11. Об амбициозных родителях, взрослых девочках и плохих мальчиках

Валера держит в руках потрепанный временем блокнот, обитый коричневой кожей. На обложке четко синей пастой выведено «Смета». Блокнот источает запахи старой бумаги и чернил, перемешанные с табаком и пролитым на листы пивом. Внутри все испещрено цифрами. Доходы, расходы, выплаты, прибыль — все аккуратно расписано в таблицы, как в запутанном лабиринте. Каждая цифра обладает индивидуальным смыслом, своей историей, и Валера с закрытыми глазами может вспомнить любой день, сделку и проблему, спрятанную за сухими числами.

Напротив сидит Кащей, подпирая кулаком подбородок. Он с нескрываемым удовольствием откупоривает бутылку пива, стукнув ее о деревянный стол. Стакан, наполняющийся янтарным напитком, стоит перед ним, словно сверкающий глаз, отражая блеск единственного источника света над их головами.

Валера, прошелестев страницами блокнота, останавливается в конце на строке «Итог». Ручка, обгрызенная до блеска, замирает над листком, словно готовясь к последнему удару. Он с несвойственными концентрацией и вниманием вписывает «238 рублей 39 копеек». Оставленные чернильные следы похожи на кровавые капли на снегу. Валера смотрит на эти цифры, на такой небольшой итог за неделю и морщится, как от неприятного запашка. Он уже представляет, как разделит эти мизерные деньги с Кащеем, семьдесят на тридцать. Турбо, конечно, не жалуется, он доволен даже такой долей, но чувствует себя обманутым, обворованным собственным «товарищем».

Он глядит на Кащея, который уже достает сигарету и прикуривает ее от искры зажигалки. Паша тянет дым в легкие и прикрывает глаза в некотором блаженстве.

— Сколько? — спрашивает Кащей, когда Валера откидывает блокнот на стол.

— Двести тридцать восемь рублей и тридцать девять копеек.

— Негусто, — цокая языком, констатирует старший, окидывая Валеру взглядом. В его глазах отражается усталость от бесконечных сделок, гонки за деньгами. — А должников много? — продолжает он, откидываясь на спинку стула, словно готовясь к долгому и утомительному разговору.

Валера пытается прикурить сигарету, но одна спичка ломается, другая падает на пол, третья тухнет, не успев вспыхнуть.

— Достаточно, — отвечает Туркин, чувствуя раздражение, точно в нем вспыхивает не только желание закурить, но и неконтролируемая злость. В глазах мелькает тень безумия, но он в силах сохранить собственные ясность и разумность. Он не поддается желаниям, страхам, обидам. Он держит себя руках.

И в этот момент перед Валерой появляется зажигалка. Кащей с невозмутимым выражением лица подносит ее к сигарете, удерживая палец на зубчатом колесике. Валера молча затягивается, будто собираясь поглотить весь дым.

— Давай, кури, — бросает Кащей. Каморка наполняется табачным туманом. — Надо выбить долги из граждан, а то помрут еще. Возьми крепких пацанов и сходите, проконтролируешь, чтоб все по маслу шло, а не через жопу. В конце месяца Боцману надо процентик отвалить, а у нас и половины суммы нет. Прижмет обоих и все.

— И сколько он хочет?

— Пять тысяч. Так что, Валерка, поднапрячься надо малех, а то… — Кащей мнется, подбирая слово. — Плохо будет.

— А с Адидасом теперь что делать? — задает вопрос Валера, голос его звучит хрипло, словно песок попал в связки.

Он сжимает между пальцев сигаретный фильтр, будто хочет получить из него ответ. В памяти всплывает картинка, которую он еще днем наблюдал собственными глазами. Перед ним Адидас, исхудавший и осунувшийся, с лицом, полным боли, стыда, страха. Если бы еще пару месяцев назад Турбо сказали, что когда-то бывший пример для подражания будет выглядеть именно так, то он ни за что не поверил бы в эту чушь. Но теперь в этом не может быть никаких сомнений, ведь он был тому живым свидетелем.

— Адидас для нас лишнее звено, — отвечает Кащей, делая акцента на «нас», его голос звучит ровно и спокойно, словно он говорит о том, что надо выбросить накопившийся мусор. — Крайне неудобное, которое необходимо убрать.

Он видит, как Кащей растягивает уголки губ, и эта улыбка холодная и безжалостная, будто ледяной ветер проходит по его душе.

— И я сделаю это любым способом, — продолжает Кащей, не отрывая взгляда от Валеры, словно хочет прочитать в его глазах ответ на невысказанный вопрос. — Если афганец не решит самоустраниться. Но он, скорее всего, быстрее сопьется от горя, что стал калекой, чем запомнит имена новой скорлупы.

В этот момент Валера понимает, что ввязался в игру, в которой нет правил, сострадания, пощады. И он не может выйти из нее. Он заперт, как скотина в клетке, и ему остается только наблюдать, как разворачивается трагедия почти уровня Шекспира.

— Многие пацаны уважают его, и отсутствие ноги на это никак не влияет, — говорит правду Турбо, помня обсуждения среди парней, когда Адидас оставил их в коробке.

Несмотря на всеобщее удивление, никто и мысли не допускает, чтобы сторониться старшего, избегать его или поднять вопрос об отстранении от дел по причине… по веской причине.

Турбо видел, как Вова горбился, словно пытался скрыть свою утрату, боль. Валера чувствует к нему только жалость. Жалость к слабому, к тому, кто не смог выжить в войне, не смог сохранить свою целостность. Сутулый бросал на Вову косые, но полные сожаления взгляды. Валера понимал его молчание. Илья всегда отмечал в Адидасе не только товарища, но и собственное отражение. В глазах Адидаса Валера читал отчаяние человека, который понимал, что война не прощает ошибок, что она могла лишить не только ноги, но и души. Зима, в отличие от Сутулого, всегда открытый и прямолинейный, но молчал при виде Вовы. Были видны его удивление и недоумение.

Валера знает, что Адидас сломается, если не уже, что он не сможет вернуться в жизнь, что он будет в тени своей травмы. И он понимает, что многие будут стоять рядом с ним, но не из дружбы, а из жалости. Потому что они едины и всегда поддерживают друг друга, даже если мир вокруг разрушается и нет никакой надежды.

Кащей улыбается ядовито.

— Пацаны могут думать что угодно, но делать будут то, что скажет им старший. И этот старший — я, — он тычет себе в грудь с такой силой, что указательный палец краснеет. — Будешь хорошо работать и ты им можешь стать. Вместо Адидаса, например. С Боцманом дела иметь престижно, он человек известный в наших кругах и поможет при необходимости, — Кащей ухмыляется, прежде чем задает вопрос: — Хотел бы на место Адидаса подняться? Пацаны и тебя уважают достаточно.

Валера молчит. И это молчание говорит о многом, заставляя Кащея самодовольно развалиться на диване.

— Боцман говорил, что видит в тебе потенциал, — продолжает Паша. — И я его вижу. Так что прими правильное решение, Турбо. Ты ведь не можешь быть на заднем плане, когда твоя девочка — дочь главврача городской больницы, верно? — старший притворно растягивает уголки губ в подобии улыбки.

Туркин сидит как на иголках. Ему не нравится, когда кто-то упоминает Пушкину. Ее имя из чужих ртов заставляет его нервничать. Это что-то необъяснимое для него, такого никогда не было. Очень много с Аней он испытывает впервые — ему хочется быть лучше, сильнее, чтобы заслужить внимания и уважения, чтобы Анечка смотрела на него так, как никто ранее. Он должен быть достойным ее, тем, кем она будет восхищаться и гордиться.

Пашины слова как будто пронзают его насквозь. Валера понимает, что Кащей прав — он не может оставаться в тени. Он должен подняться выше, стать сильнее, занять место старшего.

Валера не замечает, как перед ним на жирном столике появляется красная брошюра с ярким заголовком «Дары природы».

— Через два дня ресторан в центре открывается, важные люди там руководят. Я там буду со своей, Аньку возьми, они ведь вроде учатся вместе. — Валера фыркает, вспоминая, какие отношения между девочками. — Отдохнем, выпьем, потанцуем. Боцман тоже там будет, да и вообще все сливки, так сказать. Наладим контакты.

Валера кивает. В его голове рой мыслей. Он понимает, что это не просто «отдохнуть, выпить, потанцевать». Это будет встреча с определенными целями для каждого, кто явится туда, это возможность завязать нужные знакомства, построить себе будущее, которое он так жаждет.

