19
19
Утром 20 сентября я вдруг вспомнил о своем отце. Не каждую неделю мысли о нем посещали мою голову. Достаточно и пары раз в месяц.
Где он сейчас? Умер? Жив и успешен? Спился и лежит где-то в углу квартиры с наполовину опустошенной бутылкой в одной руке, второй пролистывая журнал с моим крохотным интервью? Знает ли о том, кто я сейчас, как живу и где меня можно найти? Знает ли, что я наркоман?
Порой я скучал по нему. Мое детство нарисовано не только красками темных тонов. Есть и светлые мазки, приглядевшись к которым можно увидеть мой шестой день рождения, когда в качестве подарка отец отвел меня в парк аттракционов, в пиццерию, где я наелся до отвала, и в кино. Это был мой первый осознанный поход в кинотеатр. Мне казалось, что в фильмах актеры действительно умирают, поэтому подбирают нескольких похожих друг на друга людей, чтобы в случае плохого дубля со смертью можно было переснять сцену. Каким же было мое разочарование, когда оказалось, что все это – лишь постановка и герои умирают понарошку. Но именно в тот день появилась на свет моя мечта стать актером.
Мать не желала воспринимать ее всерьез, отец лишь смеялся над ней. Жизнь актеров, музыкантов, певцов и художников всегда вызывает у непосвященных людей либо смех, либо отвращение. Первые годы после рождения моей мечты я поддавался мнению родителей, но страсть к оплачиваемой игре закипала с каждым днем, и я, не выдержав, стащил из кошелька матери деньги и прогулял школу ради фильма. Каким же сладким было предвкушение от показа и каким же горьким оно становилось, когда фильм завершался.
Собственные родители не верили в меня, а незнакомый неухоженный бородатый мужчина, только что перенесший смерть сына, увидев меня в коридоре после очередного отказа на пробах, случайно заглянул в мои блестящие желанием и разочарованием глаза, вмиг все понял и сказал:
– Отказали? Наверняка в очередной раз, да? Ничего, это нормально. Однажды ты сможешь. Еще не раз ударишь в грязь лицом, перенесешь не одну сотню отказов, но для такого парня всегда найдется хорошая роль с достойным гонораром.
Он оглянулся и спросил:
– Ты здесь один? Где твои родители?
Я лишь пожал плечами. В коридоре сидело еще около тридцати подростков, но он подошел лишь ко мне, этот странный, пахнущий спиртом мужчина с хриплым голосом и уставшими порозовевшими глазами.
– Тебя пустили без родителей?
Я снова пожал плечами, всем видом стараясь дать понять, что его компания мне нежеланна. Но вдохновляющие слова, произнесенные его красными обветренными губами, были теми, которые я всю жизнь хотел услышать. Не «Это гиблое дело, не смеши меня!», а «Однажды ты сможешь!».
И я решил ответить в качестве благодарности:
– В том-то и дело, что чаще всего меня не пускают из-за того, что рядом нет родителей. Но они у меня есть.
– Значит, им актерское занятие не по душе. – Он сел рядом. – И их можно понять. Актерская жизнь довольно сложная, не каждый сможет ее вынести. Но не поддерживают они тебя не поэтому, скорее всего, они боятся и не хотят дать тебе шанс попробовать.
Я кивнул, не глядя ему в лицо.
– А почему тебе отказали сейчас?
– Как раз по этой причине. – Я встал, чтобы уйти.
– Погоди, погоди. – Он схватил меня своей потной рукой и протянул визитку. – Возьми мой номер. Как разберешься в себе, позвони, поговорим.
Я сразу не догадался прочитать визитку. Слишком был занят своим эгоизмом и мыслями о том, как несправедлив ко мне мир. Но сквозь тернии этих мыслей пробралась одна, заставившая меня сглотнуть и прибавить шаг: «Почему он заинтересовался мной? Может, он – растлитель малолетних?»
Тогда я заглянул в визитку:
Ганн. Музыкант, певец. Номер телефона, данные для связи с агентом.
«Это не снимает с него подозрений в том, что он педофил».
