Глава 14. О это чувство
Статья в газете порядком выбила из колеи всех, кто знал, о ком в ней говорится. Когда Гарри прочёл её, первой его реакцией был испуг: неужели Лер мёртв? Не то чтобы он очень хорошо его знал (да он вообще о нём ничего, кроме имени, не знал), просто страшно было подумать, что будет с Дамблдором. К счастью, Аберфорт пояснил (вполне спокойно, без капли иронии — сам он тоже выглядел потрясённым и взволнованным), что умер второй парень, а отчислили Лера.
Альбус после этого ходил, словно в воду опущенный, старался как можно меньше времени проводить на людях и вообще свёл все контакты к минимуму. От Гарри он тоже пытался сбежать, но, мало того, что Поттер был жутко упрямым, у него в распоряжении была такая замечательная вещь, как Карта Мародёров.
Поначалу Альбус удивлялся и досадовал, когда Гарри раз за разом находил его в самых потайных уголках замка, неизменно принося с собой какую-нибудь выпечку из кухни, чтобы подбодрить, вырвать из цепких лап апатии, вернуть прежнего Ала, но потом смирился, понял, что так просто от него не отделаться и даже, как казалось Поттеру, начал его ждать.
Каждый вечер они сидели либо в одном из заброшенных классов, экскурсию по которым Ал проводил для Гарри в начале года, либо в Выручай-комнате — такой, какой та была на Рождество. С течением времени там, помимо подушек, появились высокие книжные шкафы, стол, пара низких кресел и другие мелочи, создававшие ощущение домашнего уюта.
Гарри прибегал ко всем известным ему способам, чтобы развеять грусть и тревогу Дамблдора, и временами это даже получалось, и Альбус снова улыбался и смеялся, как прежде, но случалось это реже, чем хотелось бы, и в скором времени все успехи Поттера сводились к нулю.
Но не зря он отличался поразительным упрямством и всегда — да-да, чего уж скромничать? — добивался того, чего хотел (захотел спасти философский камень — спас, захотел убить василиска — убил, захотел прогуляться до Министерства — пожалуйста). И поднятие настроения Алу стало его целью номер один, потеснив желание вернуться домой. Почему-то это стало для него важнее дома, друзей, обязанностей. Почему-то Ал стал для него важнее всего этого...
Гарри рассказывал разные истории, стараясь делать их не очень грустными, делился воспоминаниями о тех счастливых моментах, которые успел накопить за всю свою жизнь. Пусть таких оказалось не очень много, но те, которые всё-таки сохранились, были самыми яркими, прекрасными и не раз спасали его, когда казалось, что всё, что он делает, он делает впустую. И он делился ими с Альбусом. И было совсем не жалко. И это было правильно, и на душе было тепло и легко.
Однажды вечером, когда Гарри медленно вышагивал перед шкафами и выбирал, что бы почитать, его взгляд зацепился за знакомое с детства — с маггловского детства — имя: «Ханс Кристиан Андерсен». Не обращая на книгу никакого внимания, он пошёл дальше, но спустя пару минут какая-то непреодолимая сила заставила его вернуться и снять сборник сказок с полки.
Задумчиво глядя на золочёную надпись, Гарри рукавом стёр пыль с обложки и направился к камину, где Альбус доделывал домашнее задание по Нумерологии.
Находка заинтересовала Дамблдора, который, как выяснилось, ничего не знал о маггловских сказках, и он, отложив пергамент и учебники в сторону, принялся упрашивать Гарри что-нибудь почитать. «Нет», которое должно было звучать твёрдо и безапелляционно, вышло тихим и скорее звучало как «ты уверен?». Ал же умело продолжал воздействовать на его чувство жалости, сделав просящий, жалостливый взгляд. И Гарри — уже в который раз — сдался, обнадёживая себя мыслью, что и сам не прочь отвлечься и в некотором смысле вернуться в детство. Иначе, зачем он всё-таки взял книгу?
С удобством устроившись на подушках (Гарри ни в какую не хотел идти куда бы то ни было ещё, да и Ал, казалось, к ним привык), Поттер открыл первую страницу, которая полностью была занята чёрно-белой иллюстрацией. Несмотря на наличие только двух цветов, оттенки делали рисунок реалистичным и прекрасно передавали обстановку.
Тёмное, почти чёрное, небо прорезала ветвистая молния, дождь лил так, будто боги разгневались и решили утопить всё живое и неживое; деревья и кустики, потеряв половину листвы, клонились к земле, словно пытались вымолить прощение и милость, и лишь замку, похожему на гору, всё было нипочём. И на фоне бушующей стихии одиноко выделялась фигура девушки, бредущей по раскисшей дороге к воротам крепости. Ветер отбрасывал девушку назад, кружил полы её тоненького плаща, трепал подол платья, но она упрямо продолжала идти вперёд.
Вдоволь налюбовавшись и рассмотрев всё до мельчайших деталей, Гарри перевернул страницу. Первое, что бросилось в глаза — название, написанное так витиевато, как не смог бы написать даже Альбус, которое гласило «Принцесса на горошине». Тут же в памяти всплыли обрывки сюжета, что-то там про настоящую принцессу и проверку с горошинкой и сотней пуховых перин.