— Я подумаю, — отвечает Валера, поднимаясь на ноги.

Уходя от Кащея, он пересчитывает свою долю, планируя отложить ее на что-то стоящее.

***

Аня несется по узким улочкам двора, подхватываемая попутным ветром. Слезы, медленно стекающие по щекам и оставляющие после себя влажные соленые дорожки, не остужают жар радости, что пылает в девичьем сердце. Она победила! Отстояла то, что дорого сердцу, — свою правду. И с той самой секунды, как из ее уст вылетело «нет», Аня больше не ощущает привычно давящего груза на душе. Она наконец делает то, чего не ждут от нее родители.

Каждая клеточка ее существа трепещет от счастья. Она хочет кричать от радости, петь, танцевать. И как можно скорее она желает встретиться с Валерой, чтобы обо всем ему рассказать, поделиться с тем человеком, благодаря которому это все и случилось. Она вглядывается в каждого прохожего, надеясь узнать в них Валеру. Ей бы поскорее увидеть его, поведать о своей маленькой, но такой долгожданной победе. Анечка уверена, что он понимает ее и во всем поддерживает.

Вечерний город замирает, окутываясь тихой, но неумолимой тенью. Солнце, уже почти скрывшееся за горизонтом, оставляет после себя огненные полосы на западном небе, которые постепенно тускнеют, уступая место бархатному черному небосводу, усеянному звездами.

На улицах постепенно утихает суета дня. Рабочий день окончен, и люди, уставшие от труда, спешат со всех ног по домам. Мужчины в темных пальто идут в сторону остановки, женщины с тяжелыми сумками торопятся на оживленную рыночную площадь. Все они хотят как можно быстрее оказаться в тепле своих квартир, где ждут ужин, комфорт и покой. На детских площадках уже нет толкотни. Дети, заканчивая свои игры, разбегаются в разные стороны под присмотром родителей и под недовольные крики бабушек с балконов. Их веселый смех и громкие голоса еще эхом отдаются в воздухе, но постепенно утихают, уступая место тишине вечера. Хлебные ларьки постепенно закрываются, оставляя после себя пустые витрины с затемненными стеклами. Запах свежей выпечки, который еще недавно стоял в воздухе, исчезает.

Город затихает. Вечер приходит на смену дню, наступают спокойствие и ожидание нового дня.

Аня, все еще несясь по двору, вдруг замедляет шаг, ее сердце замирает от волнения. В нескольких десятках метрах от себя, в коробке, подсвеченной желтым светом фонаря, она видит Валеру. Он в окружении пацанов Универсама. Все они охвачены оживленной беседой, их голоса перемешиваются с шумом игры скорлупы.

Ее глаза блестят не то от слез, не то от счастья. Она так хочет поделиться с ним своей радостью, что срывается на бег. Ноги, словно крылья, несут девочку, и уже через несколько секунд она оказывается рядом с ним. Но Сутулин замечает ее раньше. Аня видит, как Илья непроизвольно хмурится, оглядывая ее с ног до головы. Пушкина невольно опускает глаза, осматривая себя: немного испачканные коричневые сапоги, клетчатая шерстяная юбка, белая водолазка в рубчик обтягивает маленькую грудь, которая вздымается от бега, а бежевое пальто нараспашку. Илья делает шаг к ней навстречу, тогда на Аню обращает внимание и Валера. Он быстро преграждает путь Сутулому и оказывается перед Пушкиной, обхватывая ее руками.

— Почему плачешь? Что случилось? — негромко спрашивает Туркин, бегая взглядом по лицу девочки. — Это отец? Родители что-то сказали… — он мнется, но договаривает: — или сделали?

Аня несдержанно машет головой в разные стороны.

Пацаны, точно бабки у подъезда, развешали локаторы и стараются услышать что-то интересное, скандальное. Турбо в несколько слов «Уши не хуй, подберите» заставляет своих парней отойти на несколько шагов дальше, а сам Анечку под руку хватает и утаскивает подальше, чтобы любопытные товарищи не узнали того, что им не нужно.

— Я ушла, — с улыбкой шепчет Пушкина. — Сказала Льву, что не собираюсь идти на поводу у родителей.

— Дома будет скандал, — уверенно заявляет Валера.

— Не будет, — она легко пожимает плечами, — если не приду.

— Исключено, — Турбо брови к переносице сводит. — Не хватало еще по улице всю ночь слоняться…

Аня поджимает губы, прежде чем на выдохе произнести то, что ей самой кажется странным и чем-то маловероятным, но как будто бы долгожданным:

— Могу я остаться у тебя? — а затем быстро добавляет: — Всего на одну ночь.

Аня замечает нерешительность Туркина.

— Ты уверена? — он смотрит на нее с тревогой, словно хочет убедиться, что она понимает все риски. — У меня дома… ну, там… — он не говорит вслух то, что крутится на языке, но Пушкина догадывается, поэтому берет парня за руку и аккуратно поглаживает. Она пожимает плечами, пытаясь показать свое равнодушие на то, что может быть у Валеры дома.

— Мне плевать, — Аня говорит уверенно, ее глаза блестят от слез, но она уже не плачет, она решительна. — Они думают, что я всегда буду той девочкой, которую можно бить, унижать. Но хватит, я больше так не могу. Если не к тебе, то в подъезде где-нибудь присяду, лучше так.

Валера вздыхает, понимая, что у него нет выбора. Он берет ее за руку и говорит:

— Ладно, но я предупреждал. Мамка все равно в ночь сегодня.

Два одиноких ребенка, которые нужны друг другу.

Они еще долго сидят во дворе, переместившись плавно с коробки к лавкам на детской площадке. Скорлупа после строгого голоса Зимы и сурового «Поздно уже, пиздуйте» от Радио разбегается по домам, оставляя старших. На одной скамье сидят Сутулый, Радио и Зима, точно напротив Валеры. Позади, облокотившись на деревянную спинку, стоит Васька. Аня аккуратно пристраивается рядом с Валерой, спрятав их переплетенные руки в кармане его кожаной куртки. Возле нее место остается свободным.

Вечерний воздух, пропитанный запахами свежести и пива, за которым в итоге отправляют Радио, окутывает компанию. Анин смех, звонкий и радостный, раздается над двором, словно песня о свободе и беззаботности.

Кто-то рассказывает анекдот, и в воздухе повисает напряженная тишина, разорвавшаяся после взрывом смеха. А затем следует история о Минусе и Лампе, которые несколько дней назад нашли бутылку лимонада и с ожиданием вкусного напитка открыли ее, но быстро поняли, что внутри не сладкий газированный напиток, а что-то совершенно другое. Описание их неудачной попытки утолить жажду веселит всех, и гогот бьется о стены жилых домов, разбивая тишину двора.

Чуть позже присоединяется Настя, занимая единственное свободное место рядом с Аней, и атмосфера становится еще более живой и игривой. Аня с удовольствием включается в разговор, делится своими историями и смеется над шутками ребят. Она рада быть здесь прямо сейчас, в окружении непринужденности и дружественных отношений. Со временем между Аней и Настей завязывается своя беседа, в которой они делятся друг с другом событиями, которые произошли с ними за последнее время: Рыкова болтает про новую юбку и даже крутится перед Пушкиной, чтобы та смогла рассмотреть шмотку в свете фонарей, Анька же шепотом рассказывает про родителей и получает в ответ взгляд, полный сожаления и сочувствия.

В этом вечернем собрании Аня ощущает свою свободу от всех забот и проблем, погруженную в теплую атмосферу. Расходиться решают, когда какой-то мужик через форточку кричит «Поздно уже, валите по домам, а то ментов вызову». Валера и Аня, взявшись за руки, отделяются от компании под удивленные взгляды, Зима не сдерживает себя и восторженно играет бровями, заставляя девочку покраснеть, а Турбо отвешивает ему шуточный подзатыльник. Они неспешно двигаются в противоположную от остальных сторону, к дому Туркина, когда вслед им раздаются смех и пожелания доброй и веселой ночи. Аня на это только хихикает, забавляясь. Валера несдержанно, но без какой-либо злобы закатывает глаза. Кажется, будто они еще никогда не были столь свободны рядом друг с другом. Девочка смотрит на него и загорается от искры.

