XX
163
Когда я впервые пошел в школу, мою классную руководительницу звали Джулия, потому что Шивон в то время еще не работала в нашей школе. Она пришла, когда мне исполнилось двенадцать лет.
Однажды Джулия села рядом со мной за парту, положила на нее пенальчик «Смартис» и сказала:
— Кристофер, как ты думаешь, что там внутри?
Я сказал:
— «Смартис».
Тогда она открыла крышку, перевернула пенальчик, и оттуда выпал маленький красный карандаш.
Она засмеялась, а я сказал:
— Это не «Смартис», это карандаш. А Джулия положила красный карандаш обратно и закрыла крышку.
Потом она сказала:
— Если бы сейчас сюда вошла твоя мама, как ты думаешь, что бы она сказала?
Тогда я еще называл свою мать мамой, а не матерью.
И я ответил:
— Карандаш.
Это потому, что тогда я был еще маленький и не понимал, как мыслят другие люди. И Джулия говорила матери и отцу, что все это кажется мне очень сложным. Но теперь мне это больше не кажется сложным, потому что я решил, что это просто такая разновидность головоломки. А если есть головоломка, всегда существует способ ее решения.
Это похоже на компьютеры. Многие думают, что компьютеры отличаются от людей, потому что у них нет разума. Несмотря на то что в тесте Тьюринга компьютеры могут беседовать с людьми о погоде, о вине, о том, как выглядит Италия, и даже могут шутить. Но этот разум — просто сложная машина.
И когда мы смотрим на вещи, мы думаем, что мы с помощью глаз смотрим изнутри головы, как будто из маленьких окон — наружу. Но это не так. На самом деле смотрим на экран у себя в голове, и он похож на экран компьютера. И это можно утверждать, потому что был такой эксперимент, который я видел по телевизору и который назывался «Как работает мозг». В этом эксперименте ты кладешь голову в зажим и смотришь на страницу текста на экране. И она выглядит как обыкновенная страница с текстом, и ничего не меняется. Но через некоторое время, по мере того как твои глаза двигаются по странице, ты понимаешь, что происходит нечто странное. Потому что, когда ты пытаешься вернуться к куску текста, который ты читал раньше, оказывается, что он стал другим.
И от того, что твои глаза перескакивают с одного предмета на другой, ты больше ничего не видишь. Это называется скачкообразным движением глаз. Потому что, если бы ты видел все между первым и вторым предметом, у тебя начала бы кружиться голова. И в этом эксперименте есть сенсор, он улавливает моменты, когда глаз перескакивает с одного места на другое. И когда это происходит, компьютер изменяет некоторые слова на странице, в той части, куда ты не смотрел.
Но во время скачкообразных движений глаз ты не осознаешь, что не видишь многих предметов, потому что на экране, который у тебя в голове, мозг заполнен информацией. И ты не замечаешь, что слова на другой части страницы изменились, потому что твой разум хранит картинки тех вещей, на которые ты не смотришь в данный момент.
Люди отличаются от животных тем, что могут иметь на экранах в своих головах картинки тех вещей, на которые они не смотрят. Они могут вообразить кого-то в другой комнате. Или подумать о том, что произойдет завтра. Или представить себя космонавтом. Или представить по-настоящему большие числа. Или представить цепочку причин, когда они пытаются что-то осмыслить.
Вот почему, если собака сломает ногу, ей сделают операцию и вставят в кость металлический штырь; она, если увидит кошку, погонится за ней, позабыв о штыре. Но если человек сломает ногу, то у него в голове появится картинка и останется там долгие месяцы. И даже если этот человек увидит автобус, который ему нужно догнать, он за ним не побежит, потому что у него в голове есть картинка. Эта картинка представляет собой его поврежденную ногу, срастающуюся кость, штырь, расходящиеся швы и сильную боль.
