XII
Он побежал отыскивать Ольгу. Дома сказали, что она ушла; он в деревню -- нет. Видит, вдали она, как ангел восходит на небеса, идет на гору, так легко опирается ногой, так колеблется ее стан. Он за ней, но она едва касается травы и в самом деле как будто улетает. Он с полугоры начал звать ее. Она подождет его, и только он подойдет сажени на две, она двинется вперед и опять оставит большое пространство между ним и собой, остановится и смеется. Он наконец остановился, уверенный, что она не уйдет от него. И она сбежала к нему несколько шагов, подала руку и, смеясь, потащила за собой. Они вошли в рощу: он снял шляпу, а она платком отерла ему лоб и начала махать зонтиком в лицо. Ольга была особенно жива, болтлива, резва или вдруг увлекалась нежным порывом, потом впадала внезапно в задумчивость. -- Угадай, что я делала вчера?- спросила она, когда они сели в тени. -- Читала? Она потрясла головой. -- Писала? -- Нет. -- Пела? -- Нет. Гадала! -- сказала она. -- Графинина экономка была вчера; она умеет гадать на картах, и я попросила. -- Ну, что ж? -- Ничего. Вышла дорога, потом какая-то толпа, и везде блондин, везде... Я вся покраснела, когда она при Кате вдруг сказала, что обо мне думает бубновый король. Когда она хотела говорить, о ком я думаю, я смешала карты и убежала. Ты думаешь обо мне? -- вдруг спросила она. -- Ах, -- сказал он. -- Если б можно было поменьше думать! -- А я-то! -- задумчиво говорила она. -- Я уж и забыла, как живут иначе. Когда ты на той неделе надулся и не был два дня -- помнишь, рассердился! -- я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром; вижу, как она потихоньку плачет, и мне вовсе не жаль ее. Не отвечаю ma tante, не слышу, что она говорит, ничего не делаю, никуда не хочу. А только ты пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье. -- Это любовь! -- патетически произнес он. -- Что? Лиловое платье? -- Все! я узнаю из твоих слов себя: и мне без тебя нет дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя -- я добр, деятелен; нет -- скучно; лень, хочется лечь и ни о чем не думать... Люби, не стыдись своей любви... Вдруг он замолчал. "Что это я говорю? ведь я не за тем пришел!" -- подумал он и стал откашливаться; нахмурил было брови. -- А если я вдруг умру? -- спросила она. -- Какая мысль! -- небрежно сказал он. -- Да, -- говорила она, -- я простужусь, сделается горячка; ты придешь сюда -- меня нет, пойдешь к нам -- скажут: больна; завтра то же; ставни у меня закрыты; доктор качает головой; Катя выйдет к тебе в слезах, на цыпочках и шепчет: больна, умирает... -- Ах!.. -- вдруг сказал Обломов. Она засмеялась. -- Что с тобой будет тогда? -- спросила она, глядя ему в лицо. -- Что? С ума сойду или застрелюсь, а ты вдруг выздоровеешь! -- Нет, нет, перестань! -- говорила она боязливо. -- До чего мы договорились! Только ты не приходи ко мне мертвый: я боюсь покойников... Он засмеялся, и она тоже. -- Боже мой, какие мы дети! -- сказала она, отрезвляясь от этой болтовни. Он опять откашлянулся. -- Послушай... я хотел сказать. -- Что? -- спросила она, живо обернувшись к нему. Он боязливо молчал. -- Ну, говори же, -- спрашивала она, слегка дергая его за рукав. -- Ничего, так... -- проговорил он оробев. -- Нет, у тебя что-то есть на уме? Он молчал. -- Если что-нибудь страшное, так лучше не говори, -- сказала она. -- Нет, скажи! -- вдруг прибавила опять. -- Да ничего нет, вздор. -- Нет, нет, что-то есть, говори! -- приставала она, крепко держа за оба борта сюртука, и держала так близко, что ему надо было ворочать лицо то вправо, то влево, чтоб не поцеловать ее. Он бы не ворочал, но у него в ушах гремело ее грозное "никогда". -- Скажи же!.. -- приставала она. -- Не могу, не нужно... -- отговаривался он. -- Как же ты проповедовал, что "доверенность есть основа взаимного счастья", что "не должно быть ни одного изгиба в сердце, где бы не читал глаз друга". Чьи это слова? -- Я хотел только сказать, -- начал он медленно, -- что я так люблю тебя, так люблю, что если б... Он медлил. -- Ну? -- нетерпеливо спросила она. -- Что, если б ты полюбила теперь другого и он был бы способнее сделать тебя счастливой, я бы... молча проглотил свое горе и уступил ему место. Она вдруг выпустила из рук его сюртук. -- Зачем? -- с удивлением спросила она. -- Я не понимаю этого. Я не уступила бы тебя никому; я не хочу, чтоб ты был счастлив с другой. Это что-то мудрено, я не понимаю. Взгляд ее задумчиво блуждал по деревьям. -- Значит, ты не любишь меня? -- спросила она потом. -- Напротив, я люблю тебя до самоотвержения, если готов жертвовать собой. -- Да зачем? Кто тебя просит? -- Я говорю в таком случае, если б ты полюбила другого. -- Другого! Ты с ума сошел? Зачем, если люблю тебя? Разве ты полюбишь другую? -- Что ты слушаешь меня? Я бог знает что говорю, а ты веришь! Я не то и сказать-то хотел совсем. -- Что ж ты хотел сказать? -- Я хотел сказать, что виноват перед тобой, давно виноват. -- В чем? Как? -- спрашивала она. -- Не любишь? Пошутил, может быть? Говори скорей! -- Нет, нет, все не то! -- говорил он с тоской. -- Вот видишь ли что... -- нерешительно начал он, -- мы видимся с тобой... тихонько. -- Тихонько? Отчего тихонько? Я почти всякий раз говорю ma tante, что видела тебя. -- Ужель всякий раз? -- с беспокойством спросил он. -- Что ж тут дурного? -- Я виноват: мне давно бы следовало сказать тебе, что это... не делается. -- Ты говорил, -- сказала она. -- Говорил? А! Ведь в самом деле я... намекал. Так, значит, я сделал свое дело. Он ободрился и рад был, что Ольга так легко снимала с него бремя ответственности. -- Еще что? -- спросила она. -- Еще... -- да только, -- ответил он. -- Неправда, -- положительно заметила Ольга, -- есть что-то; ты не все сказал. -- Да я думал... -- начал он, желая дать небрежный тон словам, -- что... Он остановился; она ждала. -- Что нам надо видеться реже... -- Он робко взглянул на нее. Она молчала. -- Почему? -- спросила она потом, подумав. -- Меня грызет змея: это -- совесть... Мы так долго остаемся наедине: я волнуюсь, сердце замирает у меня; ты тоже непокойна... я боюсь... -- с трудом договорил он. -- Чего? -- Ты молода и не знаешь всех опасностей, Ольга. Иногда человек не властен в себе; в него вселяется какая-то адская сила, на сердце падает мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума меркнет: уважение к чистоте, к невинности -- все уносит вихрь; человек не помнит себя; на него дышит страсть; он перестает владеть собой -- и тогда под ногами открывается бездна. Он даже вздрогнул. -- Ну, что ж? Пусть открывается! -- сказала она, глядя на него во все глаза. Он молчал; дальше или нечего, или не нужно было говорить. Она глядела на него долго, как будто читала в складках на лбу, как в писаных строках, и сама вспоминала каждое его слово, взгляд, мысленно пробегала всю историю своей любви, дошла до темного вечера в саду и вдруг покраснела. -- Ты все глупости говоришь! -- скороговоркой заметила она, глядя в сторону. -- Никаких я молний не видела у тебя в глазах... ты смотришь на меня большею частью, как... моя няня Кузьминична! -- прибавила она и засмеялась. -- Ты шутишь, Ольга, а я не шутя говорю... и не все еще сказал. -- Что еще? -- спросила она. -- Какая там бездна? Он вздохнул. -- А то, что не надо нам видеться... наедине... -- Почему? -- Нехорошо... Она