То о чем не говорят в слух
На этот раз Кристина пришла к Лизе ближе к обеду — без сигарет, без чайной кружки, но с тетрадкой в руках и страдальческим выражением на лице.
— Спасай, Лиз. Я ничего не понимаю в этом вашем логарифме или как там его, — сказала она с порога. — И если я получу двойку, это будет на твоей совести.
— Во-первых, нашем, — усмехнулась Лиза, — во-вторых, логарифм, и в-третьих, ты хоть тетрадь принесла?
Кристина подняла свою почти пустую тетрадь.
— Там три страницы. Остальные — для вдохновения.
— Великолепно. Садись, гений.
Они устроились у стола. Лиза, с перевязанной ногой, сидела в пледе, притянув к себе калькулятор, ручку и старенький учебник.
— Так, слушай внимательно. Вот у нас логарифм по основанию десять от ста — это сколько?
Кристина уставилась в тетрадь, потом на Лизу, потом снова в тетрадь. Подумала.
— Ну... сто? Типа... логично же?
Лиза приложила ладонь ко лбу.
— Нет, Крис. Это два.
— Почему?
— Потому что десять в степени два — это сто. Мы ищем степень, в которую надо возвести основание, чтобы получить число.
— Подожди... — Кристина щурилась. — Это как магия, только скучная?
— Ну... можно и так сказать, — усмехнулась Лиза. — Только магия работает, а оценки потом в дневник ставят.
Кристина тяжело вздохнула.
— Я вообще гуманитарий. Хочу писать стихи и любить кого-нибудь. А не вот это вот ваше.
— Стихи — это прекрасно. Но если не сдашь алгебру, будешь писать их в отчислении.
Обе рассмеялись. И на мгновение смех стал чем-то большим — живым, настоящим, как будто между ними образовалась маленькая искра, совсем не школьная.
Кристина чуть подалась вперёд.
— А тебе вообще это в кайф, да? Объяснять. Учить.
— Только когда человек напротив не зевает и не рисует черепушки в тетради, — ответила Лиза, подмигнув.
— Ты про меня? — Кристина показала на себя, делая вид, что в шоке. — Я, между прочим, сегодня даже пришла трезвая. Для математики — уже подвиг.
— В следующий раз — с конфетами. И тетрадкой потолще, — добавила Лиза, не глядя на неё.
— А если я приду без математики, но с кофе и шоколадом?
— Тогда мы будем смотреть сериал, а не решать примеры, — пожала плечами Лиза, — а потом ты снова будешь страдать на контрольной.
Кристина замолчала. Потом медленно сказала:
— А можно... иногда просто приходить? Без повода.
Лиза подняла на неё глаза. Чуть-чуть медленнее, чем обычно. Чуть-чуть теплее.
— Можно. Но учёбу мы не бросаем. Даже если ты гуманитарий.
— Даже если я гуманитарий, — повторила Кристина, и в этот момент ей совсем не хотелось уходить.
Вечер подкрался незаметно. Окна уже отражали мягкий свет настольной лампы, а улица за стеклом потонула в тишине. Сериал закончился, чашки давно опустели, и плед лежал на полу, сброшенный кем-то в порыве смеха. А теперь — пауза.
Лиза сидела на полу, прислонившись к дивану, с коленями, подтянутыми к груди. Кристина рядом, молча листала учебник, но глаза скользили по страницам, ничего не видя. Было ощущение, что в комнате скопилось что-то важное. Как будто воздух стал плотнее, и молчание — уже не просто тишина, а вопрос.
— Знаешь, — тихо начала Лиза, не глядя на неё, — я не просто так замкнутая. Не потому что хочу. Просто раньше, когда открывалась, всегда... больно было потом.
Кристина оторвала взгляд от книги. Медленно.
— Что-то случилось?
— Папа ушёл, когда мне было десять. Сказал маме, что «задохнулся» с нами. А мне — что поедет в командировку. Я неделю ждала. У окна. В новой кофте. А он просто не приехал.
— Блин, Лиз...
— Потом были попытки дружить, как у всех. Знаешь, девочки, которые обещают быть рядом всегда. До первого спора. Или до того, как кто-то «попопулярнее» позовёт. — Она усмехнулась, но грустно. — А ты?
Кристина не сразу ответила. Она опустила голову, будто боялась, что слова будут звучать слишком громко.
— Я росла с мамой. Отец умер, когда мне было семь. Инсульт. Помню, как она сидела у стены, просто молчала... сутки, может, двое. А я тогда не понимала, почему она не готовит, не улыбается. С тех пор она будто потеряла часть себя. А я стала её продолжением. Заботиться, не капризничать, быть «удобной». — Голос её задрожал, но она продолжила. — И мне всё время казалось, что если я буду «неудобной», меня тоже не захотят. Что меня просто... перестанут любить.
Лиза потянулась ближе и, не говоря ни слова, взяла её за руку.
— Я не перестану.
Кристина резко вдохнула, будто от этих слов защемило что-то внутри.
— Знаешь, — сказала она, уже глядя Лизе в глаза, — я никогда никому не говорила это вслух. Даже себе. А сейчас — просто вышло. Как будто... ты не чужая.
Лиза слабо улыбнулась.
— Я понимаю. У меня тоже что-то щёлкнуло, когда ты пришла тогда. Будто стена треснула. Я же привыкла — ни в кого не влюбляться, не привязываться. Это безопасно. А теперь вот... сижу, держу тебя за руку, и мне не страшно.
Они замолчали. Не потому что не о чем было говорить, а потому что сказали главное.
И в этой тишине было небо, и слёзы, и новые корни, которые тянулись друг к другу, осторожно, но уверенно.
Кристина сжала руку Лизы чуть крепче.
— Не знаю, что это между нами. Дружба, не дружба... Может, что-то третье. Но мне это нравится. Очень.
— Мне тоже, — ответила Лиза, не отпуская.