Поэтому люди полагают, что у компьютера нет разума, и считают, что их мозги — особенные и отличаются от компьютерных. Люди могут видеть экран у себя в голове, и они думают, что в их голове есть кто-то, кто сидит и смотрит на экран. Так, как капитан Жан-Люк Пикар в фильме «Звездный путь: новое поколение»сидит в своем капитанском кресле и смотрит на большой монитор. И люди думают, что это существо — их собственное сознание, и оно называется гомункул, что значит маленький человечек. И они думают, что у компьютеров нет своих гомункулов.
Но эти гомункулы — всего лишь еще одна картинка на экране в голове человека. Гомункул появляется на экране (потому что человек думает о гомункуле), и одновременно существует другой кусочек мозга, который смотрит на экран. И когда человек думает о части своего мозга (той части, которая видит гомункула на экране), он помещает этот кусок мозга на экран, а другой кусок мозга смотрит на него. Но мозг не осознает, что это происходит, потому что он — так же, как глаз, — перепрыгивает от одного предмета к другому. И внутри своих голов люди тоже не видят многих вещей, когда перескакивают от одной мысли к другой.
Вот почему мозги людей похожи на компьютер. Потому что их внимание отвлекается всего на долю секунды, пока меняется экран. И если существует какая-то вещь, которой люди не могут увидеть, они начинают думать, что это что-то необыкновенное. Например, темная сторона Луны, или черная дыра, или нечто, что мерещится человеку, когда он просыпается среди ночи и чувствует страх.
Еще люди считают себя не такими, как компьютеры, потому что у них есть чувства, а у компьютеров — нет. Но испытывать чувства — это значит просто иметь картинку на экране в своей голове. И она может представлять собой то, что произойдет завтра, или в будущем году, или могло бы произойти, вместо того, что случилось на самом деле. И если это счастливая картинка, они улыбаются, а если картинка печальная — они плачут.
167
Отец отвел меня в ванную, смыл рвоту, вытер полотенцем и в спальне переодел в чистую одежду.
Потом он спросил:
— Ты сегодня что-нибудь ел?
Но я ничего не ответил.
Тогда он сказал:
— Приготовить тебе поесть, Кристофер?
Но я опять ничего не ответил.
И он сказал:
— Ладно. Послушай. Я пойду и положу твою одежду и постельное белье в стиральную машину и потом вернусь сюда, хорошо?
Я сел на кровать и стал смотреть на свои коленки.
А отец вышел из комнаты, забрал мою одежду из ванной и положил ее на лестничную площадку. Потом зашел в спальню, снял с кровати простыни и тоже положил на площадку — к свитеру и рубашке. А потом он взял все это с лестничной площадки и унес вниз. Я слышал, как он включил стиральную машину, как зашумел нагревательный котел и вода пошла по трубам и полилась в машину.
И долгое время я не слышал ничего, кроме этого.
Я мысленно возводил в квадрат число 2, потому что это меня успокаивает. Я дошел 33 554 423, то есть до 2 в 35-й степени, но это не очень большое число, потому что перед этим я уже один раз возвел 2 в 45-ю степень, но мои мозги все не работали как надо.
Потом отец вернулся в комнату и сказал:
— Как ты себя чувствуешь? Могу я что-нибудь для тебя сделать?
Я ничего не ответил. Я продолжал смотреть на свои ноги.
И отец тоже больше ничего не сказал. Он просто сел на кровать рядом со мной, оперся локтями о колени и стал смотреть вниз, на ковер, где лежала красная деталь лего с восемью шпеньками.
Потом я услышал, что проснулся Тоби. Тоби — ночное животное, и я слышал, как он скребется у себя в клетке.
Отец молчал очень-очень долго.
Потом он сказал:
— Слушай, может, мне не стоит начинать, но... я хочу, чтобы ты знал, что можешь мне верить. И... ладно, допустим, я не всегда говорю тебе правду. Видит Бог, я стараюсь, Кристофер, видит Бог, но... Знаешь, жизнь — очень сложная штука. И это чертовски трудно — постоянно говорить правду. Иногда это просто невозможно. И я хочу, чтобы ты знал: я стараюсь, я в самом деле стараюсь. И может быть, сейчас не время об этом говорить, и я понимаю, что тебе это не понравится, но... Я сейчас обо всем тебе расскажу. Обо всем. Потому что... если сейчас ты не узнаешь правду, потом... потом это ударит больнее. Так что...