Пока Гарри предавался воспоминаниям, Ал несколько раз нетерпеливо вздохнул и, не удержавшись, пихнул его в бок. Как оказалось, он ждал, когда Поттер начнёт читать. С минуту Гарри отпирался, что не будет читать вслух, ибо, во-первых, Дамблдор и сам читать умел, и, во-вторых... раз сказал, что не будет, значит, не будет! Но Ал опять грустно-грустно вздохнул и уставился на него взглядом побитого щенка.
И Гарри начал читать, смутно подозревая, что им просто-напросто манипулируют.
Поначалу он, не привыкший читать вслух и вообще никогда не практиковавший это занятие, старался читать, не прерываясь, но воздух в лёгких быстро заканчивался, и приходилось останавливаться на середине фразы. Поняв, что делает что-то не так, Гарри попробовал делать паузы между предложениями, и... это сработало. Стало легче, и постепенно он свыкся с новой для себя ролью.
Пока Поттер читал, Альбус молчал и почти не двигался, из-за чего Гарри пару раз бросал на него взгляд, чтобы проверить, не уснул ли тот. Но нет, Ал просто сидел, внимательно слушая с задумчивым и сосредоточенным видом.
Наконец, сказка подошла к концу. Гарри дочитал последние строки с вполне ожидаемым и присущим всем сказкам счастливым концом и, аккуратно закрыв книгу, отложил её в сторону. Потянувшись, он улёгся на подушки; Ал прилёг рядом. Некоторое время Дамблдор делился впечатлениями о маггловской сказке, рассматривая её то с точки зрения ребёнка, то с точки зрения взрослого, далеко незаурядного, человека. Придя к выводу, что сказка ему понравилась, он заявил, что хотел бы ещё что-нибудь почитать, и уставился на Поттера.
До Гарри не сразу дошло, почему Ал так пристально на него смотрит. Но когда Дамблдор практически начал запихивать книгу ему в руки, он проклял тот момент, когда достал сказки с полки и, пробормотав «Ал, уже поздно, давай завтра», быстро, пока не последовало никаких возражений, перевернулся на живот и уткнулся лицом в жёлтую подушку.
На следующее утро Альбус приветствовал ещё не до конца проснувшегося Поттера хитрой улыбкой и фразой: «Гарри, ты не принцесса!» На подобное заявление Поттер непонимающе заморгал. Ну, да, конечно он не принцесса! Что вообще за мысли? И... почему это он, собственно, не может быть принцессой?! Нахмурившись, он уставился на Дамблдора требующим объяснений взглядом. Хихикнув, Ал засунул руку под подушку, на которой буквально несколько минут назад спал Гарри, и достал из-под неё... горошину. Всё ещё не понимая смысла происходящего, Поттер продолжил сверлить взглядом Альбуса, но потихоньку воспоминания о прошлом вечере начали возвращаться, и он вспомнил про сказку. «Принцесса на горошине». Смех начал распирать его изнутри. Изо всех сил Гарри старался сдерживаться, но, глядя на весёлого Дамблдора, сделать это было не так-то просто. Наконец, дав волю эмоциям, он захохотал, громко и заразительно, и повалился обратно на подушки со стоном «Ме-ерли-и-ин!», прерываемым слабыми всхлипами.
После такого начала дня оба — и Дамблдор, и Поттер — ходили в приподнятом настроении, а Ал даже вполне себе дружелюбно обсудил со старостами Хаффлпаффа график дежурств. Гарри был жутко рад этому. Ему казалось, что всё начало налаживаться. Возможно, всё действительно налаживалось... но очередная сова свела все его усилия на нет.
Совы к Алу прилетали каждый день, и каждый же день он отвязывал от их лапок письмо и бегло пробегал по нему взглядом. Гарри это начинало порядком раздражать. Либо этот Лер совсем не разбирался в человеческих чувствах, либо... был просто глупым! Ведь любой уже на его месте мог догадаться оставить это происшествие в прошлом и дать Дамблдору забыть и остыть, но нет же! Лер упрямо продолжал слать дурацкие письма каждый чёртов день, вгоняя Ала в ещё большее расстройство. Гарри даже подумывал написать ему всё то хорошее, что о нём думал, но, во-первых, писать незнакомому человеку нелицеприятную правду — не самый лучший способ завязать знакомство, и во-вторых, он всё-таки знал о сложившейся ситуации немногим больше остальных студентов Хогвартса, а тех это дело не касалось, значит, не касалось и его... но почему же тогда он не мог спокойно за этим наблюдать?
* * *
Март сменился апрелем, ветреным и прохладным — таким, каким апрель уж точно не должен быть. Лёд стаял ещё не до конца, но, с содроганием вспоминая уже потерявшую значительную часть своей власти зиму, студенты и учителя радовались: ну и что, что ветер? Кровь в жилах не превращалась в лёд, пальцы и кончики носов не отмерзали — уже хорошо. Значит, надежда ещё была. Надежда на возвращение жизни.
Несмотря на упрямые заверения о том, что и на Пасхальные каникулы останется в Хогвартсе, Альбус всё-таки поехал домой. Эбби был на седьмом небе от счастья, хоть и старался этого не показывать. Вообще, мальчишка вёл себя более чем сносно: не задирал каждого, кто ему чем-то не приглянулся, повысил успеваемость, соблюдал большинство школьных правил и, можно даже сказать, делал всё возможное, чтобы хоть как-то облегчить Алу жизнь.