задумалась. -- Да, говорят, это нехорошо, -- сказала она в раздумье, -- да почему? -- Что скажут, когда узнают, когда разнесется... -- Кто ж скажет? У меня нет матери: она одна могла бы спросить меня, зачем я вижусь с тобой, и перед ней одной я заплакала бы в ответ и сказала бы, что я дурного ничего не делаю и ты тоже. Она бы поверила. Кто ж другой? -- спросила она. -- Тетка, -- сказал Обломов. -- Тетка? Ольга печально и отрицательно покачала головой: -- Она никогда не спросит. Если б я ушла совсем, она бы не пошла искать и спрашивать меня, а я не пришла бы больше сказать ей, где была и что делала. Кто ж еще? -- Другие, все... Намедни Сонечка смотрела на тебя и на меня, улыбалась, и эти все господа и госпожи, что были с ней, тоже. Он рассказал ей всю тревогу, в какой он жил с тех пор. -- Пока она смотрела только на меня, -- прибавил он, -- я ничего; но когда этот же взгляд упал на тебя, у меня руки и ноги похолодели... -- Ну? -- спросила она холодно. -- Ну, вот я и мучусь с тех пор день и ночь, ломаю голову, как предупредить огласку; заботился, чтоб не напугать тебя... Я давно хотел поговорить с тобой... -- Напрасная забота! -- возразила она. -- Я знала и без тебя. -- Как знала? -- спросил он с удивлением. -- Так. Сонечка говорила со мной, выпытывала из меня, язвила, даже учила, как мне вести себя с тобой. -- И ты мне ни слова, Ольга! -- упрекнул он. -- Ты мне тоже до сих пор не сказал ничего о своей заботе! -- Что ж ты отвечала ей? -- спросил он. -- Ничего! Что было отвечать на это? Покраснела только. -- Боже мой! До чего дошло: ты краснеешь! -- с ужасом сказал он. -- Как мы неосторожны! Что выйдет из этого? Он вопросительно глядел на нее. -- Не знаю, -- кратко сказала она. Обломов думал успокоиться, разделив заботу с Ольгой, почерпнуть в ее глазах и ясной речи силу воли и вдруг, не найдя живого и решительного ответа, упал духом. Лицо у него подернулось нерешительностью, взгляд уныло блуждал вокруг. Внутри его уже разыгрывалась легкая лихорадка. Он почти забыл про Ольгу; перед ним толпились: Сонечка с мужем, гости; слышались их толки, смех. Ольга вместо обыкновенной своей находчивости молчит, холодно смотрит на него и еще холоднее говорит свое "не знаю". А он не потрудился или не умел вникнуть в сокровенный смысл этого "не знаю". И он молчал: без чужой помощи мысль или намерение у него не созрело бы и, как спелое яблоко, не упало бы никогда само собою: надо его сорвать. Ольга поглядела несколько минут на него, потом надела мантилью, достала с ветки косынку, не торопясь надела на голову и взяла зонтик. -- Куда? Так рано! -- вдруг, очнувшись, спросил он. -- Нет, поздно. Ты правду сказал, -- с задумчивым унынием говорила она, -- мы зашли далеко, а выхода нет: надо скорей расстаться и замести след прошлого. Прощай! -- сухо, с горечью, прибавила она и, склонив голову, пошла было по дорожке. -- Ольга, помилуй, бог с тобой! Как не видаться! Да я... Ольга! Она не слушала и пошла скорее; песок сухо трещал под ее ботинками. -- Ольга Сергеевна! -- крикнул он. Не слышит, идет. -- Ради бога, воротись! -- не голосом, а слезами кричал он. -- Ведь и преступника надо выслушать... Боже мой! Есть ли сердце у ней?.. Вот женщины! Он сел и закрыл обеими руками глаза. Шагов не стало слышно. -- Ушла! -- сказал он почти в ужасе и поднял голову. Ольга перед ним. Он радостно схватил ее руку. -- Ты не ушла, не уйдешь?.. -- говорил он. -- Не уходи: помни, что если ты уйдешь -- я мертвый человек! -- А если не уйду, я преступница и ты тоже: помни это, Илья. -- Ах, нет... -- Как нет? Если Сонечка с мужем застанет нас еще раз вместе, -- я погибла. Он