Глава 11.

Поспать нормально Антону не удаётся. Всё тело ломит от боли. Пару раз удавалось уснуть, но почти сразу же Антон просыпался, стоило только немного пошевелиться. В итоге Антон поднимается на ноги за два часа до будильника и перебирается с кровати на стул. Достаёт из рюкзака альбом с рисунками и кладёт на стол перед собой.

Да, правильно, Тох, паршиво — добивай.

Антон не знает, что хочет нарисовать. Изначально просто водит карандашом по листу, сильно на него давит, оставляя толстые линии мягкого грифеля. А потом на листе появляется несколько деревьев, и Антон отрывает кончик карандаша от бумаги, разглядывая собственный рисунок так, будто он чужой.

— Господи, блять, — испуганно выкрикивает Шастун, когда начинает звонить будильник.

Он выключает сигнал будильника, начинает медленно собираться и готовить себя к тому, чтобы выйти на улицу и сделать вид, что ничего у него не болит. Достаёт из рюкзака мазь, которую вчера вечером дал дядя Лёша, идёт к шкафу, открывает дверцу и встаёт перед зеркалом, снимая сначала толстовку, а потом и футболку. Выдавливает холодную мазь на пальцы и заводит руку за спину, стараясь осторожно размазать по синякам мазь. Тяжело дышит, прикрывая глаза и стискивая зубы.

— Это пройдёт, конечно пройдёт, всё всегда проходит, — пытается отвлечь себя Антон, продолжая крутиться перед зеркалом, как перебитый червяк.

Надевает футболку обратно, потом светло-серую толстовку на молнии, а следом и куртку. Рюкзак не берёт, только студенческий с телефоном и ключами кладёт в карман. Просто зачётки забрать, чего с рюкзаком таскаться-то?

Антон, конечно, рюкзак постоянно с собой носит, даже если пустой. Просто чтобы не ощущать себя «голым» без рюкзака за спиной. А сейчас даже пустой рюкзак не хочется на спине таскать, и без него больно.

К двести пятому Антон приходит за пять минут до назначенного времени. Стучит в дверь, открывает, но не заходит.

— Арсений Сергеевич, здравствуйте, я это… за зачётками, — говорит Антон за спиной куратора, который разделяет стопку листов на части.

— Да-да, сейчас, подожди в коридоре, ладно? — просит Арсений даже не оборачиваясь.

— Без проблем, — шёпотом отзывается Антон, закрывает дверь и недалеко отходит, просто чтобы в случае чего ему не прилетело этой же самой дверью.

Ждать приходится недолго, Арсений Сергеевич выходит из кабинета почти сразу после того, как Антон закрыл дверь. Преподаватель держит в руках прозрачный файл со всеми зачётками.

— Тебя кто так? — останавливается преподаватель перед Антоном, когда замечает синяк на скуле. Арсений напрочь забывает о том, зачем вообще вышел из учительской.

— Да это так… — отмахивается Антон. — Что там насчёт зачёток?

Арсений пристально разглядывает синяк на скуле Антона, а потом переводит взгляд на зелёные глаза. Шастун отводит взгляд в сторону лишь бы не смотреть на преподавателя.

Антон себя уже ненавидеть начинает за глупые мысли о необходимости хороших отношений с куратором.

Да пошло оно все в пизду. Сидел бы в общаге дальше. Но нет, Тох, ты же, блять, умница.

Арсений не знает, как описать то, что видит на лице студента. Не синяк даже, не грусть и не чёртову печаль. Что-то похуже, что-то больнее.

— А, точно, — вспоминает преподаватель. — Там самая первая зачётка у Выграновского, я заполнил вчера, остальные по аналогии сделаешь, ладно? — спрашивает он и Антон кивает в ответ.

Арсений протягивает Антону файл со всеми зачётками, и стоит только Шастуну забрать его, как Попов замечает фиолетовые разводы на кисти. Арсений внаглую и по-свойски задирает рукав куртки и толстовки Антона. Эти разводы идут ещё аж на сантиметров десять в сторону локтя.

— Что это такое?

Что за вопросы, Арсений Сергеевич, вы синяки ни разу в жизни не видели?

— Ударился, — коротко и совершенно безэмоционально отвечает Антон.

— Обо что, ты, блять, ударился? — Арсений несильно отталкивает Антона к стене, чтобы не мешать потоку студентов в коридоре. А Антон в силу своей неуклюжести прикладывается спиной к стене и болезненно скулит.

— На спине тоже? — спрашивает Арсений, нахмурившись. — Говори, что случилось, — требует он.

— Всё в порядке, правда, — утверждает Антон, а у самого глаза невольно слезами наполняются от резкой боли, пронзающей все мышцы в теле.

— Антон, твою мать, рассказывай, — стиснув зубы требует Арсений.

— Простите, мне пора, — тараторит Антон и шагает по коридору так быстро, как может.

Практически плакать начинает, когда чуть ли на бег не срывается, лишь бы уйти подальше от преподавателя и его допросов.

А Арсению в догонялки некогда играть, вот-вот пара начнётся. Попов заходит в учительскую, забирает все необходимые материалы для пары и свой телефон. Шагает по коридору к нужной аудитории и попутно пишет сообщения Антону с просьбой объясниться.