Отец потер руками лицо, оперся подбородком на пальцы и стал смотреть в стену. Я видел его краем глаза.
И он сказал:
— Это я убил Веллингтона, Кристофер.
Я подумал, что это шутка. А я не понимаю шуток, потому что, когда люди шутят, они произносят совсем не то, что имеют в виду.
Но отец сказал:
— Кристофер, просто... позволь мне объяснить. — Потом он втянул воздух и сказал: — Когда твоя мама уехала... Эйлин... миссис Ширз... она была очень добра к нам. Очень добра ко мне. Она помогала мне в трудные времена. И я не уверен, что справился бы без нее. Ну, ты сам знаешь, как часто она здесь бывала, сколько времени здесь проводила. Готовила, убирала в доме. Заходила узнать, все ли у нас в порядке, не нужно ли нам чего... Я думал... Ну... Черт, Кристофер, как объяснить, чтобы ты понял?... Я думал, что она могла бы продолжать приходить. Я думал... и возможно, это было глупо... Я думал, что она могла бы... может быть... согласилась бы переехать к нам жить. Или мы бы перебрались к ней. Это... это было бы очень даже неплохо. Я полагал, что мы были друзьями... И, кажется, я заблуждался... И в конечном итоге это вылилось в... Черт... Мы ссорились, Кристофер, и... Она говорила всякие вещи, которые я не могу повторить, потому что это очень нехорошие слова и... и они причиняют боль. Мне показалось, что она печется о своей проклятой собаке больше, чем обо мне... о нас... И, оглядываясь назад, я думаю, что был не так уж и неправ. Сдается мне, мы не так много для нее значили. И, разумеется, гораздо проще жить в одиночестве, приглядывая за одной-единственной шавкой, чем связывать свою судьбу с живыми людьми. Я хочу сказать... черт, малыш, это не слишком сложно для тебя, а?... Так вот, мы с ней поругались. Ну, если честно, мы довольно часто ругались. Но в тот раз у нас произошла жуткая ссора, и она вытолкала меня из дома. А ты знаешь, как вел себя этот чертов пес после операции? Гребаный шизофреник. В иные моменты — просто милашка, чисто ангел. Ляжет на спинку и катается: пощекочи ему животик... А потом вонзает зубы тебе в ногу!.. Одним словом, пока мы с Эйлин орали друг на друга, чертова псина прохлаждалась в саду. И когда я вышел из дома, эта шавка меня уже поджидала. И... я знаю, знаю... Наверное, надо было просто ее пнуть — и она б отлетела... Но, черт возьми, Кристофер, мне как будто бы красный туман застлал глаза... Крис, ты не знаешь, как это бывает. Я хочу сказать, мы с тобой очень разные. И в тот момент я больше ни о чем не мог думать, кроме того, что она заботится о своей проклятой собаке больше, чем обо мне и о тебе. И это было слишком похоже на все то, что произошло со мной два года назад, и...
Отец замолчал.
А потом он сказал:
— Прости меня, Кристофер. Клянусь, я не мог даже подумать, что все так обернется... что так получится.
И тут я понял, что отец не шутит. И тогда я по-настоящему испугался.
А отец сказал:
— Мы все совершаем ошибки, Кристофер. Ты. Я. Твоя мама. Все. И иногда это очень серьезные ошибки. Но мы всего лишь люди.
А потом он поднял правую руку и растопырил пальцы.
Но я крикнул и оттолкнул его — так сильно, что он свалился с кровати и упал на пол.
Потом он сел и сказал:
— Ладно. Послушай. Кристофер, я прошу прощения. Давай оставим это сегодня, хорошо? Я уйду, и ты немного поспишь, а утром мы поговорим. — И потом он еще сказал: — Все будет хорошо. Правда. Поверь мне.