Всё-таки, каким бы вредным и заносчивым Эбби ни был, брата он любил; любил детской любовью, когда и вредничаешь, и треплешь нервы, и одновременно понимаешь, что он — самый близкий человек на свете, и задаёшься вопросом, кто ты в сущности такой без него и что бы ты без него делал? Это симпатизировало Гарри в нём. Но только это. В остальном Аберфорт был по-прежнему невыносим.
В первый день каникул, когда рано утром Дамблдор, носясь по спальне, собирал вещи и, не глядя, бросал их в чемодан, Гарри сидел на кровати, скрестив ноги, и наблюдал за ним. На душе у него было одиноко. Он понимал, что вовсе не хочет, чтобы Альбус уезжал, пусть и всего на две недели. Да, он сам принял немалое участие, чтобы убедить Дамблдора поехать домой и разобраться во всём нормально, а не посредством односторонней переписки. Но это был совет здравого смысла, чувства долга... совет друга. Та же его часть, которая хотела, чтобы Ал остался, была... Гарри одёрнул себя. Что он, в самом деле, как ребёнок со своими «хочу» и «не хочу»!
Когда они спустились в вестибюль, Аберфорт уже был там, нетерпеливо, предвкушающее притопывая и что-то напевая себе под нос. Завидев брата, он помахал рукой, мол, давай быстрее, чего ты так долго возишься? Альбус удивлённо выгнул брови, всем своим видом говоря: «О чём это ты? Я никогда не опаздываю. Это другие приходят раньше», и, как бы в доказательство своих слов, широким шагом направился к выходу, левитируя перед собой два чемодана — свой и брата. Эбби направился было следом, но Гарри придержал его за рукав мантии. Удивлённо и немного шокировано посмотрев на руку Поттера (да что уж там, Гарри был удивлён своим внезапным порывом не меньше), он перевёл недовольный взгляд на его лицо и буркнул:
— Ты чего это, Эванс?
— Аберфорт... — начал Гарри и тут же замялся. — Ты... присматривай за Альбусом.
Дамблдор ухмыльнулся.
— Да, сэр, — иронично хмыкнул он. — Приказ понят и будет выполнен. Могу я идти?
Но Гарри, продолжая удерживать Эбби за руку, серьёзно глядел ему в глаза.
— Хорошо, — вдруг спокойно, уже без капли сарказма, согласился Аберфорт. — Это, Эванс, пожалуй, единственное, в чём наши взгляды сходятся. И учти, я не твою просьбу выполняю, а действую в своих же интересах и в интересах Ала. А теперь, может, отпустишь уже меня?
— Конечно, — Гарри невозмутимо разжал пальцы. — Спасибо.
— Эванс, — прошипел Эбби, — я же, кажется, сказал...
— Да-да, — скучающе оборвал Гарри. — Ты делаешь это исключительно в своих интересах. Я понял.
Развернувшись на каблуках, младший Дамблдор стремительно направился на улицу. Поттер, сунув руки в карманы брюк, отправился следом.
Ал смотрел на брата обличающим взглядом, буквально кричащим: «Ну, и кто ещё возится?»
— Только тебя и ждём, — оповестил он.
Слово «ждём» заставило Гарри заглянуть в единственную оставшуюся карету, где сидел мальчик лет двенадцати, закутанный в несколько слоёв одежды и, несмотря на это, дрожавший. Только сейчас Поттер ощутил, что всё-таки до лета ой как далеко. Или, может, это было из-за того, что он не удосужился надеть ничего, кроме тонкой форменной рубашки.
Аберфорт, недовольно посмотрев на мальчика, легко вскочил на подножку и забрался в карету. Альбус же, не обращая на негодование и возмущение попутчиков внимания, подошёл к Гарри.
— Ты зачем вышел? Холодно же, — недовольно нахмурился он.
— Мне уйти? — вжав голову в плечи, хмыкнул Поттер.
— Да.
От такого заявления брови Гарри удивлённо поползли вверх. Завидев эту реакцию, Альбус поспешил добавить:
— Но только после того, как я скажу...
И он замолчал, потупив взгляд. А Гарри ждал. Наконец, через минуту безмолвия он не выдержал:
— Эй, Ал, всё будет хорошо, да?
Альбус кивнул, ничего не ответив. И тут Гарри просто обнял Дамблдора, прильнув к нему всем телом. Нет, они и прежде обнимались, но раньше инициатором всегда был Ал. Альбус, словно очнувшись, крепко обнял его в ответ. Его мантия была холодной, кожа — тёплой, а дыхание — горячим. Оно буквально опаляло Гарри, но это было приятно. Тепло и живительно.
— Тебе пора, — прошептал он и почувствовал, как Дамблдор кивнул.
Отстранившись, Альбус развернулся, буквально парой шагов преодолел расстояние до кареты и, больше не оглядываясь, забрался внутрь. Карета тронулась, унося вдаль того, кто стал для Гарри опорой, поддержкой и... А он всё стоял, смотря ей вслед, пока она окончательно не пропала из поля зрения.
Пасхальные каникулы можно было официально считать начатыми. Они обещали быть самыми ужасными каникулами за всю его жизнь.
