Жёлуди
Жил я в селе и ходил в единственную тамошнюю школу. Мне там нравилось, но идти до неё по холодной грязи, в пасмурный день не хотелось. От расстройства, что всё-таки придётся идти, на меня находила лень одеваться, собираться – двигаться вообще! Это выделяло меня среди всех моих одноклассников: им было лень думать за партой, а мне нет, я ленился идти, чтобы подумать.
Маме и бабушке удалось уговорить меня. Мы вместе шли по размытой дороге, держась за руки, и разговаривали. Разговор, оказывается, - отличный способ отвлечься от мыслей о погоде и домашке, от обиды на задиристого одноклассника.
- Скоро уже снова Мише нужно будет ехать за лапками. Прошлогодние осыпались - ими не укрыть стволики... - начала бабушка. Сад для неё был очень важен; и, чтобы сохранить деревья, она каждый год обкладывала основания стволов деревьев хвойными ветками, которые просила моего папу привезти из леса и называла "лапками".
Мама просто согласилась с этим заявлением, потому что садом не занималась, не могла продолжить тему.
- Надо это в воскресенье сделать, чтобы сразу после работы всю грязь с себя смыть в бане! - быстро вставила мама.
Про что они говорили дальше, я не помню. "В мультиках" - так (раздражающе) папа говорил обо мне, когда я отвлекался и не следил за происходящим вокруг.
Голоса рядом перестали звучать, и это заставило меня вернуться в реальность. Бабушка и мама улыбались, видимо, закончили беседу на хорошей ноте. Мой недоумённый взгляд они заметили - он тоже вызывал улыбки; я всё смотрел: казалось, что ко мне обратились, но так и не дождались ответа.
Школа была примерно в километре от дома, но это расстояние компания не почувствовала.
Я был уже достаточно взрослым, чтобы самостоятельно переодеться в раздевалке и зайти в свой класс, непременно поздоровавшись. Бабушка с мамой, только выйдя из здания, занялись беседой.
Мама была более разговорчивой, чем её спутница, - она чаще поворачивала голову к бабушке и много говорила. Наверное, рассказывала о том, как я учусь и как себя веду в школе, что я с одноклассниками делаю на уроках и переменах… Бабушка-Галя слушала, но её привлекало и осеннее окружение: оно было похоже на неё... Из-за этого она разрывалась между природой и беседой. Прямо как я: мне тоже порой трудно решить, чему отдаться в моменте. Так думал я, стоявший возле своего шкафчика, снимая уличные штаны с брюк.
На тот момент в дверце моего шкафа ещё был замочек, рабочий. У других ребят замочки были уже «свинчены» или поменяны местами (как и у меня чуть позже) – дело рук старших учеников. Ключик я всегда носил на шнурке на шее, потому что был рассеянным и мог потерять. А это стало бы трагедией для меня: «Я потерял порученное мне!..».
Шнурок был ярко-жёлтого цвета и выделялся поверх тёмно-синей жилетки. Я вошёл в класс.
Ребята посмеивались надо мною из-за внешнего вида, а именно из-за ключа на шнурке. Напряжённый, я поскорее занял своё место возле двери. Почти весь год я сидел там, ведь уходил из кабинета раньше остальных: успеваемость была сверх нормы, и меня отпускали до звонка.
Училась со мной одна девочка, Вика Лебедева. Она мне нравилась: милая, добрая и умная. Вика – девочка, а потому сидела поближе к подружкам. Я же сидел прямо перед ней, один за партой. Помимо моих знаний, её присутствие рядом придавало мне уверенности в действиях.
Уроков в тот день было не много. Всего три штуки. Мои одноклассники всегда знали причину этого. Меня удивляло, как можно быть в курсе всех мелочей и неважностей, но не знать то, чему учишься? Говорить, что запомнить несколько слов трудно? Тогда я решил, что следует думать о важном, а не о мусоре.
Последним уроком была математика. Этой науке меня учила бабушка ещё с садика. Благодаря ей, у меня не возникали трудности с постижением материала, я опережал учебную программу. Решения всех задач уже были написаны в тетрадке, и меня стала притягивать погода за окном.
Пасмурное небо, никак не дающее даже капли дождя, закрывало солнце; от этого стало холодно. Дул ветер, сильный и холодный, грохотал в ушах. Листья были влажными, но теперь ссохлись в один пласт на земле… Неожиданно, я подумал, что весь мир можно нарисовать в том квадратике на полях открытой тетради, в котором обычно учительница рисует мне «солнышки» или ставит номера страничек. Эта мысль увлекла меня, глаза застыли, не силясь фокусироваться, на одном месте, я замер. Не хотелось моргать или дышать, блаженство, расслабление…
Но меня всё-таки вывела из этого состояния Галина Ивановна, подошедшая поинтересоваться, почему я ничего не делаю. Очнувшись, протяжно выдохнув, я показал ей нарешанное и поотвечал на её вопросы, возникшие, наверное, от непонимания моего решения. Она сказала, что домашней работы сегодня у меня не будет, и позволила идти домой. Я обрадовался, как впервые, но сдержался, постарался максимально чётко и быстро собрать пенал и учебники в рюкзак.
Таков был мой выпендрёж. Закидывая сумку на спину, я встретился взглядом с Викой. Её глаза стали большими и заблестели, а лицо стало чуть вытянутым, как от удивления, на которое я и списал эту эмоцию. Я представил, что увидел себя со стороны, и моё поведение мне показалось очень впечатляющим.