У самого внутри то ли тревога, то ли злость. Как-никак за этих экономистов ответственность несёт. Об этом, конечно, Арсений в самую последнюю очередь думает. О литературе, впрочем, тоже. Вместо лекции даёт первокурсникам тест, потому что ясно понимает — рассказать толком ничего в таком состоянии не сможет. Волнуется.

Антон видит, что количество сообщений в диалоге с преподавателем пополняется, но не читает их. Думает, что лучший вариант из всех возможных — игнорировать.

Возвращается в общагу и первым же делом заваривает себе кофе, садится за письменный стол и кладёт перед собой зачётки. Заполняет половину, а потом отвлекается на уведомление о новом сообщении. Не от Арсения, а от Тимура. Жмёт на уведомление и узнаёт, что сегодня Сабитов опять не появится. Антон даже не спрашивает «почему», отправляет «хорошо» и продолжает заполнять зачётки.

К четырём часам дня Антон сидит за ноутбуком, старается написать содержание к курсовой работе. Выходит паршиво, и тогда он бросает эту затею, перебираясь на кровать. Долго пытается устроиться поудобнее, так, чтобы и уснуть получилось, и больно не было. Не получается.

Да что за пиздец?

Антон приподнимается и садится в кровати, опирается плечом о стену и крепко обнимает подушку, думая, что так, сидя, уснёт быстрее. И ведь правильно думает, только забывает о том, что с пробуждением тело будет болеть сильнее.

Просыпается тогда, когда спина затекает и приходится немного размяться. Антон поднимается на ноги и медленно ходит по комнате из стороны в сторону, попутно разминая шею и спину.

Вспоминает о том, что нужно намазать синяки мазью. Снимает футболку с толстовкой и выдавливает немного содержимого тюбика на пальцы, заводит руку за спину и медленно и осторожно массирует кожу. Тихо шипит, когда давит на синяки слишком сильно и с облегчением выдыхает, когда заканчивает.

Берёт в руки телефон и удивляется тому, что уже одиннадцать вечера. Видит, что процент заряда упал ниже двадцати, и ставит телефон заряжаться. Сам открывает беседу группы, чтобы узнать, не пропустил ли что-то важное. Не пропустил. Завтра пара литературы с восьми утра и потом три истории.

Такое себе сочетание.

Арсений Попов
Антон, я не лягу спать, пока ты не напишешь.

Господи прости, что за человек?

Антон тяжело вздыхает, жмёт на уведомление и пролистывает все сообщения от преподавателя, а потом набирает текст.

Антон Шастун
Что мне написать?

Арсений Попов
Где ты сейчас?

А это важно?

Антон Шастун
В общаге.

Арсений Попов
Что случилось? Откуда синяки?

Антон Шастун
Доброй ночи.

Арсений Попов
Антон, блять.

Антон Шастун
Не выражайся.
Тесь.
Не выражайтесь.

Антон жмёт на кнопку блокировки и швыряет телефон на стол, оставляя заряжаться. Надеется, что умыться на ночь сможет без печальных последствий, и всё идёт хорошо, а потом до Антона доходит, что он стоит перед зеркалом в ванной комнате около пятнадцати минут и разглядывает своё отражение.

Казалось бы, что такого, да, Тох?

Говорить с самим собой стало уже чем-то большим, чем просто привычка. Это потребность. Это чёртова необходимость, зависимость.

Это ты? Это правда ты?

Бровь тревожно дёргается, а челюсти напрягаются. Ранка на скуле уже покрылась корочкой, а синяк меньше не стал. Или Антону кажется… Наверное, кажется. Удивительным для себя Антон находит даже не синяк ни разу не уменьшившийся в размерах, а тот факт, что к боли привыкает. Судороги в мышцах уже не кажутся смертельными и невыносимыми, ноющую боль по всему телу уже не запивает обезболивающим, а когда мажет синяки на спине мазью, не шипит от боли.

Хуёво, правда?

Думает даже не о привыкании к боли. Думает о том, что не видит в зеркале себя. В зелёных глазах напротив какой-то пиздец творится, не иначе. Дело даже не в ранах и синяках на теле — заживут.

Дело в одной, внутри, где-то под рёбрами, наверное, чуть выше.

Я экономист, нахуй мне ваша анатомия?

Если объяснять проще, то люди говорят, что в этой области сердце. Антон его не слышит. Точнее, перестал слышать так, как раньше. Сейчас замечает присутствие этого органа только когда давление сильно подскакивает или, наоборот, резко падает. В голове набатом стучит.

Раньше поговорить мог, раньше чувствовал. А сейчас только какой-то долбоеб в голове постоянно до истерики доводит. Антон бы свалил вину на своё взросление или паршивый мир вокруг.

Да ладно? Винить некого?

А сам знает, после какого события в жизни перестал ощущать орган в груди.

Так. Стоп. Серьёзно, прекращай. Опять дураком окажешься. Себя вини, но его не надо. Себя-себя-себя.

Антон чувствует, как по щекам катятся слёзы, и быстро брызгает в лицо холодной проточной водой. А потом стоит с закрытыми глазами и сжимает края раковины пальцами, пока с лица падают капли воды.

— Прекращай, серьёзно, — уверенно велит он сам себе, а потом протирает ладонями лицо, выпрямляясь в спине.

Вновь открывает глаза и видит своё отражение в зеркале. Ясно понимает, что прекратить не может. Просто сил нет.

— Господи, — голос мелко дрожит. — Пожалуйста, — умоляет сам себя.

Пожалуйста, прекрати...