1 Глава
помыслы в сердце человека – глубокие воды
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь;
и остави нам долги наша,
якоже и мы оставляем должником нашим;
и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукавого.
Николай Васильевич не помнит, когда в последний раз нормально спал: здоровые восемь часов сна, без кошмаров и странных видений, тянущих склизкие щупальца к самому разуму Николая. Кажется, будто со временем они научились змеями проникать в воспаленный мозг юноши, сея там нечто черное, ужасное, отвратительное, как и они сами, извиваясь и шипя. По пробуждении брюнет замечает, как пульсирует мягкое и розовое в черепной коробке, сжимаясь и возвращаясь в исходное положение. Его мозг безнадежно отравлен, и ему мерещится, будто если расколоть его череп надвое, из головы польется что-то вязкое и черное, словно нефть.
С недавних пор кошмары юноши повторяются каждую ночь — прерывистые и резкие, подобно сменяющимся кадрам в фильме: деревянный указатель с нацарапанным «Диканька», красивая девушка на белом коне, налитое кровью полнолуние и еще темнота. Темнота в тех снах является всеобъемлющей, и любые картинки со временем тонут в ней, будто в болоте. Гоголь знает, что непроглядная мгла на самом деле живая: это только кажется, что она полая, но стоит только протянуть руку, и Кто-то с удовольствием ответит на рукопожатие. Иногда в густой тьме виднеются чьи-то алые глаза: не рубиновые и не цвета горящего заката — нет, они являются воплощением самого́ дьявольского кострища. Наутро Николай даже не помнит, от чего просыпается, только чувствует нечто давящее в груди, и неприятный осадок пеплом остается на сердце. После кошмаров Гоголь долго стоит на коленях перед иконой в углу комнаты, лихорадочно шепча молитвы вслух. Они срываются с губ стремительной стрелою, торопливо и бегло, в какой-то момент превращаясь в бессмыслицу. Липкий страх паутиной окутывает разум, и Николай отчаянно боится попасться в эти сети и однажды не выбраться. Окна в комнате распахнуты настежь: Гоголь помнит, как ближе к ночи их закрывает Яким, жалуясь на холод и предостерегая о простуде. Обжигающий ветер тушит лампаду, лишая Николая последнего источника света. Помещение погружается во мрак, и брюнет беспрерывно молится лишь о том, чтобы цепкие пальцы мглы не схватили его за горло. Только вот паника, сквозящая в венах, душит Гоголя первее. Будни Николая сплетаются между собой, час за часом и узел за узлом, образуя собой толстое вервие серой рутины — так плетется петля висельника. Николай самолично накидывает ее на себя, затягивая туже с каждым днем: пьет дешевое вино из горла — целое сонмище бутылок, ссорится с Якимом и жжет собственные произведения, предварительно их выкупая. Огонь безразлично поглощает бумагу, выплевывая ртутную золу. «Ганц Кюхельгартен» — настоящая низость, где в каждой странице — Содом и Гоморра, потому Николай подвергает книгу сожжению: «пролил Господь на Содом и Гоморру дождём серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и все произрастания земли». Гоголь смотрит на то, как сгорают его труды, но не чувствует ни капли удовлетворения — о каком удовлетворении может идти речь, когда ты — полная бездарность? В комнате пахнет гарью и первородным отчаянием. Все двигается с мертвой точки совершенно резко, неожиданно, паче чаяния. С того момента жизнь Николая делится на «до» и «после», оттого перемены эти становятся разительно роковыми. Впоследствии Гоголь еще долго возвращается к прошлому, раздумывая над тем, как все могло обернуться, однако, в любом случае, пути Господни неисповедимы.