По пути они решают зайти в гастроном, где за кассой стоит полная женщина в синем фартуке, в руках у нее свежий выпуск газеты. Аня пересчитывает остатки сбережений в кармане и готова уже отдать все три рубля и сорок копеек Туркину, но он сворачивает ее ладонь с монетами в кулак и просит оставить для себя — у него есть деньги. В просторном зале с наполненными едой полками и привлекательными выкладками пахнет мясом и свежими овощами. Аня выбирает хлеб с аппетитным ароматом и пачку конфет — сладкое поощрение за приятный вечер. Продавщица с потным лбом сначала зыркает на молодых людей косо, но когда Валера кладет на весы нужную сумму за продукты, то Аня замечает, как ее взгляд становится мягче. Это презрение заставляет девочку нахмуриться. Она понимает, почему такое происходит, ведь Валера стоит перед женщиной в потертых штанах и уже старом и растянутом свитере, эту одежду нельзя назвать новой. Но разве это дает ей право смотреть на них свысока? Валера, улыбаясь, глядит на Аню, она видит нечто радостное в его глазах.

Когда Туркин проворачивает ключ в замке, дверь со скрипом отворяется, впуская их в темный коридор. Турбо щелкает по выключателю, и комнату озаряет теплый тусклый свет. Аня делает шаг вперед, и ее взгляд останавливается на серых, грязных обоях, покрытых пятнами. Пол ободран, а из щелей между досками пробивается сырость, которая смешалась с запахом нажаренных оладьев и какой-то неуловимой тоски. В зале, откуда доносится громкий мужской храп, стоит затхлый воздух, пропитанный алкоголем. Аня старается не вдыхать этот удушающий аромат. Ей хочется распылить по всей квартире духи, чтоб они хоть немного перебороли ужасный перегар, но она пытается не показывать этого. Она понимает, что Валера ничего не может сделать с этой ситуацией.

Аня знает, что он любит свою семью, хоть и не всегда способен терпеть отца. Она искренне, но скромно улыбается ему.

— Если хочешь, то я все еще могу отвести тебя до дома, — негромко произносит Туркин. Он ставит авоську с продуктами на пол.

Аня поворачивается к нему и целует, как хотела, но не могла сделать этого в присутствии других, считая это чем-то личным и сокровенным, желая уберечь от лишних глаз. Валера не дурак, отвечает сразу же, сминая девичьи губы. Они встречаются легко, как два лепестка, коснувшиеся друг друга в утренней росе. Аня чувствует мягкость его касаний, и ее сердце бьется быстрее. Валера трепетно прижимает девочку к себе, и Пушкина ощущает его тепло и защиту. Поцелуй нежен, как летний ветер, пробегающий по лугу, и сладок, как первые ягоды лесной земляники. В нем нет страсти, только ласка и глубокая привязанность. Аня прикрывает глаза и отдается этому чудесному моменту. Внутри нее расцветают цветы, она надеется, что этот поцелуй никогда не закончится.

Валера тоже погружен в это волшебное чувство. Он держит Аню за руку, и ему кажется, что они сливаются в одно целое. Он вздрагивает, когда ее дыхание оказывается на его щеке, и становится так хорошо, как никогда раньше. В этом поцелуе он находит то, что так давно искал: спокойствие, гармонию и что-то глубокое и совсем неизведанное.

— Валера? — доносится тонкий детский голосок до Ани.

Их поцелуй резко прерывается — Аня делает шаг назад, но крепкая рука Валеры не дает отойти ей слишком далеко. Из зала в коридоре появляется маленькая девочка с помятой бумажной куклой при себе, неловко сминая ее пальчиками. На ней длинная футболка, а голые бледные ножки переминаются на холодном полу.

— Катюш, почему не спишь? Время уже позднее, — со всей строгостью старшего брата говорит Туркин.

Девочка, насупившись, бормочет тихонько себе под нос:

— Я кушать хочу, папа ничего не приготовил, а все оладьи я уже съела…

Аня, чувствуя неловкость, приседает на корточки перед Катей, стараясь улыбнуться как можно добрее. Она никогда не пыталась ладить с маленькими детьми, но с сестрой Валеры очень хочет.

— Привет, меня зовут Аня, — говорит она мягким голосом.

— Туркина Катя, — отвечает, не отрывая взгляда от Ани. — А ты та самая красивая девочка?

Аня улыбается, хихикая.

— Не знаю, — она пожимает плечами. — Надеюсь, что это так.

Катя немного задумывается, оглядывая Пушкину.

— Да, ты красивая. А в куклы играть умеешь?

— Не уверена, но ты ведь меня научишь?

Аня сама не замечает, как Катя хватает ее за руку и тянет за собой. Пушкина успевает только сапоги стянуть с ног и пальто Валере всучить, прежде чем Катя уводит ее в глубь квартиры, желая показать всю свою коллекцию бумажных кукол. Какие-то она нарисовала сама.

***

Света поднимается по ступеням в сером и холодном подъезде, когда в голове вновь всплывает образ Пушкиной, застывшей в углу раздевалки, словно загнанная дичь. Ее и без того маленькое тело, обычно бодрое и раскованное, было сгорблено, отчего казалось еще меньше. Аня неуклюже пыталась, прикрывшись полотенцем, превратив его в хилый щит, сменить форму с непривычной спешкой. Света видела, как Аня сжимала кулаки, как ее глаза, обычно светлые и открытые, тускнеют от стыда и боли. Она стояла в несколько метрах и заметила синее пятно на боку из-под задранной водолазки. В тот момент Свете захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть из этого жестокого мира. Несмотря на все сложившиеся между ними отношения, Соловьева никогда бы никакому заклятому врагу не пожелала подобного.

Света сжимает губы, сдерживая вздох. Она знает, как это — быть избитой; понимать, что твоя кожа — это не щит, а хрупкая оболочка, которую так легко сломать, видеть, как стыдно показывать эти синяки, как хочется спрятаться от всего мира, забиться в угол и исчезнуть.

Внутри Светина душа словно сжалась от жалости, когда она столкнулась с зелеными поникшими глазами Ани в раздевалке. Она и Аня всегда соперничали, начиная с юных лет и заканчивая настоящим. Годы проходили в игнорировании, колкостях, подколках и случайных столкновениях в коридоре. Но днем, глядя на Аню, Света понимает, что эта вражда — просто игра в жестокий театр, а за кулисами у них болит одно и то же.

Света нетерпеливо ждала, когда в раздевалке останутся только они с Аней. Урок физкультуры начался, а девочки все не спешили уходить. Наконец раздался щелчок замка, и последняя ученица, с шумом захлопнув дверь, исчезла в коридоре. Света достала из сумки маленький тюбик с бледно-голубой мазью. Соловьева хорошо знала ее свойства — отлично снимала отеки, и синяки после нее бледнели быстрее.

«Вот, держи», — протянула Соловьева Ане. — «Хорошо помогает, быстро пройдет».

«Не надо», — шепнула Аня, отворачиваясь, но Светка перешагнула через всякие манеры и схватила Пушкину за руку, выдергивая полотенце. Соловьевой ничего не стоило задрать девчачью одежду и увидеть то, что не должна была лицезреть.

«Не бойся», — сказала Света. — «Я знаю, каково это, поверь. Ты не особенная в этом. Паренек твой или…»

Света договорить не успела, Аня тут же помотала отрицательно головой, приговаривая, что Валера ее и пальцем не трогает. Света верила. Возможно, не всех в отношениях, несмотря на любовь, бьют. Аня, на удивление Соловьевой, быстро рассказала, почему синяя вся, точно небо над головами. Света сразу поняла, что однокласснице не с кем поделиться произошедшим и она вовремя подвернулась — удобная. Аня чуть ли не в слезах повествовала о Льве, о планах родителей.

«Но мне Валера нравится», — завершила свой рассказ Пушкина.

«Нравится?» — Света выгнула бровь. — «Если просто нравится, то бросай его и будь с Живым. У него и деньги, и связи, и закон. Таких, как твой Валерка, любить надо, иначе незачем с ними быть. Суки они те еще, Пушкина».

Так и разошлись на урок, больше за день ни разу не заговорив.

Сумка, набитая продуктами, неприятно оттягивает руку Светы, как бы напоминая о предстоящем ужине, который она должна приготовить для Паши. Дойдя до знакомой деревянной двери, она задерживается, ощущая усталость, которую не может объяснить сама себе. Ее рука нерешительно тянется, чтобы постучать, но замирает в воздухе. Сделав глубокий вдох, Света бьет три раза. Звук, похожий на тихий стук сердца, отдается эхом в тишине коридора, и ей кажется, что она может услышать, как он проникает в квартиру, словно предвестник чего-то нового, неизвестного. Она опускает глаза, наблюдая, как щелкает замок и ручка медленно поворачивается, девичье сердце бьется быстрее. Через мгновение ей придется встретиться со взглядом Паши, от которого не укрыться.