* * *
Студентов в Хогвартсе на Пасхальные каникулы осталось больше, чем на Рождественские. На носу был конец учебного года и, чтобы как можно лучше подготовиться к предстоящим экзаменационным неделям, которые для некоторых представлялись сущим адом, ученики предпочли не отвлекаться на такие мелочи, как поездка домой и последующие (в девяноста процентах случаев) за ней наставления всех родственников, вплоть до тётушки жены двоюродного племянника бабушки, что и как именно нужно делать, чтобы быть успешным и не потратить свою жизнь впустую.
Весь вечер Гарри откровенно хандрил. Несмотря на то, что студентов в замке было немало, из слизеринцев седьмого курса снова никого не осталось. В спальне было тихо — так тихо, что у Поттера возникло непреодолимое желание разговаривать с самим собой, чтобы не сойти с ума. Но разговоры с самим собой были первым признаком зарождающегося сумасшествия, так что он просто пошёл в гостиную и сидел там допоздна, пока последний студент, бросив быстрый взгляд на часы, с удивлением не отметил, что время уже перевалило за полночь, и не отправился спать. Только после этого Гарри вернулся в спальню, где практически повалился на кровать и сильно зажмурился в надежде, что сон придёт быстро и станет своего рода спасением. Но, как только тишина обволокла пространство вокруг него, наступило время гениальности и ностальгии: мысли одна за другой начали врываться в голову бурным потоком, сметая на своём пути всё, что он пытался упорядочить и разложить по полочкам.
Мысли Гарри были заняты Алом. Что он делал? Как у него были дела? Как прошёл разговор с Лером? Или он до сих пор упрямо его игнорировал? В любом случае, вернуться домой, хотя бы ненадолго, всегда здорово. Наверное. А вдруг Дамблдору было неприятно возвращаться туда, где умерли его мать и сестра? Но ведь Аберфорт наоборот рвался домой. Но с другой стороны, Альбус очень сильно отличался от брата.
«Мерлин, По-оттер, прекрати! — взмолился внутренний голос. — Две недели в таком темпе я не выдержу! Лучше займись делом! Своими поисками, проектом, миссия под кодовым словом "дом" — да зови, как хочешь! Только, умоляю, займись чем-нибудь!»
И Гарри, удивлённый и оскорблённый до глубины души, занялся. В самом деле, что ему ещё оставалось делать?
* * *
(1)Толкнув входную дверь, Альбус, чуть помедлив, вошёл внутрь и взмахом палочки зажёг свет. Поставив чемоданы на пол, он осмотрелся, ожидая, что его встретят полагавшиеся пустовавшему больше полугода дому пыль, затхлый воздух и холод нетопленного помещения, но вокруг было чисто и свежо, хоть и немного прохладно.
— Наконец-то, — довольно выдохнул Аберфорт, зайдя следом и захлопнув дверь. — Мы дома.
Он посмотрел на брата в ожидании какой-нибудь реакции, но Ал не смог подобрать ничего лучше глупого и бессмысленного «ага».
Так на пороге они простояли ещё несколько минут, осматриваясь и привыкая. Привыкая к тишине, серости и мысли, что теперь их было только двое. Привыкая к действительности.
— Ладно, уже поздно, — потерев лоб, вздохнул Ал, пытаясь сосредоточиться на насущных проблемах. — Иди спать, малыш. Завтра обсудим планы на каникулы. Ладно?
— Конечно, — понимая, что сейчас лучше не спорить, да и не желая этого делать, Аберфорт подхватил свой чемодан и отправился на второй этаж.
Проводив брата взглядом до тех пор, пока он не скрылся за поворотом, Альбус прислонился спиной к стене и уставился в потолок.
Всю дорогу — сначала в поезде, потом в «Ночном рыцаре» — он думал, каково же будет вернуться домой, что он почувствует, как поведёт себя Эбби. Думал над тем, зачем он, собственно, возвращался? Что будет делать? Сидеть в четырёх стенах и... страдать? Упиваться собственными мучениями? Он усмехнулся. Ещё чего. Это не для него. Но разве не именно этим он занимался последний месяц? Да, конечно, так и было. Но зачем? Может, ему это просто нравилось? Нет, не страдания. Внимание Гарри. Его забота, милые попытки развеселить, ободрить, согреть душу.
Альбус резко оттолкнулся от стены. Пора уже было с эти завязывать. Что могло быть противнее жалости к себе?
Заперев дверь, погасив свет — одним словом, сделав всё, что полагалось сделать хозяину дома, он взял свой чемодан и медленно пошёл к лестнице, где совсем недавно скрылся Аберфорт. По привычке перешагнув через скрипящую третью ступеньку и уже в который раз снова пообещав себе её починить, Ал стал медленно подниматься на второй этаж.
Свой дом Ал с детства считал крепостью — пусть небольшой и ненастоящей, но крепостью, стены которой защищали его семью и его самого от чужих взглядов, сплетен и разговоров. Но не от их же собственного прошлого, которое, как бы прискорбно это ни было, было частью их жизни, и не от памяти, бывшей частью их личностей.
Этот дом стал для него и местом новых тайн и открытий. Именно здесь рождались мысли, казавшиеся когда-то гениальными, именно здесь он узнавал всё новое и необычное, то, что его интересовало, именно здесь он строил далеко идущие планы на будущее, представлял в ярчайших красках взрослую жизнь — свою... и чью-то ещё.
