агония[V.Tsygankov]

Я просыпаюсь от звука, издаваемого кем-то внутри моей квартиры, и мое сердцезамирает. 

Черт. 

Затем я вспоминаю, что прошлой ночью Витя  уснул на диване, и расслабляюсь.

 Я достаю свой телефон и проверяю время. Половина шестого.

 Улыбка тянется к моим губам. Я проспала всю ночь. 

Я не делала этого с тех пор, как стала трезвой. 

Наверное, присутствие Вити в моей квартире помогло. 

Я поднимаюсь с кровати, чтобы пойти к нему. Я открываю дверь своей спальни ивыхожу в маленькую прихожую, Витя уже там. 

Внутри шкафа в прихожей, который заполнен моими картинами. 

И он смотрит на них. 

— Я искал ванную, — говорит он, оглядываясь на меня через плечо. 

И он не выглядит виноватым в том, что его поймали. 

Засранец.

 Его одежда помята из-за сна на диване. Его волосы взъерошены. Его глаза яркие. И я бы сейчас думала о том, как он красив, если бы только что не застала его за разглядываниеммоих картин. 

— Я думал, это просто хобби? — говорит он. 

— Я думала, это не твое дело, — бросаю я ему в ответ. 

Он смеется глубоким, грохочущим звуком, который влияет на меня так, что я не хочусейчас анализировать свои чувства. 

— Разве тебе никто не говорил, что копаться в чужих вещах невежливо? — я кладу рукуна бедро, и моя безразмерная майка сползает с плеча.

 Он поворачивается, держа в руке одну из моих картин, и я вижу, как его взглядпереходит на голую кожу. Обжигающе горячие, они пробегают по моей груди, а затемподнимаются к лицу.

 Внутри меня вспыхивает жар, как будто он только что зажег меня. 

— Технически, это не было шпионажем. Это была случайная находка, — говорит он. 

Его челюсть сжата, но у меня создается впечатление, что он не сердится. Ну, может, они не злится, но я-то злюсь. 

— О, ну тогда все в порядке. — Я складываю руки на груди. И тут вспоминаю, что намне нет лифчика. 

Христос на крекере.

 Я закрываю глаза от стона. 

Он мрачно хихикает.

 — Не волнуйся, Уголовница. Ничего такого, чего бы я не видел раньше. 

Мои глаза распахиваются, обвиняя. 

— В раздевалке. Твой лифчик не совсем прикрывал товар.

 Он медленно опускает глаза к моей груди, а затем поднимает обратно, и я вижу в егоглазах воспоминания о том моменте.

 Он смотрел на меня так, как будто хотел меня тогда. До того, как он узнал, кто я.

Самое безумное, что... он смотрит на меня точно так же прямо сейчас.

 А я умираю. От пылающего ада смущения и чего-то такого, что заставляет мои бедрасжиматься, а соски пульсировать. 

Я крепко сжимаю руки на груди.

 — Ты милая, когда смущаешься. 

— А ты мил там, где тебя не хотят видеть.

 Я пытаюсь выхватить картину из его рук, но он быстрее, и держит ее вне моейдосягаемости. Потом я вспоминаю... соски, и снова сжимаю руки на груди.

 Он держит картину с балериной, которую я нарисовала год назад. Девочка-подросток,лицом в сторону, на ней пачка, балетные пуанты висят через плечо, а на ногах — парарозовых Dr. Martens. 

Вдохновение пришло ко мне, когда я увидела девочку-подростка, входящую в балетнуюстудию, расположенную неподалеку от галереи, в которой я раньше работала. Она былаодета в балетную одежду, волосы убраны в пучок, пуанты висели через плечо, на ногах былиярко-розовые Dr. Martens. 

Я подумала, что она выглядит потрясающе. Идеально накрашенная, с намеком набунтаря внутри нее, который был виден только на ее ногах. 

Я вернулась домой и всю ночь работала над этой картиной. Это заняло у меня два дня.А потом я пошла и купила себе пару розовых Dr. Martens. Позже, в тот же вечер, я надела их,когда пошла в бар с Мишей, где надралась в хлам, и его стошнило на один из моих новыхботинок. 

Мы поссорились из-за этого. Затем Миша ушел, оставив меня посреди улицы одну. 