— Бляха, Светик, тебя только за смертью посылать, — слышит она, как только Кащей появляется перед ней в растянутой майке и старых трико. — Я жрать хочу.

Света еле сдерживается, чтобы не закатить глаза.

— Я тебе не кухарка, — она скидывает пальто прямо в руки Паше, он сразу же, точно по привычке, вешает его. — Мог бы и сам приготовить, раз так есть хочешь.

Кащей следует за ней на кухню, усаживаясь за столом. Свету чувствует спиной его взгляд. Она вытаскивает продукты из сумки, пока он громко отхлебывает чай, откусив перед этим печенье.

— Не бурчи, солнышко, просто сваргань борщика по-быстрому, — причмокивая, заявляет Кащей. Света молчит. Терпит.

— Борщ не умею. Будет картошка с салом.

Кащей кивает.

— Тоже хорошо, главное, шевелись.

Он выходит из кухни, оставляя Соловьеву одну.

Света вздыхает. «Солнышко»… Ей смешно и грустно одновременно. Она знает, что он не злопамятен, просто не думает о ее чувствах, как и всегда. Ее усталость копится долгие месяцы их отношений. Он терпит ее капризы, она — его неуважение, прощает, но внутри все больше кипит огорчение.

Картошка, лук, сало… Все просто и доступно. Но и тут он находит повод поворчать. Она ставит чугунную сковороду на плиту, наливая в нее масло. Ей хочется высказать ему все, что она думает о нем, о его отношении к ней. Доказать, что она не его служанка, что не обязана прыгать по его требованию. Но она молчит. Соловьева чистит картошку, закатав рукава блузки, режет соломкой. Потом лук мелким кубиком, как это делает мама. Кладет сало на разогретую сковороду, ждет, пока оно растопится, и затем закидывает туда картошку.

Под шипение масла она не замечает, как в кухне появляется Кащей, аккуратно пристраиваясь рядом. Мнется, как пятиклассник перед доской на уроке, прежде чем звякнуть чем-то металлическим и положить это перед Светой.

— Это что такое, Паш? — Света смотрит на набор ключей, что лежит перед ней рядом с жирной сковородой, на которой уже начинает подгорать свиное сало.

Кащей хмыкает.

— Не видишь, что ли? Ключи. Сможешь приходить и жрать мне готовить, пока я занят. Ну и просто на всякий случай, еще сдохну здесь, а никто и не узнает, — он жмет плечами.

— Ключи? — Света переспрашивает, не веря своим ушам. Ее губы расплываются в широкой улыбке, глаза сияют. Она поднимает связку дрожащими руками, рассматривая ее, словно драгоценность.

— От этой самой квартиры, — Паша ухмыляется, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Можешь заходить, когда захочешь, а если холодильник пустой, то и еды принести.

У Соловьевой сердце бьется быстрее, щеки пылают. В этом жесте Паши она видит что-то глубокое, нечто, связанное с доверием, с возможностью быть ближе к нему. Вся ее предыдущая грусть от его поведения исчезает вмиг.

— Ты серьезно? — спрашивает она, не веря своим глазам.

— Еще бы, — фыркает Паша, доставая из холодильника бутылку пива, и смотрит на свое солнышко с веселым блеском во взгляде. — Теперь ты вроде правой руки и имеешь доступ ко всему моему имуществу. Включая холодильник. И меня.

Света, словно завороженная, смотрит на Пашу. Ключи, все еще теплые от его рук, лежат в ее ладони, как талисман их новой близости. Она хочет сказать ему столько слов, но они умирают на языке. Ей не хватает смелости, чтобы выразить то, что переполняет сердце. Соловьева делает шаг вперед, приближаясь к Кащею. Ее дыхание становится частым, щеки пылают. Она чувствует, как его взор прикован к ней, и в этом взгляде она читает тот же немой вопрос, что бурлит в ее душе:

«Что ты хочешь от меня?»

Света не может говорить. Она поднимает руку и нежно гладит его по щеке, ощущая гладкую кожу. Паша прикрывает глаза, и она видит, как он расслабляется от ее касаний. Она хочет узнать, что он чувствует, но молчит. Тогда она делает то, что не может больше сдерживать. Светочка наклоняется и касается губами его. Это не страстный поцелуй, а полный любви и нежности. В нем она пытается передать все, что не способна выразить устно: благодарность, привязанность, надежду.

Она чувствует, как его губы мягко отвечают. Он не торопится, не давит, а просто двигается в такт, который Света сама и задает. Она слышит его тяжелое дыхание и биение сердца. Ей этого достаточно, чтобы понять — Паша чувствует то же, что и она.

Поцелуй заканчивается. Света отстраняется от него, но не отводит взгляд. Она замечает, как он смотрит на нее с некоторой неловкостью, словно пытается разгадать ее помыслы.

— Я хочу, чтобы ты знал, — шепчет Света. — Я тебя люблю.

Паша сохраняет молчание, но оставляет поцелуй на влажных девичьих губах. А прежде, чем выйти из кухни, прихватив с собой холодненькую бутылочку пива, бросает веселое:

— Ага. И я.

***

Татьяна Ильинична ходит из одного угла в другой в гостиной в тяжком ожидании, пока Илья Макарович говорит по телефону. Она поджимает губы, когда из коридора доносится сердитый голос мужа:

— Послушайте, ребенок не вернулся после прогулки, какие трое суток?! Ты, идиот, хоть понимаешь, с кем разговар… Еще и сбрасывают!

Мужчина тяжелым шагом возвращается в гостиную. Татьяна по легкому взгляду понимает, что беседа с милицией прошла не так, как они думали.

— Сказали ждать трое суток, только тогда и приходить.

Татьяна присаживается рядом с Ильей, неловко сдвигая плед на диване. Они не смотрят друг на друга. Между ними простирается невидимая стена, построенная из множества лет холодности и недосказанности. Она уже успела отвыкнуть от мужской ласки и нежности. Ее руки лежат на коленях, словно она боится тронуть его хотя бы случайно.

Илья Макарович смотрит в серость телевизора. Его мысли бродят где-то в далеке, за границей их проблем, брака. Женщина уже давно устала от этой холодной войны, от постоянного ощущения пустоты между ними. Уже более десяти лет они живут вместе, словно два параллельных мира, которые иногда пересекаются в течение дня. Их брак изжил себя, как старая кофта, которую жалко выбросить, но и носить уже некомфортно. Единственная причина, почему они еще вместе, — это их дочь, Анечка. Она их связь, общая точка опоры в этом холодном мире.

Татьяна смотрит на Илью, и сердце сжимается от боли. Она вспоминает то время, когда они были молоды и счастливы, когда их любовь сияла ярко и неповторимо, как летнее солнце.

— Будешь чай? — она спрашивает тихо, словно боится нарушить тишину, которая уже давно стала неотъемлемой частью их жизни.

— Ты думаешь о каком-то чае, когда наша дочь шляется ночью по городу?..

Она встает и уходит на кухню. Ей хочется плакать, кричать от боли, но она сдерживает себя. Она должна быть сильной ради самой себя. Пушкина заваривает чай, и ее руки дрожат. Она чувствует себя одинокой, потерянной в этом холодном мире, где нет места любви, где только пустота и тоска.

Илья врывается на кухню, его грубые шаги словно барабанная дробь, предвещающая бурю. В его глазах — злость, кипящая, зеленоватая, точно гниющие водоросли на дне болота. Женщина знает это выражение лица наизусть. Они живут вместе слишком долго.

— Не смей уходить, когда я говорю с тобой! — шипит мужчина, ударяя кулаком по столу. Грохот разлетается по кухне, заставляя Татьяну вздрогнуть.

Она стоит у окна, смотря на иссиня-черное небо. Ее руки сжимают чашку чая, пальцы белеют от напряжения.

— Я не твоя дочь, не нужно на меня кричать, — ее голос спокоен, без дрожи, словно она говорит о погоде. Татьяна Ильинична не боится противостоять мужу. Она знает, как это делать.

Илья подходит ближе, его дыхание становится тяжелым, будто он прямо сейчас задохнется от собственной злости.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать! — он останавливается в нескольких шагах от жены.