А затем отец встал, сделал глубокий вдох и вышел из комнаты.
Я еще долго сидел на кровати и смотрел в пол. Потом я услышал, как Тоби скребется в клетке. Я поднял глаза и увидел, что он глядит на меня сквозь прутья.
Я должен был выбраться из дома. Отец убил Веллингтона. Это значит, что он может убить и меня. И еще я больше не мог ему верить, хотя он и сказал «поверь мне». Но он сказал неправду об очень важной вещи.
Но я не мог выйти из дома прямо сейчас, поскольку отец наверняка заметил бы меня. Так что я должен подождать, пока он заснет.
Времени было 23.16.
Я снова начал возводить 2 в квадрат, но дошел только до 2 в 15 степени, что равно 32 768. И тогда я начал стенать, чтобы время прошло быстрее. И я ни о чем не думал.
Потом времени стало 1.20, но я не слышал, чтобы отец поднимался к себе в комнату и ложился в постель. Я подумал, может, он спит внизу. Или же он ждет момента, когда сможет прийти и убить меня. Так что я достал свой армейский нож и вынул лезвие-пилу, потому что с его помощью можно себя защитить. Потом я очень тихо вышел из своей комнаты и начал спускаться по лестнице — очень и очень медленно. И когда я спустился, то через дверь гостиной я увидел ногу отца. Я подождал 4 минуты, но нога не шевелилась. Тогда я пошел дальше и оказался в холле. Потом я заглянул в гостиную.
Отец лежал на диване, и его глаза были закрыты.
Я долго на него смотрел.
Вдруг отец захрапел, и я вздрогнул от неожиданности. Я слышал, как кровь стучит мне в уши и сердце бьется в очень быстром ритме, и мне было больно, как будто у меня в груди кто-то надувал большой воздушный шар.
И я подумал, не случится ли у меня сердечный приступ.
Глаза отца по-прежнему были закрыты. Я подумал, может, он только притворяется спящим. Так что я очень крепко сжал свой нож и постучал по дверной раме.
Отец помотал головой из стороны в сторону, у него дернулась нога, и он сказал «хрннн», но его глаза оставались закрытыми. И потом он опять захрапел.
Он спал.
Это значило, что я сумею выбраться из дома, если буду действовать тихо и не разбужу его.
Я взял с вешалки около двери оба своих пальто и шарф и надел все это, потому что снаружи по ночам холодно. Потом я поднялся наверх — очень тихо, хотя это оказалось непросто, потому что у меня сильно дрожали ноги. Я прошел в свою комнату и взял клетку Тоби. Он шуршал и скребся, так что я снял одно пальто и накрыл им клетку, чтобы звуки были не такими громкими. И потом снова спустился вниз — вместе с Тоби.
Я зашел на кухню и взял свою коробку с едой, а затем отпер заднюю дверь и вышел наружу. Закрывая дверь, я отжал ручку вниз, чтобы не было щелчка. А потом я пошел в сад.
В глубине сада был сарай. В нем стояла газонокосилка и лежали всякие садовые принадлежности, которыми пользовалась мать, — горшки, мешки с компостом, деревянные бочки, веревки, лопаты. Внутри сарая было бы теплее, но я знал, что отец может начать искать меня в сарае, так что я обошел его и залез в щель между стеной сарая и забором, за большую черную пластмассовую трубу для сбора дождевой воды. Я сел, и мне стало немного спокойнее.
Я решил, что оставлю свое второе пальто на клетке Тоби, поскольку мне не хотелось, чтобы он замерз и умер.
Я открыл свою коробку с едой. Внутри была молочная плитка, две лакричные палочки, три мандарина, розовая вафля и мой красный пищевой краситель. Я не чувствовал голода, но я знал, что должен что-нибудь съесть, поскольку, если человек ничего не ест, он быстро замерзнет. Так что я съел два мандарина и молочную плитку.
А потом я задумался, что делать дальше.