В тот момент, пока я был занят воображением, моё лицо, видимо, стало смешным; и Вика улыбнулась. Так мило и застенчиво, что можно было бы любоваться долго. Но увидеть мне удалось лишь последнюю искру: поздновато вернулся в реальность(.
Чтобы не испортить ситуацию, поспешно вышел из класса, сказав, как учили и хотелось: «До свидания!».
Улица переменилась: сквозь уже тёмные тучи проглядывало солнце, и от его света всё вокруг приобрело теплоту. Я шёл по неасфальтированной дороге, под холодной тенью полуголых берёз, ощущая камушки под ступнями. Было странное ощущение, что погода мне неприятна и хочет, чтобы я заболел. Но, попав под луч света, я ощущал удовольствие. Мне казалось, что я сижу лицом к тёплой печи, вокруг которой нет стен дома, моей спине холодно от ветра, а спереди тепло. Казалось, что я сам маленький домик, в окна которого светит солнце и греет изнутри.
С такими мыслями я дошёл до дома одной старушки, который, как и соседский, был на развилке. Женщина была с фамилией «Москвичёва» и, наверное, жила одна, потому что никого, кроме неё, я не видел в той ограде.
Перед её домом рос большой для меня тогда дуб. То дерево, к которому я всегда питал интерес: такие необычные листья, могучая крона и красивые, ровные, овальные плоды – жёлуди. Некоторые ребята из моего класса собирали отпавшие орешки с земли и несли их в карманах домой – мне не было ясно, для чего. Из-за застенчивости, я редко что-либо у них спрашивал; к тому же, они постоянно разговаривали о компьютерных играх, потому я воспринимал их, как элиту.
Я тоже захотел насобирать желудей. У меня не было особого желания это делать, я просто подражал: авось, получится найти общее занятие. Спустившись с возвышенности, на которой лежала дорога, я присел, чтобы искать упавшие жёлуди. Нетренированному глазу непросто было различить коричневый эллипсоид среди таких же по цвету листьев, но это удавалось. Первые два жёлудя были прекрасны: большого диаметра и средней длинны, гладкие, без повреждений, с узорчатыми, не отпавшими шляпками. Они напоминали шарики. Мне нравилось округлое – я положил их в карман куртки.
Радость породила азарт, и я продолжил поиски. Другие орехи уже не были такими. Некоторые, видимо, загнулись крючком пока росли на дереве. Другие (это было смешно!) еле-еле показывались из своих шляпок, но занимали их полностью, как тарталетки. Какие-то были тонкими и вытянутыми, а один был тёмного цвета, от долгого лежания в сырости, и со шляпкой в форме округлого квадрата. Куртка была начинена всеми типами.
Я стал вылазить из углубления, и из-за массивной двери высокого забора вышла хозяйка участка. Низкая морщинистая бабушка без всякого возмущения посмотрела на меня и, подтащив за собой металлическую ванночку, начала собирать опавшие плоды дуба. Погода опять испортилась: изредка капал крупный дождь и задул сильный холодный ветер. Я разрываюсь: близко уже идут мои весёлые одноклассники, в чьей компании я очень хотел дойти до дома; а передо мной горбатится пожилая женщина, собирая бесчисленные жёлуди, которой хочется помочь.
Молча, замёрзшими от сырости руками я начал наполнять ванну вместе со старушкой, чьё имя мне до сих пор не известно. Ребята проходили мимо и всяко звали меня с собой, как будто не замечали, что я помогаю. Неуверенно сказав «нет», я продолжил собирать. Женщина заговорила со мной, ещё крепче привязывая к работе, как я тогда подумал. Сейчас я думаю, что она хотела таким образом меня успокоить, заставить перестать думать об взглядах и насмешках прохожих. Мы насобирали примерно половину ёмкости, и я услышал: «Вот и хорошее дело сделали!..» - слова, прозвучавшие таким приятным, старушечьим тоном. Эта фраза отпускала меня на волю – я снова стал вылазить на дорогу.
Бабушка принялась тащить ванну в ограду, уже не маня к себе разговорами и прочим. Молчала и напрягалась. Я не сумел остаться в стороне и подбежал ко второй ручке ванны, чтобы вновь помочь – теперь уже затащить собранное в ограду.
Папа часто говорил, что нельзя в детском возрасте напрягаться, перетаскивая тяжести, а то можно грыжу получить; но я об этом почти никогда не думал во время помощи. Делать надо – будем делать. Я стал тащить с большим усилием и почувствовал, что и хозяйка потащила также. Мы быстро доволокли груз до сарая, в котором он остался. Как я потом узнал, жёлуди были кормом для свиней. Старушка Москвичёва улыбнулась, глядя на меня; и это я уже трактовал, как знак моего полного освобождения от работы, в которую сам и ввязался.
Я потопал дальше, мимо местных сельпо и ДК, не думая вообще ни о чём. Все идеи и мысли о хорошем поступке изгонялись из головы; мне было холодно – я хотел побыстрее дойти до своего дома.