— Я имею право общаться с тобой так, как считаю нужным, — глаза у женщины холодные, как зимний ветер.

— Вот как, — фыркает Пушкин. — Ты должна меня уважать, — мужчина сжимает кулаки, лицо и без того насыщенного розового оттенка краснеет от ярости.

— Почему? Потому что мы женаты? Я уважаю только тех, кто заслуживает этого, — Татьяна отвечает спокойно, ее голова поднята высоко, она смотрит ему в глаза, не отводя взгляда. — Значит, не заслужил, — она с некоторой задорностью пожимает плечами.

— Танечка забыла, кто она такая? — Илья шагает к ней, его движения резкие, как удары молнии.

— Я — женщина, которая не хочет больше терпеть, — ее голос звенит, точно хрустальный звон. — Я молчала, когда ты решил, что обрюхатить семнадцатилетнюю Таньку — это нормально. Я сохранила семью, когда ты решил, что назвать нашу дочь именем своей первой любви — правильно. Мне пришлось держать рот на замке, когда вскрылось, что ты ходишь по блядям, как последний моральный урод, решая, что это важнее, чем вернуться вовремя с работы и порадовать семью своим присутствием. Ты требовал от меня соответствия тебе, твоим родителям, но я лишь надеялась, что буду счастлива, потому что была влюблена в тебя всю жизнь, как маленькая наивная дура. И что я получила? Дочь, которую не смогла полюбить должным образом, и мужа, которого теперь ненавижу всем сердцем.

— Мне не нужно, чтобы ты любила меня, — фыркает мужчина. — Мне нужна воспитанная, покладистая, образованная и полезная дочь. Ты хотя бы знаешь, с кем она связалась? — он выгибает бровь.

Татьяна Ильинична отставляет чашку на стол.

— Догадываюсь.

Женщина знает, с кем и сколько гуляет ее дочь. Она легко вспоминает, когда впервые заметила, как Аня стала проводить за пределами квартиры все больше времени. Уходила под разными предлогами, сбегала с дополнительных занятий. Было сложно не обратить внимание на внешние изменения: кудри все чаще походили на аккуратную прическу, на губах появлялась помада, а стиль стал взрослее и выдержаннее. Аня будто расцвела, когда в ее жизни появился этот оборванец, имя которого она даже не знает. Она лишь понимает, что ее дочь влюблена, как и она когда-то в Пушкина. Но в душе Татьяны нет никакой радости за дочь, ведь уличный парнишка ей не подходит. Аня — девочка другого социального уровня, и Лев ей не уступает, в отличие от хоть и симпатичного, но бедного мальчика.

— Как его зовут? — спрашивает женщина, присаживаясь за стол. У нее уже нет сил держаться на ногах.

— Валера. Боевой пацан, с характером, жаль только, что дочери нашей ничего не сможет дать.

— Любовь.

— Ну конечно, это же самое важное! — усмехается Илья Макарович. — Далеко уехала на своей любви?

— Ты никогда меня не любил, — устало шепчет она. — А в отношениях главное, чтобы мужчина любил. Умная женщина останется с тем, кто любит ее. Идиотка выберет делать это самой. Я устала, ухожу спать.

— Тебе совсем плевать, где сейчас может быть наша дочь?

Прежде чем выйти из кухни, женщина ненадолго останавливается, ухватившись за дверной косяк. Она с трудом держится на ногах.

— Я думаю, мы оба понимаем, где именно она сейчас. И с кем.

***

Стол скрипит. Аня замечает это сразу, как только садится на слегка перекошенную табуретку. Вилка алюминиевая, тарелка с трещиной через все основание, а стакан граненый. Но все это кажется такой незначительной мелочью, когда Пушкина смотрит, как Катя улыбается, разворачивая одну шоколадную конфету за другой. Туркин сидит рядом с сестрой, пытаясь хоть немного замедлить поглощение сладкого, но успевает только считать количество фантиков, которые увеличиваются в геометрической прогрессии. Из источников света фонарь с улицы и тусклая лампочка. На ужин сделали бутерброды, и, кажется, это самая вкусная еда, которую Пушкиной доводилось когда-либо пробовать. Она и не задумывается, что это из-за Валеры, который весь ужин не сводил глаз со своей девчонки.

Когда прием пищи подходит к концу, а Катюша старается всеми силами оттянуть время сна, Аня прибирает посуду. Турбо пытается ее остановить, оправдываясь, что и сам может, но девочка берет все в свои руки и мочет под водой старенькую, пропитанную неприятным запахом тряпку. Холодная струя с шумом бьет по ладоням, заставляя резко выкрутить кран в другую сторону. Аня трет тарелки, и кажется, будто они становятся только грязнее, а на руках остается неприятный жир. Она уже видит себя в душе, под напором горячей воды, очищающей ее от усталости и напряжения прошедшего дня. Но сейчас важно справиться с посудой.

Туркин стоит над ней, с недоумением глядя на крайне неумелые действия. Аню сложно назвать хозяйственной девочкой, так как в основном домашними делами всегда занята Татьяна Ильинична, освобождая время дочери для учебы. Поэтому движения ее кажутся крайне нелепыми и неуверенными. Валера предлагает помыть оставшееся самому, но получает достаточно категоричный ответ. Посуда гремит в раковине, вода брызгает, и вся кухня наполняется шумом и ароматом хозяйственного мыла. Аня чувствует себя уютно в этой атмосфере хаоса, словно в убежище от всех имеющихся сложностей.

— Мне бы душ принять, — негромко просит Аня.

Она устало опускается на стул, тяжело вздыхая. Ей хочется смыть с себя пыль, усталость и неуверенность. Ее взгляд устремляется в темный коридор, и она уже видит себя под струями горячей воды.

Туркин быстро исчезает в комнате, а через минуту возвращается с полотенцем и стопкой одежды. В ней есть что-то такое родное, домашнее, словно от другого члена семьи. Это футболка и шорты, которые когда-то носил он сам, пока не вырос. Аня улыбается, представляя, как он бегал в этом по дому, веселый и беззаботный. Валера нежно поглаживает Катюшу по голове, давая ей указ сидеть на месте и делать все, что хочет, прежде чем идти в кровать. Девочка с удовольствием зарывается в горсть конфет, выискивая самые вкусные и напевая любимую песенку про зайчика.

Аня берет полотенце и одежду, проходя мимо Кати.

Валера с легкой улыбкой на губах ведет Аню в небольшую комнату, щелкнув перед этим выключателем. Света в комнате мало, но достаточно, чтобы разглядеть внутреннее убранство. Беленькая плитка, словно снежные пластины, выложенные на стене, отражает тусклые лучи, рассеивая их по комнате. На полу лежит тонкий коврик с неярким рисунком, мягко шуршащий под ногами. В комнате стоит умывальник, над ним красуется одно-единственное зеркало, как будто в нем затерялся отблеск уходящего дня.

Аня, окруженная этой интимной атмосферой, оказывается к Валере ближе, чем ей кажется. Они буквально сами зажали себя в узком проходе. Ее щеки наливаются румянцем, и она чуть смущается, чувствуя его тепло рядом. Девичий взгляд устремлен на его руку, которая невольно притрагивается к ее плечу. В узком пространстве время замедляется, словно они оказались в другом измерении, где ничего не имеет значения, кроме этого мига и нежного прикосновения.

— Здесь мыло, вехотку вот эту бери, она моя, — Валера кивает на полочку. Он бережно откладывает в сторону желтую мочалку.

Аня не обращает на сказанное внимания. Она завороженно смотрит на челюсть Валеры. Хочется поцеловать Туркина, отдать ему всю себя. Но вместе этого она продолжает стоять смирно и бояться пошевелиться лишний раз.

— Валер? — спрашивает она, в голосе звучат легкая неуверенность и скрытая надежда.

Валера поворачивается, его глаза устремлены прямо на нее, словно он читает девичьи мысли. Он немного наклоняет голову, будто пытается уловить какую-то невидимую нить, соединяющую их.

— Что?

Аня опускает взгляд, ее щеки наливаются румянцем. Она чувствует, как сердце ускоряет ритм, и не может удержаться от того, чтобы не спросить:

— Я красивая? — ее голос тихий и дрожащий.

Валера не задумываясь отвечает:

— Очень, — в его глазах столько тепла и искренности, что Аня ощущает, как сознание растворяется в блаженстве.

— Тогда почему ты меня не целуешь?