вздрогнул. -- Послушай, -- торопливо и запинаясь, начал он, -- я не все сказал... -- и остановился. То, что дома казалось ему так просто, естественно, необходимо, так улыбалось ему, что было его счастьем, вдруг стало какой-то бездной. У него захватывало дух перешагнуть через нее. Шаг предстоял решительный, смелый. -- Кто-то идет! -- сказала Ольга. В боковой дорожке послышались шаги. -- Уж не Сонечка ли? -- спросил Обломов, с неподвижными от ужаса глазами. Прошло двое мужчин с дамой, незнакомые. У Обломова отлегло от сердца. -- Ольга, -- торопливо начал он и взял ее за руку, -- пойдем отсюда вон туда, где никого нет. Сядем здесь. Он посадил ее на скамью, а сам сел на траве, подле нее. -- Ты вспыхнула, ушла, а я не все сказал, Ольга, -- проговорил он. -- И опять уйду и не ворочусь более, если ты будешь играть мной, -- заговорила она. -- Тебе понравились однажды мои слезы, теперь, может быть, ты захотел бы видеть меня у ног своих и так, мало-помалу, сделать своей рабой, капризничать, читать мораль, потом плакать, пугаться, пугать меня, а после спрашивать, что нам делать? Помните, Илья Ильич, -- вдруг гордо прибавила она, встав со скамьи, -- что я много выросла с тех пор, как узнала вас, и знаю, как называется игра, в которую вы играете... но слез моих вы больше не увидите... -- Ах, ей-богу, я не играю! -- сказал он убедительно. -- Тем хуже для вас, -- сухо заметила она. -- На все ваши опасения, предостережения и загадки я скажу одно: до нынешнего свидания я вас любила и не знала, что мне делать; теперь знаю, -- решительно заключила она, готовясь уйти, -- и с вами советоваться не стану. -- И я знаю, -- сказал он, удерживая ее за руку и усаживая на скамью, и на минуту замолчал, собираясь с духом. -- Представь, -- начал он, -- сердце у меня переполнено одним желанием, голова -- одной мыслью, но воля, язык не повинуются мне: хочу говорить, и слова нейдут с языка. А ведь как просто, как... Помоги мне, Ольга. -- Я не знаю, что у вас на уме... -- О, ради бога, без этого вы: твой гордый взгляд убивает меня, каждое слово, как мороз, леденит... Она засмеялась. -- Ты сумасшедший! -- сказала она, положив ему руку на голову. -- Вот так, вот я получил дар мысли и слова! Ольга, -- сказал он, став перед ней на колени, -- будь моей женой! Она молчала и отвернулась от него в противоположную сторону. -- Ольга, дай мне руку! -- продолжал он. Она не давала. Он взял сам и приложил к губам. Она не отнимала. Рука была тепла, мягка и чуть-чуть влажна. Он старался заглянуть ей в лицо -- она отворачивалась все больше. -- Молчание? -- сказал он тревожно и вопросительно, целуя ей руку. -- Знак согласия! -- договорила она тихо, все еще не глядя на него. -- Что ты теперь чувствуешь? Что думаешь? -- спросил он, вспоминая мечту свою о стыдливом согласии, о слезах. -- То же, что ты, -- отвечала она, продолжая глядеть куда-то в лес; только волнение груди показывало, что она сдерживает себя. "Есть ли у ней слезы на глазах?" -- думал Обломов, но она упорно смотрела вниз. -- Ты равнодушна, ты покойна? -- говорил он, стараясь притянуть ее за руку к себе. -- Не равнодушна, но покойна. -- Отчего ж? -- Оттого, что давно предвидела это и привыкла к мысли. -- Давно! -- с изумлением повторил он. -- Да, с той минуты, как дала тебе ветку сирени... я мысленно назвала тебя... Она не договорила. -- С той минуты! Он распахнул было широко объятия и хотел заключить ее в них. -- Бездна разверзается, молнии блещут... осторожнее! -- лукаво сказала она, ловко ускользая от объятий и устраняя руки его зонтиком. Он вспомнил грозное "никогда" и присмирел. -- Но ты никогда не говорила, даже ничем не выразила... -- говорил он. -- Мы