поражении. Не оглядываясь, она шагнула к двери и вылетела на улицу, словно убегая от чумы, от заразы, поселившейся в его душе и перекинувшейся на их отношения. Холодный, промозглый воздух декабрьского вечера обжег ее лицо, но она не чувствовала его. Внутри нее бушевала буря, сметающая все на своем пути, заглушающая все внешние раздражители. Каждый нерв был натянут, как струна, готовый вот-вот лопнуть от переполнявших ее эмоций.

Адам стоял в шоке посреди их уютной гостиной, словно громом пораженный. Свет от прикроватной лампы, мягко освещавший комнату, теперь казался безжалостно ярким, обнажая убогость ситуации. Он нервно потирал лоб рукой, пытаясь стереть из памяти произошедшее, как стирают с доски мелом написанную ошибку. Но эта ошибка, увы, была высечена на его сердце навсегда. Его взгляд, растерянный и испуганный, был похож на взгляд ребенка, потерявшегося в толпе, отчаянно ищущего знакомое лицо.

В этот момент из спальни, словно дьявол из табакерки, появилась Маргарет, облаченная лишь в его белую хлопковую рубашку, небрежно накинутую на обнаженное тело. Ткань едва прикрывала ее бедра, дразня и провоцируя, играя с ним в опасную игру. От нее исходил терпкий запах духов, смешанный с едким ароматом секса и лжи, пропитавшим теперь каждый уголок комнаты, каждый вдох.

– Зачем ты это сделала? – прошипел Адам, поворачиваясь к ней. В его голосе слышалось отчаяние, смешанное с едва сдерживаемым гневом, готовым в любую секунду вырваться наружу и обрушиться на Маргарет. Ему хотелось крушить все вокруг, кричать и рвать на себе волосы от бессилия и осознания своей глупости.

– А что плохого? Я же не знала, что она явится, – невинно пожала плечами Маргарет, словно речь шла о разбитой чашке, а не о разрушенной жизни, не о сердце, разорванном на части. В ее глазах читалась лишь холодная расчетливость, удовлетворение от одержанной победы и презрение к нему, слабому и безвольному.

– Я люблю только ее, смирись, – зло сказал Адам, отворачиваясь от нее и глядя в окно на удаляющуюся фигуру Мери. Она, казалось, растворялась в темноте, унося с собой его надежду на счастье.

Маргарет недовольно скривилась, схватила с дивана его футболку, швырнула ее на пол и, презрительно фыркнув, ушла в свою квартиру, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в оконных рамах. В ее душе кипела злоба и жажда мести. Ему еще предстоит узнать, какую цену придется заплатить за ее задетое самолюбие.

Адам, чувствуя себя опустошенным и разбитым, вышел на улицу, вдыхая морозный воздух. Он сел в свою машину, устало отбросился на спинку сиденья и закрыл глаза, пытаясь хоть на мгновение укрыться от навалившейся на него беды. Он попытался собраться с мыслями, но в голове царил хаос. Воспоминания, словно осколки разбитого зеркала, резали его сознание, причиняя невыносимую боль.

Вдруг раздался звонок телефона, разрывая тишину салона. Он нехотя поднял трубку, словно предчувствуя беду, как солдат, идущий на верную смерть.

– Адам, ты придурок, а? – раздался разъяренный голос Назара, словно удар грома, оглушающий и парализующий волю.

– Что я сделал? – растерянно спросил Адам, ощущая, как почва уходит у него из-под ног. Он чувствовал себя загнанным в угол, окруженным врагами, готовыми растерзать его на части.

– Ты изменил Мери! – воскликнул Назар, а на фоне слышался приглушенный голос Мери, всхлипывающей от слез. Ее горе, словно ядовитый дым, проникало сквозь телефонную трубку и душило его, лишая возможности дышать. Он слышал, как дрожит ее голос, как срываются рыдания, и чувствовал себя самым последним мерзавцем на свете.

"Отлично, теперь лучший друг мне не верит. К черту все!" – пронеслось у него в голове. Адам сбросил звонок, не желая слушать ничьи упреки, не желая видеть себя в зеркале чужой ненависти. Он чувствовал себя загнанным зверем, готовым напасть на любого, кто осмелится приблизиться. Срываясь с места, он завел машину и, с визгом шин, рванул в ближайший клуб, чтобы забыться, утопить свою боль в алкоголе и оглушительной музыке, заглушить голос совести, пожирающий его изнутри. Забыв надеть футболку, он вошел внутрь, словно бросая вызов всему миру, как раненый зверь, демонстрирующий свои шрамы. В уши сразу ударила оглушительная музыка, вибрации от которой пронизывали его тело, словно пытаясь вытряхнуть из него всю боль и страдания, а на его обнаженный торс многие девушки смотрели с восхищением, словно оценивая кусок мяса на прилавке.

Адам прилип к барной стойке, заказывая бокал за бокалом, не чувствуя ни вкуса, ни меры. Ядовитый янтарный виски обжигал горло, но не приносил облегчения, лишь на время притупляя боль, подобно обезболивающему, скрывающему истинную глубину раны. Уже в край напившись, он нетвердой походкой дошел до плюшевого дивана в полумраке и рухнул на него, словно подкошенный, ощущая, как мир вокруг него расплывается и теряет очертания, превращаясь в калейдоскоп бессмысленных огней и звуков.