Этот дом стал для него обителью любви. Здесь он впервые встретил Лера — красивого и немного ехидного мальчика, который пришёл познакомиться с новыми соседями. Здесь он любовался им, его прекрасными светлыми качествами и не менее привлекательными тёмными. Здесь он впервые понял, что такое любовь, потому что как раз здесь он впервые влюбился. Здесь был его первый поцелуй... первое занятие любовью.
Этот дом был всем для него. И никакие, даже самые ужасные, события этого не изменят. В этом доме он проживёт остаток жизни — счастливой, долгой жизни, любимый и любящий, и ничто и никто не сможет этому помешать.
Эти мысли помогли навести в голове относительный порядок, и к дверям своей комнаты Ал подошёл уже более спокойным и уверенным в себе, чем буквально каких-то пару минут назад.
На двери красовался красный переливающийся, будто огненный, знак Даров Смерти. Ал улыбнулся, вспомнив его историю. Стараясь сделать так, чтобы он не выглядел, как обыкновенная безвкусица («Ординарное и такое, как у всех, не для нас!» — упрямо заявлял Гриндевальд, на что Альбус только качал головой и позволял другу делать то, что тому заблагорассудится), Лер несколько дней экспериментировал. В итоге результат удивил и его самого, но он сделал вид, что так и было задумано (но Ал-то видел, как он косился, стараясь припомнить в правильной последовательности всё, что делал).
Мать и Эбби потом странно поглядывали на Альбуса, но, если первая предпочитала не влезать в личное пространство старшего сына, то от брата так легко отделаться не удалось. На протяжении нескольких недель тот докапывался, почему Ал выжег на двери своей спальни дурацкий знак из детской сказки, но, так и не получив ответа, обиделся и несколько дней не разговаривал с Альбусом. Потом, конечно, всё наладилось, но до сих пор Эбби как-то недружелюбно косился на символ Даров, когда судьба заносила его в комнату брата. Одна лишь Ариана считала его красивым. «Прекрасный, — так сказала она, впервые его увидев. — Притягивающий, манящий, чарующий. Обжигающий».
Дверь отворилась тихо, без скрипа, несмотря на то, что по сюжету жанра в такой тишине просто обязаны были быть какие-нибудь зловещие звуки. Было темно; хоть шторы и не были задёрнуты, пользы это никакой не приносило: ночь стояла безлунная, и только тусклые фонари освещали улицы.
Пристроив чемодан в углу и бросив мантию на стул, Ал подошёл к окну. Там, в доме напротив, расположившемся через широкую дорогу, свет не горел. Наверное, Лер уже спал. Хотя, обычно он ложился спать только под утро, да и то не всегда. Он, как и сам Альбус, был из такого типа людей, которых называли совами. Но и для «совы» он был странным. Он не любил спать ни ночью, ни днём, считая сон слабостью, пустой тратой времени. Он мог не спать сутками, и это практически не сказывалось на нём. Как бы Альбус ни старался убедить его, что потребность во сне естественна и необходима, Геллерт оставался при своём мнении.
Ал одёрнул себя. К чему эти мысли? Ничего хорошего они не принесут, да и сейчас нужно просто лечь и забыться сном. А Гриндевальд пусть делает, что пожелает, где пожелает и с кем пожелает. Альбусу было всё равно. Ну, ладно, ладно, не всё равно. Но злость тоже никуда не пропала.
Ухватившись за края занавесок, Ал медленно их задёрнул, отделяя свой дом от дома напротив, а себя — от Геллерта. Завтра. Он разберётся со всем завтра. Завтра — прекрасное время. Все великие дела совершаются завтра.
Внезапно Альбус почувствовал, как по спине побежали мурашки и волосы встали дыбом. Не успев обернуться, он почувствовал на своём животе руки, крепко прижавшие его к сильному горячему телу, и опаляющее дыхание на затылке. Дёрнувшись, он вырвался. Понимая, что вряд ли это получилось бы, если бы его не выпустили добровольно, он, стараясь не паниковать, стремительно повернулся, прижавшись к окну.
— Лер! — облегчённо выдохнул Альбус. Он не видел лица, но этого и не требовалось. Эту фигуру он узнает из тысяч, из сотен тысяч. Сжав кулаки и пытаясь успокоить забившееся от страха, как сумасшедшее, сердце, Ал прошипел: — Какого...
— Испугал? — голос, такой родной, знакомый, от звучания которого Альбус буквально плавился, был чуть хриплым. — Прости.
— Не прощаю, — прошипел Ал, отклеившись, наконец, от окна. — Проваливай.
Он направился было к кровати, но Гриндевальд, упёршись рукой о стену около окна, не дал ему этого сделать. Тогда Дамблдор попытался выбраться с другой стороны, но и здесь Геллерт отреагировал быстрее, и теперь Альбус находился в некотором подобии клетки — живой, красивой, пахнущей знакомым парфюмом.
— Ну, что? — раздосадованно огрызнулся он.
— Устал? — Лер отнял правую руку от стены и погладил Ала по щеке. Мысли о бегстве тут же исчезли, да и возможностей его совершения не прибавилось. Даже наоборот. А ещё захотелось остаться.
— Что ты со мной творишь? — жалостливо вопросил Альбус, накрывая ладонь Геллерта своей.