В такие дни особенно приятны желтоватый свет лампочки и тепло печи, колючий ковёр на полу и стене… Я будто был отделён от сурового внешнего мира. Старенький телевизор показывал всевозможные истории, которые я не смотрел и не слушал, но без них чувствовал пустоту в комнате. Мама готовила кушать, суетилась на кухне, куда меня в том возрасте не звали на помощь. Папа, пришедший с работы, и бабушка что-то делали на улице; была осень, так что, наверное, перетаскивали тыквы и кочаны капусты из сарая в подполье. Им я тоже не помогал. Тогда я ещё не чувствовал столь сильного стыда от того, что кому-то не помог; к тому же, папа всегда был против, чтобы я работал в слякоти и холоде: он считал, что могу заболеть. Это было моим оправданием, однако оно не нравилось бабушке.
Я сидел на полу и разглядывал собранные жёлуди. Ещё не было понятно, что мне с ними делать; но очень уж нравилось держать их в руках.
Очень часто с ребятами я играл в войнушки. Оружие – палки, мины – крышечки от бутылок; а если, выстрелив из «автомата», попал, кричи об этом. Шалаши и базы, штурмы сосен и дальние разведывательные вылазки… Думаю, поэтому в желудях я стал видеть солдатиков. И правда, они очень похожи: цвет почти камуфляжный, есть шляпка-каска (а у некоторых прям фуражка!). В один момент в комнату зашла мама.
Ей не нравилось то, что я, по своему обыкновению, тащу всякие вещи с улицы в дом, потому она отправила меня на улицу. Папа с бабушкой уже закончили свои дела и отдыхали: папа разговаривал с мамой, а бабушка смотрела телевизор.
Все увлечены своими занятиями. И я тоже. Никому не мешая и не обращая на себя внимания, продолжал перебирать свои сокровища.
В тот день я ничего более не придумал, кроме как рассортировать своих «солдатиков»: критериями были размер, форма, цвет и редкость. Выделились несколько экземпляров «богатырского телосложения»; сколько-то коротышек, которых полностью покрывала шляпка; немного было «ребёночков», как я их тогда назвал, - маленьких, загнутых крючком желудей. Но особенно выделились двое: кавказец и генерал.
Орех назван кавказцем из-за его более тёмного, чем у остальных, коричневого цвета и из-за наличия уникальной шляпки. Она напоминала куб с закруглёнными углами, была, видимо, уже старой и от того чёрной – для меня это была папаха. В голове возникал образ могучего горца в тёмной бурке (Он был неповторим: я больше никогда не находил такого) А вот генерал был другой.
К нему я испытывал особую симпатию: на тот момент это был самый пропорциональный и красивый жёлудь. Его шляпка была ровной, равномерно выпуклой и с почти идеальным узором-клеткой. Сам он был средних размеров и… Я ещё долго могу перечислять его прелестные черты. В итоге образовались две кучки: первая маленькая – в ней были кавказец, генерал, богатыри несколько других отличных орешков; и вторая – в ней все остальные, как я тогда начал выражаться, «новобранцы».
Был вечер, тёмный, холодный и дождливый; в доме было тепло во всех смыслах и очень уютно, а я сидел на крыльце, за дверью, в тени. За своим делом я забыл о времени и о том, что уже темно на улице, и пора заходить в дом.
Теперь я разглядывал прочих новобранцев, они были разными. У каких-то были трещины на шляпке и скорлупе – для них воображение сочиняло историю героического сражения с неведомым врагом, в ходе которого получены ранения. Одни были вовсе без шляпок – когда-то пошли под трибунал; а других, в прямом смысле, занимала гниль – жаль, не жильцы.
Неожиданно из дверного проёма показался отец и переживающе-строгим голосом и спросил, и приказал:
- Максим! Ты что тут делаешь?! Иди быстро домой, холодно же!
- Я сейчас, у меня тут…
- Не-не-не, давай в дом быстрее!
И он пошёл через сени ко мне. Я в некой панике спешно стал заталкивать жёлуди в маленькую тканевую сумочку, которую отстегнул от шорт и подниматься с колен. Мне почему-то очень не хотелось, чтобы он коснулся меня, - с виноватым видом я забежал в дом.
По русскому языку на дом задали упражнение: некоторые слова и текста представить в виде череды блоков, каждый блок – один слог. Потом нужно раскрасить блоки: одним цветом мягкие слоги, другим – твёрдые, третьим – ещё какие-то. Тетрадь стала похожа на альбом для рисования.
Выполненное задание напоминало мне журнал с военной тематикой, на страницах которого изображены погоны: от начального ефрейтора до генералиссимуса (в то время табель о рангах представлялся мне именно так). Я снова погрузился в размышления о моих необычных солдатиках, точнее об их иерархии.
Встал вопрос: в чём хранить мои жёлуди? Это прямо таки моя главная проблема – что-то особенное должно хранить в себе что-то особенное, не иначе. Я ходил по дому, подыскивая подходящую тару. В каждой комнате встречались недоумённые, вопрошающие взгляды, но я никого не посвящал в свои дела. Если посвятил бы, то пришлось бы выслушивать речи о бесполезности моего занятия, о моей лени помогать по дому в угоду ему.
Ходил, бродил, но большую часть времени без цели. Когда предстоит решить сложную проблему, значимости которой не понимает подсознание, концентрация теряется: глаза замирают, перестав фокусироваться на окружающих объектах, походка замедляется. Ощущения похожи на те, что возникают спросонок, когда хочется не думать и стремиться, а продолжать держать голову пустой и все органы расслабленными.