Из уст Валеры вырывается хриплый выдох. Они смотрят друг на друга некоторое время, прежде чем Туркин отвечает:

— Потому что опять терпеть возбуждение без возможности его утолить — очень не хочется.

Аня проявляет инициативу — целует, приподнявшись на носочках. Пушкиной кажется, что они под нежным весенним дождем. Их прикосновения мягкие и аккуратные, Аня отдает всю себя, избавляясь от последних крупиц страха. Она чувствует в себе потребность, наличие которой раньше никогда не замечала. И с каждым днем она проявляет себя все ярче. Аня растворяется в парне, в его влажных и горячих губах, манящем запахе. Она буквально раскрывает двери души, чтобы позволить Туркину остаться в ней если не навсегда, то надолго. И она чувствует, как Валера не сдерживается и отвечает с незамеченными ранее пылкостью и страстью. Его руки скользят по спине Ани, прижимая ее к своей груди так, будто она — единственная опора, на которую он не боится облокотиться. В какой-то момент Пушкиной кажется, что еще мгновение и они станут одним целом, сольются. Мужское дыхание обжигает шею. Она упирается в его широкую грудь, внимая стук их сердец в унисон. И в этом она находит свой покой.

Их губы сливаются в единое целое, словно две половинки, скованные невидимой силой. В этом поцелуе нет ни страха, ни сомнений, только чистая и нежная влюбленность, которую разделяют две юных судьбы, решившие сплестись в совместное полотно.

Аня срывает на тихий стон, ощущая, как тело дрожит от прикосновений. Но вдруг Валера отстраняется, а его руки ослабляют хватку.

— Ань, постой…

— Что-то не так? — Аня хмурится от недоумения. Она уверена, что все происходит правильно, как и должно быть между молодыми людьми с чувствами. Но Туркин все обрывает.

— Поверь, все очень даже замечательно. Слишком, — Валера проводит рукой по волосам, пытаясь успокоить и Аню, и себя одновременно. — Но давай остановимся. Прими душ. Мне нужно уложить Катю спать.

Теплая вода льется на Аню струями. Она прикрывает глаза в наслаждении. Кажется, будто этот день не имеет конца. Часы на кухне показывали почти одиннадцать, когда Аня вышла из нее. Пушкина приподнимает лицо и подставляется под воду, стараясь освежиться. Беря вехотку, Аня не жалеет сил, трущая тело, словно хочет стереть с себя всю грязь мира, чтобы показать Валере свою чистоту. Она намыливает волосы, чувствуя, как пенистая масса обволакивает их, делая более мягкими и шелковистыми. Она представляет, как Валера будет проводить рукой по ним, как будет вдыхать их аромат. Она старается убрать каждую неприятную мелочь, чтобы выглядеть для парня идеальной, чтобы ему захотелось ее обнять, коснуться, поцеловать. Она не хочет его разочаровать. Она пытается быть для него самой лучшей.

Выйдя из душа, Аня не спеша вытирается мягким полотенцем. Она откладывает шорты в сторону. Серая футболка Валеры с зеленой надписью во всю грудь девочке велика, слишком широка в плечах и слегка коротка в длине — едва прикрывает ягодицы. Аня, не задумываясь, делает глубокий вдох, чувствуя приятный и уже родной запах.

Она подходит к зеркалу и рассматривает себя: розовые щечки, опухшие от поцелуев губы, маленькая грудь, слишком широкие икры… Она видит и достоинства, и недостатки. Ей нравятся ее щеки, они делают лицо невинным, губы кажутся полными и чувственными, а глаза — большими и выразительными. Но Аня ненавидит собственные ноги. Она считает их слишком круглыми, плотными, толстыми. Грудь шибко маленькая — пока все девочки радуются пышным формам, Аня довольствуется тем, что дарит природа. Ее тело не ужасно, но и не идеально.

Пушкина пытается улыбнуться себе в зеркало, но выходит крайне фальшиво. Она знает, что нравится Туркину такой, какая есть.

Валера сидит на кровати, уткнувшись в потрепанный коричневый блокнот, на страницах которого, кажется, таятся ответы на все вопросы. Он хмурится, стиснув зубы, и что-то старательно выводит карандашом. Комната залита теплым светом единственного работающего светильника на столе, царит атмосфера тишины и сосредоточенности.

Валера поворачивается к Ане, когда слышит, как она запирает дверь. Она выглядит хрупкой и беззащитной. Она прячет сверток своих вещей. Туркин мгновенно захлопывает блокнот и убирает его в ящик стола.

В его глазах читаются беспокойство и желание. Аня замечает напряжение, возникшее между ними.

— Оденься, пожалуйста, — хрипит Туркин, отводя внимание в сторону. — Ночью бывает холодно, укрывайся лучше.

Валера направляется к старенькой раскладушке, которую он разобрал у стены. Аня замечает его взгляд. Она, подобно светлячку, блестит в полумраке, и в его глазах мелькает тень нерешительности. Пушкина чувствует закипающее мужское желание, но знает, что Валера не станет давить на нее. Поэтому она аккуратно делает несколько шагов к нему и со всей присущей ее прикосновениям нежностью дотрагивается до груди парня. Их бьет легкий разряд электричества, пробегающий по всему телу. Аня не глупая маленькая девочка, она понимает, чего хочет взрослый парень, имея ранее любовные отношения с девушкой. Жаль только, что она сама не осознает, готова или нет. Страх до сих пор не дает ей покоя.

Ее пальцы мягко поглаживают Туркина, и Валера замирает, как пойманный в паутину жучок. Он не может отвести взгляда от нее, от зеленых глаз, в которых танцуют искорки нежности и понимания. Аня знает, что делает.

Она медленно проводит пальцами по его груди, задерживаясь на секунду, чтобы почувствовать биение мужского сердца под своей ладонью.

— Мы ведь можем лечь вместе. Ты разве не хочешь? — спрашивает, и в ее голосе звучит едва уловимая мольба, словно она боится получить отказ.

Аня сама не понимает, нужно ли все это делать сейчас, но опасается, что после такой возможности может не представиться, а в голове эхом раздается фраза, брошенная Настей Рыковой некоторое время назад: «Не дашь ты, даст другая».

Валера, завороженный девичьими прикосновениями, не способен даже отвести взгляд от ее лица.

— Хочу, но не думаю, что это лучшее время, — шепчет он с тенью сомнения.

Аня, как будто читая его мысли, скромно приподнимает уголки губ, даря своему парню самую искреннюю улыбку за весь день.

— Я бы хотела, чтобы мы легли вместе.

Валера сопротивляется недолго. Невооруженным глазом видна его усталость. Сложно не заметить нерешительность, с которой он борется. Валера не из тех парней, которые не думают о том, что будет после. Ему и в голову не пришло пораскинуть мозгами перед тем, как лечь в кровать с какой-то другой девчонкой со двора, они все сами понимают, какой парень им нужен и что они хотят от него. Но перед тем, как что-то сделать с Аней, он несколько раз думает, если не пьян, конечно.

— Хорошо, двигайся к стене, — соглашается Валера. — Но будет тесно, мне одному-то здесь мало места.

В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь шумом их дыхания, словно они единственные в целом мире. Валера, нежно обняв Аню, выключает свет, окуная их в полумрак, где каждая тень становится волшебной, каждый звук обретает особый смысл. Они прижимаются друг к другу, находя это чем-то долгожданным и по-настоящему важным. Аня раскидывает еще влажные волосы на плече Валеры, их ноги переплетены, а крепкая мужская рука прижимается к плоскому девичьему животу. Они похожи на статую, которую великий каменщик высекает из куска мрамора. Аня подползает к Валере неосознанно, доверяя ему чуть больше, чем хочет. Она чувствует жар, исходящий от тела. В комнате сладко пахнет приближающимся цветением и нежностью, появившимися благодаря ее присутствию.

Валера слегка опускает руку ниже, чувствуя полное отсутствие нижнего белья. Аня слышит, как он пытается проглотить комок после осознания всей ситуации, в которую Аня его умело загнала. Туркин не идиот, несмотря на отсутствие образования, не считая школы. Ему хватает нескольких мгновений, чтобы понять, как умело и дерзко Анька обвела его вокруг пальца, а он и рад был. Сейчас девушка, которая заставляет его сердце биться чаще, а мысли кружить, лежит с ним в одной постели в тонкой футболке, которая, точно карандаш, очерчивает ее изгибы.

