3
Завтрак, обед, ужин и непременный перекус.
Шоколадные батончики, конфеты, поп-корн,
чипсы, солёные крендельки, эскимо на
палочке. Кусь-кусь-кусь - вот я и трясусь. А
колени и правда трясутся, как желе. Смотреть
противно.
Ненавижу гулять. Какой в этом смысл -
плетёшься, устаёшь, а в конце концов
оказываешься там, откуда начал. В Уэльсе
постоянно приходилось гулять.
Папа с Анной всегда уходят далеко вперёд.
Моголь как ненормальный носится вокруг них
кругами. А я тащусь позади всех, хлюпаю по
грязи сапогами и думаю: и это они называют
весельем? Как их угораздило купить летний
дом в Уэльсе, когда в мире столько
прекрасных мест? Ну чем им не угодила
вилла в Испании или квартира в Нью-Йорке?
До чего же я завидую Магде и Надин. Ну и
что, что родители Магды купили самый
дешёвый тур и остановились не на вилле, а в
многоэтажной гостинице; ну и что, что Надин
из всей Америки повидала только
Диснейленд? У них хотя бы солнце каждый
день сияло над головой.
В том уэльском захолустье, где мы отдыхаем,
вечный сезон дождей. Чёрные тучи так же
неколебимы, как горы. Льёт даже внутри
дома, крыша протекает, а папа отказывается
звать кровельщика и латает дыры сам. Такое
впечатление, что он только проделывает
новые. Верхний этаж заставлен
всевозможными вёдрами, тазами и
кастрюлями, день и ночь слышишь
монотонное «кап-плюх-буль».
Мне все надоело до чёртиков, я ходила
мрачнее тучи. И когда мы совершили
непременный поход на развалины замка -
скукотища! - я готова была броситься с
башни вниз. Прислонилась к камню, все ещё
задыхаясь после невообразимо долгого
подъёма, и подумала - что будет, если
прыгнуть, и пусть меня подхватит воздух.
Разобьюсь вдребезги. Интересно, они хотя бы
огорчатся? Моголя папа с Анной держали за
руки, а на меня и не смотрели, даже когда я
перегнулась через парапет и свесилась вниз.
Хуже того, они развернулись и пошли прочь,
бормоча что-то о старых графах и кипящем
масле. Строят из себя заботливых родителей.
Моголь не знает, как пишется «замок», а из
их рассказов ничего не поймёт. Со мной папа
никогда не возился. Все ему было некогда -
работа, дела. А на отдыхе он хватал альбом и
уходил делать наброски. Но я не обижалась.
Со мной была мама. Была...
Я вспомнила маму и загрустила ещё сильнее.
Почему-то никто не верит, что я так хорошо её
помню. Зря. Я помню все до мельчайших
подробностей. Игры в Барби, песенки. Я
лазила в её косметичку, примеряла
украшения, розовый шёлковый пиджак и
туфли на каблуках.
Я так хочу поговорить о ней, но папа тут же
умолкает и напрягается. И хмурится, будто у
него голова болит. Он не хочет вспоминать
маму. Ну ясно, у него есть Анна. У них есть
Моголь.
Только у меня никого нет. И мне стало так
тошно, что я побрела в другую сторону. И
наткнулась на башню, готовую развалиться на
части. Вход был перегорожен верёвкой с
табличкой «Опасно!». Я пролезла под
ограждением и начала карабкаться по
разрушенным ступеням вверх в полной
темноте. Внезапно опора под ногами исчезла,
я споткнулась и рухнула, ободрав голень. Не
так уж и больно, но я разревелась. Рыдать и
нащупывать ступеньки одновременно
довольно тяжело, я уселась посреди лестницы
и зашмыгала носом.
Вскоре я сообразила, что забыла носовой
платок. Из носа текло, стекла очков запотели
от слез. Я утёрлась рукой и как следует
чихнула. Ступени были влажными и ледяными,
холод забирался под джинсы, но я не
двигалась с места. Кажется, я ждала, что за
мной придёт папа. Я ждала и ждала.
Послышались шаги. Я затаила дыхание и
прислушалась. Быстрые, лёгкие. Слишком
лёгкие для папы. Слишком быстрые, чтобы я
успела увернуться. Тело обрушилось прямо на
меня, и мы одновременно завопили.