Было и так уже поздно, когда я зашёл в дом, а теперь полночь была ещё ближе. Цель долгого поиска не достигнута, что огорчало ребёнка. Хотя спать, я оставил все жёлуди на выступе печки, о чём на следующий день пожалел.
По утрам у меня не было столько заботы о себе, как сейчас: точно было достаточно почистить зубы хотя бы минуту и позавтракать. Многослойно одетый, готов был я идти в школу. Мама уже вышла в сени, а мне очень захотелось взять жёлуди с собой, чтобы похвастаться перед мальчишками. Забежав на кухню, тянулся рукою до того печного выступа, нащупал, вроде. В ладони спустились сморщенные и почерневшие комочки, напоминавшие финики. Голова заболела от понимания: папа же топил вчера печь, мама развешивала над ней одежду, чтобы та просохла… Печка же была горячая! Вот они и высохли, потрескались…
Корил я себя за это. Молча стоял, терпел внутренний скандал. Мама вернулась в дом:
- Максим! Сколько мне тебя там ждать?! В школу пора, занятия скоро начнутся! – рассержено и спеша проговорила она.
Я не мог себе позволить выкинуть даже порченые жёлуди в мусорку – под давлением взгляда и слов я аккуратно сложил их кучкой под порогом, за всей обувью.
«Родители – они всегда заняты! Нет им дела до моих тревог…» - думал я пока мы шли до школы. Но также понимал, что сам не рассказывал никому про новое увлечение, а винить за подстроенное незнание – плохо. Не было желания о чём-то говорить по дороге – шёл молча, как сказала мама в разговоре с моим учителем, с очень серьёзным лицом.
Презентабельных желудей у меня не осталось – пришлось обходиться словами при встрече с одноклассниками. В руках они тоже, как оказалось, перебирали «солдатиков»! Общий язык мы нашли быстро, однако все не очень-то верили, что я нашёл жёлуди с квадратной шляпкой, с изгибами.
Весь день мы обсуждали свои трофеи, играли с ними на переменах (да и на уроках тоже), устраивая мини операции по, например, спасению пленённого ластика из пенала, скрытному проникновению в рюкзак, либо десантированию на полки шкафа или одежду. Правда, много после этих игр желудей валялось на полу…
Для меня это было шоком: как можно не забыть, а бросить то, с чем так горячо играли?! Товарищи были оставлены на поле боя без поддержки, забыты. Я не стал их подбирать, хоть было и жалко: проснулось странное чувство достоинства, мол, пусть убирает тот, кто намусорил, а я прогибаться не стану. И товарищи, и мусор одновременно, тяжко.
После уроков договорились с ребятами собраться у одного из нас, чтобы ещё поиграть, но уже со всеми своими армиями. Место сбора было далеко от моего дома - идти туда пешком слишком долго. А дома мне было необходимо показаться. Меня встретила бабушка, которая смотрела телевизор – она выслушала мой скорый рассказ о прошедшем учебном дне и посадила за стол полдничать. Я, начав издалека, отпросился у неё погулять. Вот и началась подготовка.
До этого мне было неважно, в чём пойти, а теперь это очень волновало. Бабушка настаивала, чтобы оделся потеплее, ведь я очень сильно потел, и мне нельзя было охладиться. А ещё я вспомнил, что не осталось у меня желудей для игры, - паника. Как быть: сам же предложил поиграть! Понервничав, я положил в глубокие карманы своих чёрных шароваров маленькие пластиковые автоматы и пистолеты, которые остались от наборов лего и других мелких игрушек. Мне уже нужно быть на месте, время 17:00, а я даже не двинулся в путь! В сарае был мамин по условию, мой по факту велосипед – на нём и поехал.
По горизонтальной дороге ездить нетрудно, но в гору на простом велосипеде – тяжело. Приходилось слезать с него, идти пешком, катя его рядом. Было холодно и грязно. Солнце, сумевшее пустить свой луч в щель между тучами, в такой ситуации грело противно – казалось, что я весь облит тёплой водой.
Вот дом одного из тогдашних товарищей. У калитки нет его зелёного скоростного велика – он уж точно не опоздал! А мне ещё полпути! Плюнув на усталость, вскочил на «педального коня» и поехал так быстро, что аж трясло всего от скорости движений ног. Колёса были маленькими; скорость, даже с такими усилиями, - тоже.
В один момент я перестал крутить педали: пришло смутное понимание, что я уже опоздал. Велосипед катился по склону, проезжая повороты с ивняком; напряжение в теле пропало, стало легче. Справа дом Кирилла, к нему я ехал.
Аккуратно, как всегда, уложив велик на землю возле высокого синего металлического забора, я стал звать Кирилла:
- Ки-ири-и-илл! – громко раздавалось по Молодёжной улице.
Я ещё ни разу не был в гостях у этого мальчика, оттого и не знал, как открыть дверь в заборе, стоял и ждал. Долго…
Наконец ко мне вышел Кирилл - его растянутое лицо означало, что мои крики были смешны. Дверь, кстати, открывалась просто: достаточно было опустить выступающий возле ручки металлический флажок. Наверное, не будь я настолько вежливым от стеснения, смог бы разобраться в этом механизме сам и не стоял бы, не кричал.