Аня ощущает его изменения, она замечает, как его дыхание становится чаще, а рука сжимается в кулак. Валера изо всех сил старается привести себя в прежнее спокойствие, а Аня от этого только улыбается про себя, принимая свой успех. Если бы Валера сейчас видел ее глаза, то заметил бы блеск и озорство в них.

Аня приподнимается на локтях, перевернувшись на живот, и нежно целует его в уголок губ. Она слышит невнятное бормотание, видит, как горит взгляд. Валера сдается. Он не способен больше сдерживаться.

— Ты жестока, — шепчет Валера перед тем, как накрыть Анины губы своими.

***

Ильдар сидит за партой, скрестив руки на груди, словно готовясь к битве, которой не предвидится. Его взгляд блуждает по классу, скользит по учебнику, раскрытом на неверной странице, но никак не может сосредоточиться на словах учителя. Он уже давно понял, что английский — это не его конек. Он не завидует одноклассникам, увлеченно кивающим, записывающим правила в тетрадях. Они, словно зачарованные, погружаются в тайны языка, а Ильдар чувствует себя свободным от этой нелепицы. Его взгляд прикован к окну. Байцин обводит серые дома на противоположной стороне улицы, проходящих мимо людей, безоблачный небосклон. Время течет медленно, каждая секунда кажется вечностью. Он переводит внимание на часы над доской, которые издевательски долго отсчитывают секунды до долгожданной перемены и похода в столовую. Он чувствует себя в ловушке, словно пойманная муха в ладошке. Ему хочется убежать, исчезнуть, переместиться в другое место, где нет грамматики, учителя и нескончаемых вопросов. Но он сидит, прикованный к своей парте учебником и неумолимым ходом времени. Еще и Пушкина впервые за много лет не явилась в школу.

Байцин не замечает, как концентрируется на Алене. Ильдар забывает о грамматических правилах, о том, что находится на уроке. Его мысли заняты девочкой, из-под юбки которой проглядывается край чулок. Ее волосы, словно солнечные лучи, спадают на плечи, а глаза блестят от пылкой заинтересованности в языке. Она не просто слушает учителя, она впитывает каждое слово, как губка.

Он всматривается в ее лицо, в ее изящные черты, в легкую улыбку, которая появляется на губах, когда она узнает что-то новое. Ильдар не замечает Соловьеву, что сидит рядом с подругой и недоверчиво поглядывает в сторону одноклассника. Это не способно отвлечь его от созерцания настоящей божественной красоты. Когда Алена отвечает на вопрос, то бархатный голос заставляет Ильдара подпереть голову рукой и вслушиваться в каждое слово. Под бормотание и смех девушки хочется прикрыть глаза и покинуть собственное сознание, отправившись в увлекательное путешествие. Он видит только Алену, слышит только ее голос, который, словно музыка, звучит в его ушах. Он чувствует себя неловко запертым в своей скуке, в своей нерешительности.

Байцин знает, что должен быть более активным, смелым, но он, как завороженный, наблюдает за ней и не может отвести взгляд. Ее образ словно магнит — притягивает к себе, заставляя забыть обо всех и всем.

Мягкий девичий голос, подобно струнам скрипки, вибрирует в тишине класса, наполняя пространство звуками английской речи. Ее жесты, плавные и выразительные, подчеркивают слова, словно танцовщица, повествующая о мире без границ.

— It seems to me, — негромко болтает Спицына, отвечая на опрос из учебника, — that the world will be open to everyone if we study foreign languages. This way we will be able to communicate with foreignМне кажется, что мир будет открыт каждому, если мы будем изучать иностранные языки. Так мы сможем коммуницировать с иностранными……

Но для Ильдара все заканчивается, как только начинает говорить другой ученик. Он больше никого не слышит, его мысли заняты только Аленой. Он незаметно вырывает из тетради лист, затем внимательно выбирает ручку с самой яркой пастой.

«Сегодня в булочную пышки свежие привезут. Я угощаю», — коряво пишет Ильдар. Буквы разного размера.

Записка через троих одноклассников отправляется прямиком в руки Спицыной. Она оглядывается на Ильдара, прежде чем со скромной улыбочкой развернуть бумажку.

«После школы иду в бибилиотеку. В пятницу контрольная по физике», — пишет в ответ Спицына.

Ильдар недолго думает, прежде чем вывести:

«Можем пойти вместе? Тоже нужно подготовиться к контрольной».

Алена возвращает бумажку почти сразу.

«Библиотека — общественное место, туда может пойти всякий желающий. Но рядом со мной всегда есть свободное место, можешь сегодня занять его».

Ее слова просты, но в них звучит что-то, заставляющее замереть. Ильдар понимает, она приглашает его с собой, и страх исчезает. Он изо всех сил сдерживает себя, чтобы не ляпнуть громкое «Ес!», вместо этого просто кивает сам себе. Улыбка Алены, с которой она шепчется с рядом сидящей Ляйсан, освещает весь мир, и Байцин понимает, что с нетерпением ждет этой встречи.

День в школе тянется бесконечно долго, но Ильдар этого не замечает. Все его внимание приковано к девушке в коричневой юбке и серой блузке. Он точно тайный наблюдатель, следящий за каждым ее движением. Когда она подходит к стойке в столовой, он невольно следит за тем, что она выбирает: салат с дешевой ветчиной, банан и яблочный сок. Как она аккуратно кладет вилку на поднос, как грациозно ест, откусывая фрукт. Ему хочется приблизиться, поделиться своим единственным апельсином, он считает, что девчонке не хватило, чтобы утолить голод, но только тихо наблюдает с соседнего стола.

На уроке географии он смотрит на Алену, как завороженный, не обращая внимания на карту Африки. Ее ручка летает по тетради, оставляя четкие, красивые записи. Ильдару кажется, что она чудесна, когда сосредоточена на учебе. Даже во время математики он думает о ней. Уравнение на доске не беспокоит его, пока решать не выходит Спицына. Он видит, как она мягким мелом ведет по зеленой поверхности, оставляя после себя круглые цифры. Он запоминает каждый шаг, формулу, словно узнает тайный язык, который до этого момента ему был неподвластен. Когда она ловит его взгляд, пока Ильнара Азатовна проверяет решение, Ильдар чувствует себя неловко. Ему нравится наблюдать за ней, узнавать лучше, по чуть-чуть приближаясь к ней.

Школьный звонок звенит как сигнал к отбою. Уже через пару минут Ильдар стоит у ворот, нервно переминаясь с ноги на ногу. Сердце колотится в груди, как загнанная дичь. В кармане Байцин теребит несколько карамельных конфет. Он ждет Алену, и каждая минута тянется невероятно долго. Он представляет, как она выходит из школы, ее волосы сияют на солнце, а улыбка озаряет все вокруг. Он чувствует, как лицо наливается румянцем, а в животе порхают бабочки. О Светке Ильдар не вспоминает уже давно.

Он пытается спрятать свое волнение, держаться спокойно, но каждый проходящий мимо ученик, каждый шум открывающихся дверей заставляют вздрагивать. Но в тот же момент, как он думает об этом, испытывает прилив оптимизма. Он не допускает мысли, что Спицына могла все переиграть и сбежать. Он делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Он готов ждать ее весь день.

И вот она выходит, мир вокруг останавливается. Байцин видит только яркую улыбку Алены, слышит заливистый смех, прежде чем она прощается с Соловьевой, на которую парень даже не смотрит, и подходит к нему. Все волнения тают после теплого приветствия.

— Не думала, что ты захочешь идти в библиотеку. В прошлый раз ты выглядел максимально недовольным своим нахождением там, — хихикает она, прикрывая улыбку рукой. Ильдару же кажется, что это лучшее, что он видит.

— Батя голову оторвет, если опять двояк получу, нужно хотя бы три, — обреченно вздыхает Байцин. — Да и мама уже психует, ругается постояно.

Алена понимающе кивает, когда они подходят к скверу, сразу за которым располагается библиотека.

— Да, мои тоже наседают перед поступлением.

— Ты же отлично учишься, чего беспокоиться? — не догоняет Ильдар. — Думаю, поступишь в Москву или Ленинград и все будет гуд.

Алена бросает на парня колкий холодный взгляд, тогда только он понимает, что ляпнул что-то не то. Девочка долго не молчит, показывая все свое недовольство.

— Да не нужен мне ваш Ленинград, мне и в Казани хорошо, — бормочет. — Мама хочет, чтоб я на географию поступала в Ленинграде, а здесь хочу, понимаешь? Да хоть на эту чертову географию! Света здесь остается, Ляйсан тоже, ты… — она запинается, вовремя прикусывая язык.