— Треплю нервы, свожу с ума, — Гриндевальд фыркнул. — Люблю. Искушаю, соблазняю, разжигаю желание...
— Ты слишком самоуверен.
— Мне хочется верить в то, что я прав, — большим пальцем он медленно очертил скулу, подбородок, нижнюю губу. Ал прикрыл глаза. Лер был прав. От и до.
— Так и быть, — прошептал Альбус. — Подписываюсь под каждым твоим словом.
Он скорее почувствовал, чем увидел, что Геллерт довольно улыбнулся. А потом... всё произошло быстро, слишком быстро. Альбус ничего не знал, ничего не понимал, ни о чём не думал; он лишь чувствовал — чувствовал, как Лер быстрыми невесомыми поцелуями покрывает его шею, щёки, подбородок, чувствовал, как горит, будто в лихорадке, кожа и как внутри него самого разрастается огромный, всепоглощающий пожар.
Где-то на задворках сознания в предсмертных судорогах билась мысль, что это нехорошо, так не должно быть, это не то, чего он хотел...
— Подожди, — прошептал Ал, предприняв слабую попытку отстранить Лера от себя. Когда это не принесло никаких результатов, а поцелуи стали ощутимее, настойчивее, болезненнее, он прикрикнул: — Лер! Лер, прекрати! Геллерт, чёрт тебя подери!
Гриндевальд, наконец, оторвался от его шеи и недоумённо, немного рассерженно взглянул на него.
— Что такое? — нетерпеливо спросил он. — Какого чёрта, Ал?
— Это я должен спросить у тебя, какого чёрта! — Дамблдор приложил руку к груди, пытаясь отдышаться, и с удивлением отметил, что несколько верхних пуговиц его рубашки были уже расстёгнуты.
— Прости? — вкрадчиво поинтересовался Лер. Альбус был готов поспорить на свою душу, что сейчас Гриндевальд удивлённо вскинул брови, и на свою жизнь — что удивление это было наигранным, и он прекрасно понимал, к чему клонил Ал.
Дамблдор ощетинился и, набравшись силы и оттолкнув-таки Геллерта в сторону, взмахнул палочкой, зажигая огонь в камине. Занявшееся пламя начало быстро разгораться, и через несколько минут ко всё никак не желавшему восстанавливаться дыханию прибавился звук потрескивающих поленьев. Альбус смотрел на оранжевые язычки огня. Они завораживали и гипнотизировали, заставляя пристальнее смотреть на себя, вглядываться в свою игру, больше походившую на танец. Он хотел любоваться ими. Или просто не хотел смотреть куда-либо ещё.
— Ал, — тихо, нежно позвал Геллерт. — Ал, посмотри на меня.
Вместо этого, словно назло, Альбус ещё пристальнее уставился на пламя. Ему казалось, что если он встретиться лицом к лицу с тем, что не давало ему покоя целый месяц, то просто не выдержит. Может быть, подумалось ему, даже разрыдается, как девчонка. Усмехнувшись этой мысли, Альбус почувствовал, как тёплые пальцы приподняли его голову за подбородок. Гриндевальд, будучи человеком действия и совсем не умея ждать, решил взять ситуацию под свой контроль, мягко развернув Дамблдора к себе так, что тот не мог смотреть никуда, кроме его глаз.
И Альбус задохнулся. Дыхание, и до этого немало шалившее, приняло решение покинуть его совсем. Эмоции нахлынули, погребая его под тяжёлым, весившим несколько тысяч тонн, чувством любви. Нежность, благоговение, восхищение затопили, обрушились на него водопадом — почему-то согревающим, ласковым, воодушевляющим, очищающим от всяких сомнений и негативных мыслей.
Геллерт совсем не изменился за те семь месяцев, что они не виделись. Всё такой же высокий — не ниже самого Ала, правда они никогда и не мерялись. И всё такой же красивый. Ал всегда мог рассмотреть в любом человеке что-то красивое, будь то глаза, улыбка или тело. Душа, в конце концов. Он умел признавать красоту. Его мать была красива строгой, холодной и недоступной красотой. Ариана обладала душой и внешностью ангела. Агнесс тоже была красива. Хоть они и расстались, и отношения их теперь оставляли желать лучшего, Ал признавал это, потому что привык быть честным по крайней мере с самим собой. К чисто французской красоте Розье добавлялся личный шарм девушки, присущий только ей. Он знал, что и сам не был уродом и в некотором роде даже мог считаться привлекательным. Нет, нарциссизмом Альбус не страдал — просто стоило лишь взглянуть на Эбби, который был чуть ли не его копией. Но были на свете два человека, которые были идеальны, прекрасны душой и телом. При взгляде на них Алу хотелось жить, чувствовать, любить. Одним из них был Гарри — милый, так сильно ассоциировавшийся у Дамблдора с совёнком: то хмурый, взъерошенный и недовольный, то один сплошной пушистый комочек счастья. А вторым был Лер. Он был не просто красивым. Он был великолепным.