"Моя Мери… Что я наделал…". Эта мысль, словно заноза, вонзалась в его мозг, не давая ему покоя, отравляя его сознание, подобно медленно действующему яду. Он чувствовал себя виноватым, жалким и ничтожным.

Как вдруг чья-то женская рука легла на его плечо, словно щупальце, тянущее его в пучину разврата, в бездну забвения. Адам неуклюже отмахнул ее от себя, чувствуя отвращение к самому себе, к своей слабости, к своей никчемности.

– Я люблю только Мери, уйдите от меня, назойливые мухи, – пробормотал он заплетающимся языком, сквозь пелену алкогольного опьянения, с трудом ворочая языком и путая слова.

– Адам, это я, Мери, – недовольно сказала девушка, убирая руку, в которой он сначала не признал знакомые черты. Она пахла дорогим, но уже надоевшим ему парфюмом и разочарованием. Ее глаза, обычно сияющие от счастья, сейчас были тусклыми и усталыми.

Убеждаясь, что перед ним действительно она, Мери, Адам словно искал подтверждение реальности, ощупывая ее лицо кончиками пальцев, водя дрожащей рукой по контуру ее щеки, по мягкой линии подбородка. Его прикосновения были неуверенными, робкими, словно он боялся, что она растворится в воздухе, как мираж, оставив его в одиночестве посреди этого кошмарного сна. В его пьяном сознании смешались реальность и фантазия, надежда и отчаяние.

– Моя девочка… Не уходи… – прошептал он, глядя на нее мутным, воспаленным взглядом, полным раскаяния и отчаяния. Его губы дрожали, выдыхая горячий, пропитанный алкоголем воздух. В его глазах, затуманенных спиртным, плескалось искреннее сожаление, смешанное со страхом потерять ее навсегда.

Мери нервно засмеялась, звук которого прозвучал фальшиво и неестественно. Она легонько хлопнула его по плечу, пытаясь скрыть смущение и неловкость, пряча за этой показной бравадой растущее внутри нее чувство растерянности и жалости.

– Ну и зачем ты так напился? Ну-ка, пошли отсюда, – сказала она, мягко, но настойчиво беря его под руку и помогая ему встать. Она ощущала его тяжесть, его вялость, и понимала, что ее ждет нелегкая ночь, полная хлопот и разочарований.

Он, словно верный пес, поплелся за ней, покорно следуя ее указаниям. Он цеплялся за нее руками, словно утопающий за соломинку, боясь потерять ее снова, боясь проснуться и обнаружить, что все это – лишь жестокая иллюзия.

– Только не уходи… – бормотал он, словно в бреду, повторяя ее имя, как мантру, как молитву, надеясь, что она услышит его мольбу и останется с ним. Мери, Мери, Мери… Это имя звучало в его голове, как навязчивая мелодия, как отчаянный крик о помощи.

Мери усадила его в машину и повезла к себе домой. Ее квартира была ближе всего, и к тому же она искренне не знала, где он сейчас живет. Смутное беспокойство, засевшее в ее душе, не давало ей покоя. Во время дороги он уснул, уткнувшись лицом ей в плечо, обдавая ее запахом алкоголя, смешанным с горьким ароматом сожаления и какой-то детской беспомощности. На ее плече остался мокрый след от его слез. Подъехав к дому, Мери еле как его разбудила. Выйдя из машины, он почти полным весом взвалился на нее, словно ребенок, ищущий утешения в материнских объятиях. Ее ноги подкосились под его тяжестью, но она устояла, сцепив зубы от напряжения.

Дотащив его до своей уютной, пропахшей лавандой квартиры, она уложила его на диван, с трудом сдерживая раздражение и нарастающее чувство вины. Плюшевые подушки и теплый плед, которые обычно дарили ей ощущение покоя и комфорта, сейчас казались ей чужими и неуместными.

– Ну ты и туша, чуть не раздавил, – проворчала она, укрывая его пледом, стараясь не смотреть ему в лицо, пытаясь скрыть свои истинные чувства, клубок противоречивых эмоций, переполнявших ее душу. Жалость, гнев, отвращение, надежда – все смешалось в ней в неразбериху.

Адам схватил ее за руку и небрежно заключил в объятия, словно это было само собой разумеющееся, словно между ними ничего не произошло, словно они все еще были любящей парой, а не двумя незнакомцами, разделенными стеной непонимания и обид.

– Поспи со мной… – пробормотал он, бессвязно бормоча что-то невнятное. Он сжал ее крепче, притягивая к себе, словно боясь, что она исчезнет, оставив его в полном одиночестве. И они так и уснули, сплетясь в странном, неловком объятии, полном недосказанности и неразрешенных конфликтов. В воздухе висела тишина, прерываемая лишь его тяжелым пьяным дыханием и ее сдержанными вздохами, полными сомнений и смятения. На прикроватной тумбочке тикали часы, отсчитывая секунды, приближая утро, которое принесет с собой новые вопросы и новые испытания.