Мне пришлось идти домой пешком, так как такси не было видно. И я отчистилаботинок, когда пришла домой. 

Он пришел на следующий день с цветами, бутылкой вина и неубедительнымиизвинениями. И я простила его.
— Почему ты сказала мне, что это просто хобби? — спрашивает Витя. — Это явнонамного больше, чем просто хобби. 

— Опять же, не твое дело. 

— Ты изучала искусство? 

Я понимаю, что он не перестанет задавать вопросы, пока я хотя бы не дам ему ответ. 

— Да.

 — Ты невероятно талантлива. 

— Просто хороша, — говорю я в ответ. 

— Хороша? — повторяет он, нахмурив брови. — Значит, это твоя фишка. 

— Что именно? Живопись? 

— Нет. Опускать себя. 

Ах. 

Я прикусываю губу, втягивая ее в рот, и отворачиваюсь от его глаз.

 Я слышу, как он кладет картину, и в следующее мгновение он стоит передо мной, и егопальцы держат мой подбородок, поворачивая мои глаза к себе.

 Я смотрю на него, держа всю свою боль внутри себя. Боль, которая так и проситсянаружу. 

— Тебе не стоит так прятать свой талант, — мягко говорит он. 

У меня вырывается сухой смешок

— И зачем мне выставлять их на всеобщее обозрение, если они лишь напоминают мне отом, что я больше не могу делать?

 Черт. 

Его брови сходятся в замешательстве. 

— Что ты имеешь в виду? 

Господи. Я и мой большой рот. 

— Почему тебя это вообще волнует? — я бросаюсь на него словами. — Вчера ты всееще ненавидел меня. 

Смущение переходит в гнев. 

— Я никогда не ненавидел тебя, Ари. Но речь идет не обо мне. Так что не пытайсяотвлечь нас от этого вопроса. Скажи мне, что ты имела в виду. 

— Я больше не могу рисовать, хорошо, вот, сказала! — я отталкиваю его руку от своеголица. Отступая назад, я натыкаюсь на стену. — Я бросила пить, и теперь я больше не могурисовать. Доволен? 

— Нет, я не доволен. — Он прислонился к противоположной стене, наблюдая замной. — Почему ты не можешь рисовать? 

— Разве ты не слушал меня? 

— Я слушал. Я просто думаю, что это чушь собачья. 

— Пошел ты. 

Ублюдок ухмыляется. 

— Вот она. Неистовая маленькая Уголовница. 

— Прекрати меня так называть! — кричу я, запустив руки в волосы и сжав двакулака. — Боже, как ты меня бесишь! 

На этот раз он смеется, и мне хочется вынуть кулак из волос и ударить им прямо в егоидеальную челюсть. 

— Я рада, что моя жизнь для тебя — шутка. 

Его юмор исчезает, сменяясь раздражением.

 — Поверь мне, последнее, что я думаю о тебе, это шутка.

 Что, черт возьми, это значит? 

— Назови мне настоящую причину, по которой ты не можешь рисовать. 

— Потому что алкоголь сделал меня хорошей художницей. Я больше не пью;следовательно, я больше не могу рисовать. 

— Как давно ты рисуешь? 

— С детства. 

— Когда ты начала пить? 

— Когда была еще ребенком.

Он хмурится. От его взгляда мне хочется сжаться в комок. Отвращение, смешанное сиспугом. 

— Мне было пятнадцать, — тихо добавляю я, опустив глаза. 

Проходит целая минута, прежде чем он снова заговорит. На какое-то время язадумываюсь, не собирается ли он действительно ничего не говорить и просто выйти измоей квартиры. Я бы не стала его винить.

 — Но я предполагаю, что ты начала рисовать еще до пятнадцати лет. Такой дар, он ссамого рождения в тебе, верно?

 — Да... — говорю я, медленно поднимая на него глаза. — Я всегда рисовала. С самогодетства.

— Значит, ты все еще можешь. Ты просто думаешь, что не можешь. Но твой талант всееще там.

 — Я не знаю... 

— Сделай мне одолжение. Перестань наказывать себя чистым холстом. 

— Я не... 

Он поднимает руку, останавливая меня, и смотрит на меня. 

Я наказываю себя? Я думала, это для того, чтобы попытаться вдохновить себя. Но развекартины не должны быть там, где я могу их видеть, чтобы напоминать мне о том, что ямогла сделать... что я могла бы сделать снова? Не чистый холст. 