Перед мысленным взором Альбуса встал образ одиннадцатилетнего мальчишки — такого, каким он увидел Гриндевальда в первый раз. Светлые волнистые волосы обрамляли холёное овальное личико с острыми скулами, про которые Ал сначала подумал: «Мерлин, как с такими можно жить?» Следующим, что тогда приглянулось Дамблдору, были губы — полные и розовые, складывавшиеся в одностороннюю усмешку и образовывавшие ямочку на правой щеке. Они постоянно притягивали взгляд Ала, тогда ещё совсем неискушённого ребёнка. Да и сейчас, если говорить по правде, он не мог не думать о них, о том, как несколько мгновений назад эти самые губы целовали его шею и лицо. Но самым запоминающимся во внешности Геллерта — в эффектной внешности, надо признать, — были глаза. Всегда чуть прищуренные то от сдерживаемого веселья, то от злости и ярости — двух крайностей его характера, которые попеременно сменяли друг друга, — тёмно-серые, цвета графита, они манили и гипнотизировали, подчиняли своей воле и ломали чужую. И Альбус не раз сдавался под взглядом этих глаз. Конечно, губы и руки Лера тоже немало этому способствовали.
— Ал?
Альбус вздрогнул. Задорный мальчишка тут же исчез, и на его месте появилась его взрослая копия, во взгляде которой вместо смешинок были лишь жгучее желание вперемешку с тревогой.
— Я не могу, — взяв себя в руки, наконец, твёрдо сказал Дамблдор.
— Почему? — Геллерт прикрыл глаза и глубоко вздохнул, стараясь оставаться спокойным.
— А сам не догадываешься? — какой бы серьёзной, опасной и очень, очень несмешной ни была ситуация, Ал не смог удержаться от ехидной реплики.
— Так, — Гриндевальд ещё раз глубоко вздохнул. — Давай-ка уже проясним ситуацию раз и навсегда, — Альбус невозмутимо сложил руки на груди, молча предлагая Леру продолжать. — Если ты помнишь, исключили меня. Я вообще не понимаю, какого чёрта ты так ерепенишься. Это во-первых. Во-вторых, предугадав, что это тебя расстроит, я извинился. Раз пятьсот.
— Расстроит? Расстроит?! — Ал от возмущения всплеснул руками. — Расстроит меня? Я был потрясён и раздавлен, но никак не расстроен!
— Вот и отлично. Я бы очень не хотел тебя расстраивать, — Лер улыбнулся своей кривой улыбкой, и на щеке тут же образовалась ямочка.
— Прекрасно, — фыркнул Ал, заставив себя отвести взгляд от губ Гриндевальда. — Что же так?
— Я тебя люблю, — ответил Лер и пожал плечами. Это было так просто и одновременно так честно — так в стиле Лера, — что сердце Ала пропустило пару ударов, а потом упало куда-то в район желудка, затрепыхавшись там счастливой птичкой.
— Ты убил человека, — это должно было звучать, как самый главный и неоспоримый аргумент, но вышло жалко и неразборчиво.
— Мы же знали, что жертвы неизбежны, — Геллерт выгнул бровь. — Или нет?
— Этот Н....
— Новальски, — вежливо поправил Лер.
— Новальски, — протянул Дамблдор, словно пробуя имя на вкус. — Прекрасно. Теперь я ещё и имя знаю. Ладно. Этот Новальски, он выступал против наших взглядов?
Увидев, как Геллерт засомневался, Ал уже было обрадовался, что у того закончились ответы на все вопросы и контраргументы к любому его мнению, и одновременно расстроился, ведь это подтверждало его правоту, а никогда прежде Дамблдор так сильно не хотел, чтобы его предположения оказались ошибочными, но Гриндевальд тихо и уверенно ответил:
— Нет. А вообще, почему это ты осуждаешь меня? — вопрос был таким неожиданным, что Альбус удивлённо захлопал глазами. — Мы не виделись семь месяцев, потому что кое-кто не приехал на Рождество! Я соскучился, я просто сходил с ума, а ты вместо того, чтобы просто побыть рядом, устраиваешь скандалы, как ворчливая старуха! И почему, кстати, устраиваешь скандалы ты? Я должен рвать и метать, но я, как уже говорил, не хочу тебя расстраивать...
— Из-за чего? — фыркнул Ал.
— Из-за этого маленького грязнокровки, с которым ты развлекаешься.
— Не называй его так, — упоминание Гарри, тем более в таком пренебрежительном ключе, снова заставило его разозлиться.
— Но я не злюсь, — продолжал Гриндевальд. — Теперь не злюсь. Я понимаю, ты тоже скучал... и я знаю, что он симпатичный. Зеленоглаз, черноволос, у него красивое тело...
— Тебе Аберфорт докладывает? — Альбус несильно ударил Лера кулаком в грудь. — Чему ты учишь ребёнка? Шпионажу?
— Но ты же понимаешь, что его придётся убить? — увидев в глазах Дамблдора шок, Геллерт пояснил, слегка улыбнувшись: — Общее благо, помнишь? Жертвы неизбежны.
— Он полукровка! — поспешно, почти не осознавая, что делает, проговорил Ал. Вопрос о статусе Гарри беспокоил его и до этого, но тогда он предпочитал не задумываться об этом, однако сейчас, когда вопрос встал таким боком...
— В таком случае, на него будут наложены жесточайшие санкции, — Геллерт протянул руку и погладил Альбуса по волосам.