Мы прошли по ограде вдоль белого каменного дома, а двор был,.. как у нас(!). Мне почему-то всегда казалось, что у всех остальных дома, дворы устроены абсолютно по-другому, интереснее.
Разглядывая новое окружение, я неожиданно упёрся носком кроссовка в ступеньку деревянного крыльца. Стало радостно: резко обернувшись, я увидел, что у двери были лишь хозяйские галоши, ботинки и туфли.
- Хых, я уж думал, опоздал! – на радостях вылетело из моего рта.
- Да тут ещё никого, кроме тебя, нет. – без эмоций, вяло, как всегда в разговоре со мной, сказал Кирилл. – Я чай пил, устал потому что. Мы с Кириллом играли, он уехал куда-то, может, скоро приедет.
Моя радость потрескалась. Вселилось чувство, что меня, хоть и договаривались, не ждали. Сами поиграли до моего приезда и разошлись кто куда; а я сейчас, как дитё, которое нельзя оставить, принуждаю их опять собраться и поиграть со мною. Мне казалось, что меня терпят. Но желание поиграть с теми, кто тоже собирает жёлуди, было сильным, и я готов был терпеть внутренние неприятности.
За пустыми разговорами и скучным рассматриванием лежавших на скамейке желудей мы провели около получаса. Опять небо нахмурилось – начались переживания. Каждый раз, уходя из дома, я получал наказ: «Быть дома до начала дождя!» - а мы ещё даже играть не начали! Мальчик-хозяин завёл меня, думаю, на веранду, где мы продолжили осмотр предметов.
На веранде было заметно интереснее, чем на улице, у скамьи. Там были всякие тумбочки и выступы, шкафы и прочее, с чем возможно поиграть! Через некоторое время мы оба держали большими и указательными пальцами солдатиков; правда, мне пришлось играть не своими солдатиками, так что игру диктовал Кирилл. Ну и пусть!
Наши бойцы отправились в разведку гористой местности, как, скорее всего, в «Зове Долга». Моё воображение изменяло воспринимаемую реальность: руки «исчезали», каждый жёлудь становился человечком в камуфляжной форме, разговаривал с товарищами; тумбочки, застеленные ковриками, превращались в локацию с деревьями и холмами, оврагами и реками.
Цель миссии – благополучно и минимальными потерями добраться до определённого населённого пункта в горах. Кирилл вошёл в раж – он переключался и играл то за солдат из нашего отряда, то за оппозицию. Несколько пластиковых солдатиков и желудей с прилепленными к боками моими автоматиками держали оборону захваченного аула. Похоже, они Кириллу нравились больше – злодеи метали невидимые ножи и максимально точно стреляли, не давая моим ребятам подобраться к лагерю. Тогда и моим не к чему честность и правдоподобность!
Отряд разведчиков получил от командования несколько РПГ, коих было на один больше, чем солдат. Несколько бойцов проводили отвлекающий манёвр, пока остальные, серьёзно вооружённые, шли по ручью, огибающему участок горы, где аул. Конечно же все мои действия видел Кирилл, который окончательно перешёл на сторону захватчиков.
Отвлекающие погибли под обстрелом, пара врагов пошла к ним, чтобы отобрать оружие. А на моих хитрых бойцов обратила внимание остальная часть захватчиков – начало и конец ручья перекрыты. К разведчикам со всех сторон стали приближаться враги – пришлось прямо на склоне воспользоваться оружием. Два выстрела, и окружившие моих захватчики летят со скалы. Они больше не представляют угрозы. Осталось самое главное.
Сейчас со смехом и недоумением вспоминаю этот случай: отряд героев неожиданно даже для командующего превратился в злодеев. Населённый пункт, который изначально я стремился освободить, был подвержен обстрелу из гранатомётов.
Тогда даже командир отряда злодеев, Кирилл, был в шоке. Я поднял кулак в знак победы моих бойцов и довольный прошёлся по веранде. Однако, посмотрев на Кирилла, я изменился: ликование сменилось глупой улыбкой и робкими охами, ладонь сразу шлёпнулась об лоб. Как же глупо получилось…
В этот момент в двери показался второй Кирилл, тот самый, который уехал. Он тоже начал играть. Вместе мы как-то смогли провести ещё одну операцию, но мой интерес угасал: пришедший игрок был ещё более безумным на поле боя. Его солдаты были вооружены неизвестным и самым мощным оружием на свете. Новый командир объединился с моим недавним противником, и игра стала максимально нечестной. Было ясно, что Кириллы воссоединились, и им больше никто не нужен – меня потихоньку вытесняли из игры.
Миссии больше не придумывались, мы снова начали обсуждать жёлуди. У обоих Кириллов их было много. Ребята, гордясь и выпендриваясь, произносили слово «армия». В глубине я восхищался таким количеством, завидовал, что не имел столько же. Но отставать в беседе не хотел и, пусть выдумкой, поддерживал её. По моим словам, у меня была не менее классная армия из больших желудей. Кириллы переходили на тему компьютерных игр, и для меня это был знак, что они больше не хотят играть со мной. Я стал собираться домой.
Это заметили и довольно вежливо, но в ускоренном темпе меня проводили из ограды, сказав «пока». Я поехал. Мою голову занимала радость от такой захватывающей игры, и туда же сначала втискивалась, потом свободно входила грусть из-за поведения ребят. Обратный путь я проделал удивительно быстро: на экране синего кнопочного телефончика «Nokia», который я постоянно брал с собой на прогулки, было 18 часов с копейками.