— Что я?

Он все понимает, оттого и уголки губ вверх тянутся.

— Не строй из себя идиота, Байцин, — с напускной грубостью кидает Алена, начиная ускорять шаг.

Ильдар застывает на месте, словно окаменевший. Звучит как удар грома при ясном небе. Его сердце бьется быстрее обычного. Он понимает, что ей он нравится так же, как и она ему. Это очевидно, как солнце в полдень. Ее слова — защитная реакция, попытка спрятать свою неловкость.

Ильдар старается сказать что-то в ответ, но ответ застревает в горле. Ему остается только улыбнуться и поспешить за ней, стараясь не отставать.

— Аленочка, погоди, — он почти смеется, пытаясь ухватить девушку за локоть. Он чуть не путается собственных ногах. — Спицына!

Она останавливается, но Ильдар видит ее недовольное выражение лица.

— Чего тебе? — бурчит она, больше походя на обиженного ребенка.

— Ты ведь мне тоже нравишься, так зачем убегать?

Алена краснеет, ее щеки наливаются румянцем. Она отводит взгляд, не зная, куда деться от неловкости. Ильдар видит смущение и не может удержаться от смеха. Он заряжает Алену, и она невольно улыбается. Парень делает еще шаг, и теперь они стоят очень близко. Он смотрит ей в глаза, взгляд теплый и нежный. Ильдар обнимает, а Аленка и не сопротивляется. Она чувствует его руки, которые окружают, и еще сильнее краснеет. Сердце девушки бьется быстро, и она не знает, что испытывает: смущение, страх или радость. Но она не отстраняется. Стоит и наслаждается моментом, позволяя Ильдару гораздо больше, чем кому-либо когда-то.

— Если нужно будет, я с тобой в Ленинграде поступлю.

Алена угукает невесело.

— Тебе бы контрольную по физике на тройку закрыть, какой Ленинград…

— Так и я не на физмат собираюсь. Вон, механиком пойду или…

— В ПТУ собрался? Совсем, что ли? — Алена осуждающе глядит на парня. — За голову берись, иначе скоро совсем поздно будет.

— А ты мне поможешь?

Девушка недолго молчит. Ильдар знает, что она согласится. У нее нет выбора.

— Куда я денусь, — выдыхает устало.

Ильдар, прижимая Алену к себе, словно боясь, что она может раствориться в воздухе, не отрывает от нее взгляд. Его карие глаза, будто два зерна кофе, отражают не только ее образ, но и надвигающуюся бурю эмоций в его душе.

Он точно впервые ее видит: нежный румянец, сверкающий от смущения взгляд, тонкий изгиб шеи, скрывающийся в тени волос. Ее хрупкость, изящество, ласка — все это завораживает. В груди Ильдара рождается чувство благоговения перед ее красотой, чувство принадлежности к ней, хотя он еще не способен определить, что это с ним происходит. Он охвачен желанием защитить, уберечь от всего плохого и в то же время — утонуть в ее глазках, раствориться в улыбке, исчезнуть в объятиях.

Он глядит на Алену — как художник на шедевр, как поэт на музу, как любитель на закат. Он видит в ней не просто девушку, которую хочет завоевать, а целый мир, полный красоты и тайн, мир, который он должен исследовать до самых глубин.

— Можно тебя поцеловать? — совсем тихо спрашивает Ильдар, наклонившись к самому ушку.

Спицына кивает сразу же. Ни в какую библиотеку они уже не идут.

***

Первые лучи солнца, смелые и игривые, прокладываются сквозь узкую щель в занавесках, решительно вторгаясь в мир сна, где мирно посапывает Валера, прижавшись к Анечке, точно маленький ребенок. Их тела, переплетенные в объятиях, кажутся единым целым, словно два дерева, давно сросшиеся корнями. Аня просыпается от яркого пятна на лице, словно кто-то нежно гладит ее. Она еще не полностью открывает глаза, ее мысли затуманены сонными образами, но уже чувствует тепло Валеры рядом, слыша его ровное дыхание. Она тянется к нему, словно в сонном бреду, и аккуратно прижимается своей щекой к его.

Ее веки еще тяжелые, но она уже видит размытые контуры комнаты, улавливает тихий шум улицы, ощущает нежный ветер, проникающий через приоткрытое окно. Мир вокруг еще полнится сонным туманом.

Аня выбирается из объятий Валеры с ужасным желанием попить, стараясь не разбудить его. Ее движения медленные и плавные, будто она боится нарушить хрупкую гармонию утреннего сна. Она осторожно тянется к нижнему белью, что аккуратно лежит на старенькой табуретке в углу комнаты. Аня выскальзывает из комнаты, тут же оказываясь в дряхлом коридоре. Из гостиной больше не доносится мужской храп, поэтому она заглядывает туда из любопытства. Комната оказывается пуста. На хлипкой мебельной стенке стоят фотографии, на которых Аня тут же узнает Валеру. На одной он с неизвестной взрослой женщиной, на другой с маленькой девочкой на руках — с Катей.

В кухне прохладно и пахнет свежестью. Солнечные лучи проникают сквозь окно, освещая стол, за которым сидит в одиночестве Катя в тонком домашнем халате. Перед ней на маленьком блюдце со сколами по краям лежит кусок серого хлеба и стоит граненый стакан с водой.

Катя поднимает глаза, когда Аня входит в комнату. Она продолжает с удовольствием уминать пищу, со сосредоточенностью пережевывая каждый кусок.

— Доброе утро, — с улыбкой приветствует Аня девочку, стараясь не шуметь. — Хорошо спала?

Катя кивает, не прекращая есть.

— Папа храпел тише обычного, быстро уснула, — без задней мысли болтает Туркина.

— Это замечательно! Я собираюсь приготовить завтрак, — Аня берет стакан и наливает воды. — Что бы ты хотела?

Аня отпивает, утоляя мучившую ее жажду. Она смотрит на Катю, удивляясь ее энергии.

— Молочный суп, — восторженно восклицает Катенька, громко поставив стакан на стол.

Аня лучезарно улыбается в ответ.

— Значит, будет молочный суп! У вас ведь есть молоко и лапша?

Аня открывает холодильник, но натыкается на пустые полки. В дверце спрятались несколько яиц, на полке в углу смятый пакет кефира, а на самом дне два помидора, покрывшихся ледяной корочкой.

— Молочный суп не получится, — тянет Аня. — Но можно поджарить яйца с помидорами. Будет вкусно!

— Помидоры? — Катя недовольно морщится.

— Можно и без них… — Аня кивает.

Она оглядывается в поисках посуды. Продукты из холодильника быстро оказываются на столе. Ее движения становятся более живыми и энергичными. Она находит на высокой полке старый радиоприемник, похожий на совсем старый выпуск, и включает его.

Из колонок льется знакомая мелодия, легкая и задорная. Аня улыбается, ее ноги сами тянутся в танец. Она начинает двигаться, вращаясь по кухне, словно в круговороте ритма и счастья. Руки грациозно поднимаются и опускаются, сопровождая ритм музыки, а губы невольно раскрываются, подпевая песне.

Она зажигает плиту, ставя на нее маленькую сковороду, и в то же время нарезает оставшийся нетронутый Катей хлеб. Движения быстрые и четкие. Кухня пахнет жареными яйцами. Аня находит в шкафу старую посуду с яркими цветами и улыбается, представляя себе, как Валера и Катя будут сидеть за столом, погруженные в атмосферу утра и еды, окруженные музыкой. Пушкина мысленно рисует их улыбки и воображает счастливые голоса, и это заставляет ее сердце биться чаще, словно в ритме той нежной мелодии, что сейчас звучит из старого радиоприемника.

Катя, уставшая сидеть, подпрыгивает на ноги и, хватая Аню за руки, танцует вместе с ней. Их танец спонтанный и веселый, полный энергии и радости. Катя с легкостью подхватывает движения Ани, и они уже вместе двигаются в такт мелодии, словно две бабочки, порхающие в ритме музыки. Они даже не замечают, как начинает распространяться запах чего-то подгорелого.

Но внезапно Катя останавливается, ее улыбка становится еще шире, и она резко кричит:

— Мама!

Аня замирает на месте, не понимая, что происходит. Она осматривается, и взгляд падает на женщину, стоящую в коридоре, с недоумением смотрящую на них.

— Здравствуйте, — тихонько произносит женщина, обводя глазами Пушкину от пяток и до самой макушки.