17 часть
Неделя пролетела будто по мановению — дни сливались в аккуратные штрихи обычной жизни: кормления, короткие прогулки, звонки и обмен сообщениями о самых мелких победах Мирославы. Бывший муж Венеры вернулся и на словах сделал то, о чём просили — привёл дочку, пообещал переслать все фотографии. Он ушёл, оставив только слово и пустую обещанную папку в облаке; Венера держала это как факт: «перешлёт в ближайшее время» и больше ни на что не рассчитывала.
В тот день Никита сказал, что уезжает по делам и вернётся поздно. Он выглядел сосредоточенным, и, хотя Венера почувствовала лёгкое беспокойство, она взяла на себя рутину: целый день была с Мирой дома. Только одна короткая прогулка — чтобы вдохнуть морозный воздух последних дней зимы, чтобы малышке было что-то новое в глазах и чтобы самой Венере хоть на минуту выйти из детской рутины. Вечером, когда они вернулись, часы показали уже десять. Венера умыла Мирославу, накормила, уложила — тихо, по привычке, будто согонение сна тоже можно воспитать дисциплиной. Девочка заснула, крошечная и спокойная.
А Венера осталась ждать Никиту. Время тянулось — ожидание режет уставшую душу длиннее любой беседы. Четыре часа она провела, слушая тиканье часов, перебирать мысли и слышать далёкие шаги, которые не принадлежат ему. Наконец раздался звонок в дверь.
Она открыла — и увидела Никиту. Он шелестел запахом спиртного и усталости, глаза были тяжёлыми, речи мало. Он поцеловал её, опёрся о плечо, снял обувь и, не поднимая глаз, сел в зале. Это было одновременно и примирение, и признание поражения — он выглядел словно подросток, который набрался смелости вернуться и тут же потерял её. Венера, стараясь держать тон лёгким, начала расспрашивать: куда и с кем, почему так поздно, всё ли в порядке. Она пыталась вставлять шутки, чтобы смягчить неловкость. Но ответы были невнятны: слова сползали, смысл терялся, и в этом молчании было столько же вины, сколько и усталости.
Она уложила его на диван — осторожно, как с ребёнком, но без драмы. В её руках и в её голосе был порядок: плед, подушка, вода. Закрыв за ним дверь спальни, Венера легла рядом, но в другом помещении — потому что привыкла оставаться наготове. Сон пришёл не сразу: мысли блуждали между тем, что можно сказать, и тем, чего лучше не говорить, между надеждой и защитой дочери. Утром свет проник через шторы, и Венера проснулась около часа дня — тело требовало отдыха, разум — ответов. Она прошла в зал: Никиты там не было. На журнальном столике стоял букет роз — свежий, немного нелепый среди детских игрушек. Цветы говорили за себя: извинение, попытка загладить, жест, который хотелось бы увидеть чаще.
Она направилась в детскую и увидела то, чего не ждала: Никита сидел на полу, окружённый мягкими игрушками, и играл с Мирой. Он смеялся тихо, говорил с ней, как будто вчерашняя ночь стерлась. Мирослава тянула к нему ручки, открывала ротик и визжала от удовольствия — простая детская радость, абсолютно искренняя. Никита поднял взгляд, увидел Венеру и, не отрываясь от игры, тихо извинился. В его голосе было смущение и искренность одновременно — слова, которые не пытались оправдать, а просто признать свою вину.
Венера подошла, поцеловала его — коротко, без пафоса — и сказала, что не обижается. Это было больше чем прощение: это было понимание, что отношения — это череда несовершенных моментов и попыток снова найти друг друга. Она знала, что разговоры ещё впереди: о доверии, о границах, о том, как не допустить повторения. Но сейчас в комнате было тепло — от детского дыхания, от живых запахов и от того, что маленькая семья снова собралась вместе хотя бы на этот день.