Домой с работы пришёл папа, мы вместе сели за стол кушать. Папин друг подарил ему большой кусок приготовленного сала, это и было главное угощение того вечера. Я надавил себе в тарелку варёной картошки, заправив маслом; и папа сделал то же самое! Он строгал ножом тоненькие пластинки замороженного сала, а я раскладывал их по кускам хлеба. Это был второй раз в моей жизни, когда я ел сало. От удовольствия ужин затянулся, но это было… м-м-м… прекрасно.
Я вдруг вспомнил свои рассказы о большой армии желудей. Стало необходимо решить вопрос с желудями – я стал отпрашиваться у папы сбегать кое-куда по делам. Он не хотел меня отпускать, ведь было уже поздновато, прохладно, и мог начаться дождь. С запретами подключились бабушка и мама, которые до этого смотрели телевизор в другой комнате. Но я всё равно одевался, и папа меня всё же отпустил на полчаса.
Я побежал к дубу, чтобы набрать «солдатиков». Из-за темноты было неудобно искать их в почерневших листьях, но глаза быстро приспособились. Нашлось около десятка красивых и больших желудей, но мне хотелось насобирать ещё, пусть и не эталонных. Оставалось пять минут времени. Последние жёлуди я собирал с включённым фонариком телефона, руки мёрзли. Везде было сыро. Закапал дождь, противный…
В один день к нам пришла бабушка, мамина мама. Она, как всегда, принесла с собой вкусные гостинцы – с ними мы и пили чай. Только сели за стол, бабушка начала разговор о том, что понятно и, возможно, интересно только ей и маме. А я запивал чаем печеньки и пряники и не участвовал в беседе.
В какие-то моменты мне казалось, что удастся вставить своё слово, - я сидел, ничего не клал в рот, ждал. Но моё чутьё всегда ошибалось. Однако, как только я снова начинал кушать, у меня тут же начинали что-либо спрашивать, торопливо ожидая моего ответа.
А что в такие моменты я мог поделать? Приходилось наспех прожёвывать, проглатывать вкусности и говорить. Жаль, собеседницам достаточно было лишь нескольких звуков, после которых они продолжали свой разговор…
Я как будто проспал «середину» этого события: мама и бабушка уже улыбчиво прощались, даже успев поговорить о чём-то у двери; а я всё ещё сидел за столом. Моё «пока!» донеслось с кухни.
Вместе с мамой мы начали прибирать стол, собирать грязную посуду, чтобы помыть. К нам вышла другая моя бабушка, мама папы. Она не могла находиться вместе с той бабушкой. Вдруг я заметил упаковку конфет на микроволновке, большую и красивую, чёрно-красную. В ней, на удивление, осталось несколько конфеток, как раз для папы, мамы, бабушки и меня. Всем по одной.
Я был ещё тем собирателем – коробка мне очень понадобилась. Мама разрешила её забрать, но только вечером, когда в не й не останется конфет, и только после мытья посуды.
Составив тазы на стол, мама налила в них горячей воды; я добавил средства – пошло дело. Бабушка с довольным лицом ушла в свою комнату, где звучал телевизор. Моя должность при мытье - полоскальщик. Задач было две: прополоскать посуду в чистой воде и уложить её в другой таз, чтобы обтекала.
Я выполнял свою работу, невольно погрузившись в размышления: «Почему нельзя отдать эту коробку сейчас?! Переложить конфеты в другую посудинку и всё!» - нервно про себя бурчал я. – «Я всё равно помогу мыть посуду, зачем же загонять меня в этакую ловушку?».
Видимо, моё настроение передалось маме – её лицо тоже помрачнело. «А может, это я слишком много хочу?.. Может, мама хочет угостить остальных конфетами прямо из коробки, чтобы это было как-то эффектно и приятно…» - до боли резко понял я. - «Может…».
Моя сердитость сменилась грустью от осознания своего порока. Я ещё более поскромнел. Остаток дня прошёл быстро: уже и папа пришёл с работы, рассказывал о прошедшей смене. А я, всё ещё грустя, ждал, когда все конфеты будут съедены, сам не ел, сам себя наказал – даже мультики были выключены.
Папа не знал моих мыслей, ждал, когда и я приду на кухню, чтобы всем вместе полакомиться. Но я не приходил и всячески оправдывался. У всех был предел терпения – съели без меня, с ухмылкой, мол, прождали и без толку. Но в дальнейшем все стали обращать внимание на моё поведение: оно казалось странным.
Как вор, я стащил с кухни коробку, в которой так и лежала моя конфета, нетронутая.
В коробку были вложены «соты» из золочёного пластика. От каждого углубления исходил аромат шоколада, ягод и чего-то приятно горького. «Это будет штаб!» - подумал я.
В небольшой дальней комнате шла деятельность: там я, шепча, торжественно знакомился с новобранцами, присваивал им снаряжение из лего, определял их по жилым ячейкам – тем самым «сотам».
Штаб со спящими бойцами размещён под кроватью, где, по расчётам, должны были быть подходящие условия для сохранности их здоровья и конспирации.
Я пошёл ужинать только в 22 часа, потому что голод меня победил. На диване, возле комнаты, в которой остался штаб, сидела бабушка – «Слежка началась…» - смекнул я.