Но новости следующего дня пошатнули мою уверенность в этом. Моя духовно опустошенная сигаретами и модными программами тетушка пролистывала свежую газету, когда я, случайно взглянув на нее, заметил на первой полосе лицо Ганна. На фотографии он выглядел на десять лет моложе. Крупно было написано название главной статьи: «БОЛЬШЕ НЕЧЕГО СКРЫВАТЬ: ГАНН *** ПОХОРОНИЛ СВОЕГО СЫНА». Только что втянутый мной в рот сок так и остался непроглоченным.
Из статьи я узнал, что около недели назад отец-одиночка Ганн похоронил сына, умершего от рака, и лишь вчера сообщил о своем горе миру.
«Он хотел в будущем стать актером. Я не был готов принять его мечту, не хотел, чтобы он столкнулся с теми сложностями, с которыми столкнулся я.
Я считал это худшим сценарием его жизни, но Бог показал мне, что есть сценарии куда хуже тех, где сын теряется в спутанном богемном клубке».
Со слезами на глазах я отложил газету в сторону.
«Я вел себя с ним как последнее дерьмо».
Прошло четыре года, а мое поведение почти не изменилось. Я все тот же, только чуть умнее. Все такой же капризный, непокорный, своевольный, эгоистичный и прямолинейный. Но черта с два я добился бы чего-то в жизни, не будь со мной моего настоящего отца.
И сегодня, когда он в очередной раз собрался сходить к дочери с новой игрушкой, я сказал ему:
– Я пойду с тобой, только загляну в детский магазин.
Глупо пытаться скрыть отцовское горе игрушками, но он не видел иного выхода. И я не видел. Милые мордашки, огромные блестящие глазки и розовый мягкий мех были лучше искаженных болью лиц, окружающих умирающего ребенка.
Магазин игрушек находился недалеко, и я решил добраться туда пешком. Я вышел из квартиры, спустился по ступенькам, открыл железную дверь, и от увиденного сделал шаг назад. Кажется, Колдер тоже был не готов встретиться со мной так неожиданно.
– Привет, – нерешительно поприветствовал он меня.
– Вот это встреча, – пробубнил я. – Что ты здесь делаешь?
– Решил заглянуть и поговорить.
– Прости, но ты не вовремя. – Я подошел к нему вплотную. – Мы с Ганном уедем через час. А сейчас я должен сходить в магазин игрушек.
На лице Колдера заиграла легкая улыбка, и он пожал плечами, спрашивая:
– Зачем?
– Хочу купить игрушки, или из названия магазина это непонятно? – Я вскинул бровь. – О чем ты хотел поговорить? Если ты не против, можем пройтись и поговорить об этом по дороге.
Господи, где мои мозги, когда они так нужны? Компания Колдера – не то, что мне было нужно в тот момент. Обдумывание подарка, мысли о детях и несправедливости к ним – вот то, чему я собирался посвятить следующие пятнадцать минут. Я не сомневался, что Колдер примет мое предложение, но он неожиданно ответил:
– Не хочу тебя отвлекать. Тогда в следующий раз.
– Ты меня и не будешь отвлекать.
Господи, я все еще жду свои мозги!
Колдер расцвел:
– Точно?
– Да, идем. У меня мало времени.
Думать одно, размышлять одновременно о другом, а творить совсем иное… Моя жизнь делилась на эти три абсолютно несовместимые, противоречащие друг другу части. Каждая из них делала, что ей только вздумается, и пусть пока я сомневался в своем решении, но чувствовал и понимал, что оно верное. Компания Колдера сейчас для меня то, что на самом деле необходимо. Он услышит мои предположения, прокомментирует, поддержит. Он развеет мою неуверенность, посоветует, поймет, прежде чем я что-то скажу. Быть может, мы поспорим пару раз, но будем чувствовать, что все хорошо. Это уже в порядке вещей. Это наша обыденность. Наша реальность. Наша особая связь.
– Так о чем ты хотел поговорить, из-за чего пересек полгорода? – поинтересовался я у него, прежде чем рассказывать что-то самому. Небольшой знак уважения, означавший, что для меня Колдер вышел из категории знакомых пустышек, которые можно было загрузить своими проблемами и забыть, и попал в новую, пока мне самому неизвестную категорию людей.
– Скажи мне, Питер, – услышав, как он произносит мое имя, я вздрогнул, – ты… такой же, как и я?