— Повесь картины. Напоминай себе о том, на что ты способна. О том, что у тебя хорошо получается. Что ты любишь. Ну, все, кроме этой. — Он тянется к картине сбалериной, поднимает ее. — Я хочу эту. 

— Почему? 

— Моя крестница помешана на балете. Ей бы она понравилась. 

 — Мило, — говорю я. 

— Невероятно. 

— Готова поспорить, ты ее до смерти избаловал. 

Он смотрит на меня.

 — Все время, черт возьми. Вот тому пример. — Он кивает вниз на мою картину. —Итак, могу я купить эту у тебя? Неважно, сколько она стоит. 

— Нет. — Я качаю головой. 

— Ари... 

— Забирай. Назови это подарком за, ну, знаешь, твою помощь прошлой ночью.

 — Ты не должна мне ничего за это. 

Я пожимаю плечами. 

— Неважно. Я все равно хочу, чтобы она была у тебя. Ну, у твоей крестницы. 

— Ты должна позволить мне дать тебе что-то за нее. Я не могу просто взять картину.Это неправильно.

 — Честно говоря, мне ничего не нужно, но, если тебя это так беспокоит, сделайпожертвование на благотворительность. 

— Хорошо. Я могу это сделать. — Он кивает. — В какую благотворительнуюорганизацию?

 —  фонд по предотвращению самоубийств, — говорю я, не задумываясь. 

Он молча наблюдает за мной. Как будто он пытается собрать все части меня воедино,но у него ничего не получается. 

— Хорошо. — Его голос грубый. — Я сделаю пожертвование сегодня.

 — Спасибо, — тихо говорю я.

 Мы замолчали на мгновение. Все невысказанные слова молча висят между нами.Он заговорил первым:

 — Ну, я думаю, мне пора уходить. 

— Точно. Да. Конечно.

 Я иду за ним в гостиную и молча наблюдаю, пока он надевает кроссовки. 

Затем я иду за ним к входной двери. Он отпирает и открывает ее, проходит через нее,держа в руке мою картину. 

— Итак... еще раз спасибо за спасение прошлой ночью. 

Он качает головой в молчаливом упреке. 

— Тебе не нужно благодарить меня, Уголовница. Я сделал то, что сделал бы любойпарень. 

— Ну, не любой парень. Не думаю, что Миша стал бы угрожать тебе, чтобы спасти моюзадницу. 

— Хорошая мысль, — говорит он.

 Я хихикаю. 

— Не забудь, что утром я тебя подвезу. 

Я прикладываю два пальца к голове и отдаю честь. 

— Почему ты вообще так рано приезжаешь? 

Он всегда приходит первым, раньше всех остальных игроков, и всегда уходитпоследним.

 — Мне нравится делать кардио перед началом тренировки.

 — А после? Ты остаешься намного позже, чем другие игроки. 

— Тяжести. Иногда я хожу на массаж. И мне нравится проводить время за просмотромкассет. 

— Помешанный, — говорю я.

 Он смеется.

 — Ну, по крайней мере, я знаю, почему мой отец писается кипятком по тебе. Ты,конечно, самый преданный игрок. 

— Ты не считаешь меня гомнюком?

 — Нет. — Я ухмыляюсь.

 — Я думаю, что ты и есть гомнюк. 

— Низко, Уголовница. — Он прижимает руку к груди. — Ты почти задела моичувства. — Он отступает назад. — Завтра утром. В восемь часов. Будь готова к работе. 

— Да, босс. 

— И не вздумай смотреть Декстера без меня, — бросает он через плечо, направляясь клестнице. 

Значит ли это, что он хочет вернуться? Не просто возить меня на работу, а смотреть сомной телевизор? Может быть, стать моим другом?

 Я чувствую, как внутри меня все светится при этой мысли.

 — Уяснила. Но тебе не стоит беспокоиться. Я бы не осмелилась смотреть его одна.Серьезно. Я бы обделалась, если бы сделала это. 

Это вызывает у меня смех. 

— Пока, Уголовница.

 — Увидимся, мистер Совершенство. 

Я закрываю дверь под звук его глубокого смеха и прислоняюсь к ней, чувствуя себянемного легче и намного счастливее.