В ограде было приятно сухо: утренний минус разорвал голую землю и покрыл красивым инеем ветки многочисленных кустов и деревьев полисадника. Всё голое и для кого-то некрасивое, но для меня главное то, что это всё было сухим, а не слизким и грязным.
Под бабушкиным окном росли пионы, они, как маленькие шарообразные деревца, стояли в ряд. Между прямоугольными грядками разной ширины по всем законам логистики и эргономики вытоптаны аккуратные тропинки – это напоминало мне деревню из Clash of Clans.
Последней меня проводила большая дикая яблоня, на которой уже висели созревшие и замороженные яблочки. Она тоже была в инее. Казалось, что я проснулся раньше всего мира; но внутренний голос осуждающе произнёс, что папа, бабушка и мама, следящая за твоей сестрой, уже давно не спят. А мне всегда хотелось встать раньше взрослых: я думал, что за это будут уважать… Такое чистое небо, голубое…
Я отвлёкся от неприятной мысли. Улица была пуста.
Тогда мне это нравилось, потому что никто, идя сзади или сбоку от меня, не казался мне наблюдателем, перед которым я боялся пошевелиться лишнего.
День начинался красиво: разные дома своим тонким ледяным мехом преломляли и рассевали свет забирающегося на небо солнца, делая радужные круги в моих глазах. Тихо, прохладно, штиль...
Пройти мимо дуба, не остановившись, я не мог - пара минут ушла на рассматривание, увы, "погибших" желудей, которые, как оставленные в фильмах, замерли с вытянутыми руками: они надеялись, что их подберут.
В школе долго было пустовато, это угнетало. Но и радовало: я уже живу свой день, а остальные только собираются! (Это сейчас так думаю - тогда я только грустил)
Звонок, и в класс вошли почти все ребята и учительница разом. Началось чтение.
Какое-то упражнение получилось выполнить быстро, и я, вместо пустого рассматривания предметов, как раньше, стал перебирать в руках новобранцев, коих принёс с собой.
Я не знал, что конкретно буду с ними делать; но мои руки сами начали передвигать их так, что голова придумала сюжет.
"На Па́ртовый архипелаг был десантирован отряд специального назначения для проверки безопасности территории и поиска солдат союзников, которые там, скорее всего, есть. Приказ главнокомандующего - рассредоточиться и прочесать местность."
Я был не настолько невоспитанным, чтобы посреди урока начать заигрывать с одноклассниками, поэтому довольствовался сольным командованием и своею половиной парты. Однако на меня всё же обращали внимание - некоторые ребята сгибали пальцы на своих руках так, что кисть напоминала артиллерийскую пушку или танк.
У меня не получалось сдерживаться, я подыгрывал, как мог! Дыхание сбивалось, дрожь от экстаза проходила по телу! Через пару мгновений в игру вступили вертолёты - приподнятые кулаки с отогнутыми мизинцами и большими пальцами. Бесшумных "вертушек" мы тогда не знали, потому пародировали звуки их двигателей, лопастей.
Я вовсе забыл о том, что нахожусь в кабинете, где идёт урок. Никто, кроме играющих, не разговаривал и не отвлекался от работы - мы точно выделялись. На миг я оглянулся в сторону учителя - она смотрела прямо мне в глаза! Так строго и укоризненно!
- Убери все свои жёлуди! Быстро! - громко сказала она.
Я посмотрел на одноклассников, с которыми играл, и понял, что по моей вине никто из них не сделал заданное упражнение в тетради.
Мне было стыдно перед Галиной Ивановной и ребятами; а ребята, как мне казалось, осердились только на меня.
Так как мы учились в начальной школе, все наши занятия, исключая уроки английского, проводились в одном кабинете одним и тем же учителем. После своей оплошности, я больше не хотел доставать жёлуди из сумки, но и забыть их не мог!
На переменах я пытался разговаривать с кем-нибудь об игре в солдатиков, но мало кто подхватывал тему. Я предложил Кириллам снова встретиться, чтобы устроить большое сражение, - они согласились! Как я обрадовался. Договорились о тех же времени и месте; но уже после уроков, идя домой, они мне сказали, что всё изменилось, и игра не состоится.
Досадно было. Я отстал от них - они этого, конечно, не заметили и пошли дальше; а меня догнала другая компания. Это были Серёжка, мой закадычный друг того времени, Влад - паренёк из соседней деревни - и Андрей - товарищ всех их. С ними как-то необычно быстро и просто начался разговор. О том, о сём - ничего важного, но меня не отталкивали. Как было хорошо найти успокоение в таком круге людей. И погода нам была нипочём...
Мы дошли до дуба, и я предложил пособирать жёлуди. Поёжась, ребята согласились; но им не хотелось собирать с земли - им понадобились жёлуди с веток. Как могли, мы подпрыгивали до них, стараясь ухватить хоть сколько-нибудь желудей. Получалась настоящая лотерея: хоть и видели цель до прыжка, мы не знали, что сорвём в итоге. В полёте рука могла уйти в сторону или пропустить желаемый орех, схватив другой. Короче, охотились на авось. Это не всем нравилось, и кому-то пришла мысль подсадить одного из нас, чтобы тот рвал только хорошие.