не выходим замуж, нас выдают или берут. -- С той минуты... ужели?.. -- задумчиво повторил он. -- Ты думал, что я, не поняв тебя, была бы здесь с тобою одна, сидела бы по вечерам в беседке, слушала и доверялась тебе? -- гордо сказала она. -- Так это... -- начал он, меняясь в лице и выпуская ее руку. У него шевельнулась странная мысль. Она смотрела на него с спокойной гордостью и твердо ждала; а ему хотелось бы в эту минуту не гордости и твердости, а слез, страсти, охмеляющего счастья, хоть на одну минуту, а потом уже пусть потекла бы жизнь невозмутимого покоя! И вдруг ни порывистых слез от неожиданного счастья, ни стыдливого согласия! Как это понять! В сердце у него проснулась и завозилась змея сомнения... Любит она или только выходит замуж? -- Но есть другой путь к счастью, -- сказал он. -- Какой? -- спросила она. -- Иногда любовь не ждет, не терпит, не рассчитывает... Женщина вся в огне, в трепете, испытывает разом муку и такие радости, каких... -- Я не знаю, какой это путь. -- Путь, где женщина жертвует всем: спокойствием, молвой, уважением и находит награду в любви... она заменяет ей все. -- Разве нам нужен этот путь? -- Нет. -- Ты хотел бы этим путем искать счастья на счет моего спокойствия, потери уважения? -- О нет, нет! Клянусь богом, ни за что, -- горячо сказал он. -- Зачем же ты заговорил о нем? -- Право, и сам не знаю... -- А я знаю: тебе хотелось бы узнать, пожертвовала ли бы я тебе своим спокойствием, пошла ли бы я с тобой по этому пути? Не правда ли? -- Да, кажется, ты угадала... Что ж? -- Никогда, ни за что! -- твердо сказала она. Он задумался, потом вздохнул. -- Да, то ужасный путь, и много надо любви, чтоб женщине пойти по нем вслед за мужчиной, гибнуть -- и все любить. Он вопросительно взглянул ей в лицо: она ничего; только складка над бровью шевельнулась, а лицо покойно. -- Представь, -- говорил он, -- что Сонечка, которая не стоит твоего мизинца, вдруг не узнала бы тебя при встрече! Ольга улыбнулась, и взгляд ее был так же ясен. А Обломов увлекался потребностью самолюбия допроситься жертв у сердца Ольги и упиться этим. -- Представь, что мужчины, подходя к тебе, не опускали бы с робким уважением глаз, а смотрели бы на тебя с смелой лукавой улыбкой... Он поглядел на нее: она прилежно двигает зонтиком камешек по песку. -- Ты вошла бы в залу, и несколько чепцов пошевелилось бы от негодования; какой-нибудь один из них пересел бы от тебя... а гордость бы у тебя была все та же, а ты бы сознавала ясно, что ты выше и лучше их. -- К чему ты говоришь мне эти ужасы? -- сказала она покойно. -- Я не пойду никогда этим путем. -- Никогда? -- уныло спросил Обломов. -- Никогда! -- повторила она. -- Да, -- говорил он задумчиво, -- у тебя недостало бы силы взглянуть стыду в глаза. Может быть, ты не испугалась бы смерти: не казнь страшна, но приготовления к ней, ежечасные пытки, ты бы не выдержала и зачахла -- да? Он все заглядывал ей в глаза, что она. Она смотрит весело; картина ужаса не смутила ее; на губах ее играла легкая улыбка. -- Я не хочу ни чахнуть, ни умирать! Все не то, -- сказала она, -- можно нейти тем путем и любить еще сильнее. -- Отчего же бы ты не пошла по этому пути, -- спросил он настойчиво, почти с досадой, -- если тебе не страшно?.. -- Оттого, что на нем... впоследствии всегда... расстаются, -- сказала она, -- а я... расстаться с тобой!.. Она остановилась, положила ему руку на плечо, долго глядела на него и вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею руками, поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его груди и прибавила тихо: -- Никогда! Он испустил радостный вопль и упал на траву к ее ногам. 1857 года