Через пару минут раздумий, мы выбрали Серёгу в качестве сборщика и, соорудив из наших рук платформу, подняли его. Страшно ему, наверно, было: мы ведь шатались, то приопуская, то приподнимая руки; а ещё ветер наровил уронить.
"Башня" всё же упала. Как могли, мы гасили падение, своевременно опуская руки, - приземление Серёги получилось средней мягкости. Хохотом мы проводили всю сердитость друг на друга и потопали по грязи по домам. Я подумал, что нашёл новых игроков, с которыми мне будет веселее.
В школу я пришёл позже обычного, и у меня было мало времени, чтобы поговорить с Андреем, Владом и Серёгой в их классе. Только придя к ним, я задал вопрос: "Как там ваши желуди?" - на что мне мягко, с радостью ожидая другого разговора, ответили, что их либо потеряли, либо выкинули за ненадобностью. Прозвенел звонок, и я ушёл в свой кабинет, где долго не было учителя.
"Я, как какой-то одержимый, всё говорю и говорю о желудях! Сейчас вообще, как надзиратель, сходил и проверил, выполнена ли ненавистная работа! Надо завязывать с этим: мне уже не рады...
Я думал, что нашёл тех ребят, с которыми смогу вдоволь играть в солдатиков; но им-то это не интересно!.. Я, получается, с одними дружу всё время, но не могу поиграть в одну игру, а с другими только в эту игру и могу поиграть! Но мне же хочется в неё играть... Но обязывать кого-то противно... И выбирать..." - терзался я.
С желудями я больше ни к кому не подходил, старался оставить это при себе. Дома я ещё какое-то время играл с ними, разглядывал. Иногда в коллекцию добавлял новые экземпляры, которые уже не приносили удовольствия: я, как Плюшкин, просто собирал, что видел.
Родители настоятельно просили меня выкинуть желуди, когда тех стало слишком много. В самом начале моего увлечения подобные просьбы бодрили меня, делали сбор и игру ещё более увлекательными. Оппозиция, как-никак. Но теперь я уже не сопротивлялся этому указу так сильно.
Со временем мои солдаты стали сохнуть и трескаться - я пробовал их лечить, мокая в воду; но становилось только хуже, они начинали плесневеть или прорастать. Как-то раз, когда я сидел в школьной библиотеке, мне пришла идея: нужно было найти большой квадратный горшок, насыпать в него землю и разметить на ней аллею. По задумке, на этой аллее должны быть похоронены все мои солдатики, по чести, со славой. Жаль, конечно, что эта аллея осталась только в мыслях.
Через пару-тройку недель у меня не осталось жёлудей. Все они были иссушены или не избавлены от плесени и выкинуты. Мной или мамой, постоянно находившей их в доме. В первое время после этого было грустно: я одушевил их, сделал своими товарищами и погубил. Но скоро я почувствовал лёгкость от избавления от забот о них. Вот так вот. И любил, и рад был, что избавился...
Я загорелся новой идеей, которая была, по сути, продолжением оставленной: мне захотелось вырастить свой дуб!
Новый день был насыщенным: уроки интересные, игры с ребятами шли на ура, на улице сухо... М-м-м... А после учебного дня меня снова заметили возле ограды бабушки Москвичёвой, я снова искал жёлуди.
Важен был уже не размер и форма, а способность превратиться в дерево - я выколупывал из-под листьев потемневшие, треснутые, но пророставшие жёлуди и складывал их в подготовленный пакет.
Мама, увидев безобразные орехи, запретила мне их хранить у себя и тем более твщить в дом. Но я не хотел сдаваться.
Я спрятал их в кабинете - в сарайчике, к которому по какой-то причине прикрепилось такое название. Вечером, когда с работы пришёл папа, я издалека начал подводить его к теме посадки деревьев, а после сказал, что эти деревья - дубы. На моё счастье, папа согласился посадить припрятанные жёлуди. Да и к тому же в свой сад за домом!
Максимально тепло одевшись, я, как капуста, пошёл с ним работать. С собой в сад мы принесли два ведра воды и лопату. Папа говорил, как правильно сажать, а я выполнял. Как сейчас кажется, всё было просто: яма, вода, жёлуди, земля и снова вода. Всё! Но тогда я относился к этому с невиданным трепетом - десяток орешков садил полчаса!
На этом в тот год желудёвая лихорадка закончилась.
Наступила зима - в школьном расписании для нашего класса чаще стали появляться уроки технологии. Многие занятия мне не нравились, потому что я не любил лепить из пластилина и строить бумажные макеты зданий. Но было и кое-что интересное.
Примерно в феврале, в Масленицу, мой класс проходил тему о простейших механизмах, которые можно изготовить из картона и других подручных средств. Мы делали вертолёты, лопасти которых могли крутиться!
Я до сих пор помню, как шёл домой с последнего урока, крутя лопасти своего изделия. Я не нёс вертолёт, я летел на нём! Долго... До самого дома... И дома...
Это напоминало мне игры со своими солдатиками. Я представлял, как наш отряд летит над землёй и каждый из нас прыгает с парашютом.
На следующих уроках я сделал вагон поезда, и с его участием в миг была придумана захватывающая история о своде поезда с рельс и спасении пленных.
Эти поделки напомнили мне о тех волнениях, которые я испытывал при игре в жёлуди, о той самой тайной занятости. Мне очень захотелось повторить всё это! Но этого желал только я, потому ничего не повторилось...