Мозг Ала заработал с чудовищной скоростью. Никогда раньше он не думал, как Лер отнесётся к Гарри. Грозные письма были просто письмами, чернилами на бумаге. Они ничего не значили. Гриндевальд был вспыльчивым, но отходчивым. Он умел признавать свои ошибки — пусть неохотно и не сразу, но умел. Он обязательно поймёт, какой Гарри замечательный. Нужно лишь его увидеть. Только один взгляд... Ведь никто не сможет устоять перед этим ярким, любопытным, немного усталым взглядом, никто не сможет пройти мимо и не искуситься, не пригладить топорщащиеся волосы. Никто, даже Геллерт. Ведь за холодной и жестокой внешностью скрывалась пылкая душа, которая чутко, слишком чутко, воспринимала прекрасное. Кому как не Альбусу это было знать.
— Лер? — тихо позвал Ал. Если он хотел добиться своего, сейчас как никогда прежде надо было действовать, как истинный слизеринец.
— М-м? — Геллерт знал, что сейчас Дамблдор будет хитрить, а Альбус знал, что знает Геллерт. Так они и жили. Любя, цапаясь и играя.
— Ты прав, — Ал улыбнулся и, обняв его за шею, поцеловал в уголок губ.
— Конечно, — довольный Гриндевальд притянул его поближе к себе, прекрасно понимая, что это был далеко не конец. — Я всегда прав.
— Летом, — прошептал Ал ему на ухо, — Гарри приедет сюда, к нам, и вы познакомитесь, — быстро, пока Гриндевальд не начал возражать, он продолжил: — Он прекрасен, правда.
— Ты говорил, что я прекрасен, — немного обиженно буркнул Лер. Дамблдор нежно улыбнулся.
— По-другому, не так, как ты. Я не могу объяснить. Это надо видеть.
— Я не хочу его видеть, Альбус, — возразил Геллерт, но уже как-то уныло, лишь бы просто возразить. Из вредности.
— А ещё он умён и невинен...
— Ты это ещё не исправил? — фыркнул Геллерт.
— Нет, Лер! Какой же ты всё-таки испорченный! — возмутился Ал, с небольшим сожалением вспоминая Рождественскую ночь.
— Милый, — мурлыкнул Гриндевальд со смешком, — в этом в основном твоя заслуга.
Дамблдор, решив не заострять внимание на этой фразе с явным — даже ради приличия не завуалированным — подтекстом, спокойно добавил:
— А ещё он силён. Я не шучу, Лер! — воскликнул он, когда Гриндевальд еле заметно покачал головой.
— Ты хочешь сказать, что он сильнее меня? Меня и Старшей палочки? — скучающе уточнил Геллерт.
— Да. Я не знаю, что это. Но я чувствую. Когда я нахожусь рядом с тобой, я просто наслаждаюсь потоками силы и мощи, меня словно качает на волнах, и я счастлив. Но когда рядом Гарри, накатывает эйфория. Она кружит голову и дурманит. Поначалу было очень трудно с этим справляться.
— Ал, — Геллерт отстранился. Теперь он выглядел не на шутку озабоченным. — Это очень серьёзно. Ты уверен, что этот Гарри ничего не скрывает? Ну, например, один из Даров? Кто он? Откуда он? Что ты о нём знаешь?
— Немного, — Дамблдор поморщился. — Но я уверен, он и сам не понимает, насколько могуществен. И нет, ничего, похожего на камень или мантию, я не видел. А мы проводим достаточно времени вместе.
— Мне опять начать ревновать? — немного успокоившись, Лер снова обнял Дамблдора. Альбус улыбнулся. Спокойствие было хорошим признаком. Очень хорошим. Это значило, что Геллерт принял его слова к сведению и серьёзно их обдумывал. Взамен он сам забудет о Дурмстранге и этом... Новальски. Если хочешь чего-то добиться — жертвуй. У них, сколько Альбус помнил, всегда было именно так.
— Нет, не сейчас, — Ал прикусил губу. — Сейчас...
— Да? — поторопил Лер, просунув руку под рубашку и поглаживая кончиками пальцев его спину, от чего у Альбуса снова мурашки побежали по телу.
— Я хочу... — срывающимся голосом продолжил Ал. Вторая рука Гриндевальда, ухитрившись расстегнуть ещё несколько пуговиц рубашки, стала поглаживать грудь, а сам Лер довольно, как большой сиамский кот, усмехнулся, прошептав практически в губы Дамблдора:
— Чего ты хочешь, Ал? Кого ты хочешь?
— Тебя.
Едва последнее слово сорвалось с языка Ала, как Лер тут же накрыл его губы своими.
О это уже давно позабытое чувство! Когда ноги подкашиваются, и ты готов упасть, но уверен, точно знаешь, что не упадёшь, потому что он держит, он будет держать всегда и никогда не отпустит, да и сам ты, обнимая его за шею, никогда не расцепишь рук.
Это прекрасное чувство, когда воздух в лёгких кончается, но ты знаешь, что человек может не дышать три минуты, целых три минуты, которые, тем не менее, кажутся крошечными и исчезают в мгновение ока.
О это волшебное чувство, когда он подхватывает тебя на руки, и ты обвиваешь его ногами, и вы чувствуете единство, как будто у вас одно тело на двоих, один разум, одна душа, одна страсть, одна любовь.
Это ужасное чувство, когда он, нежно уложив тебя на кровать, приподнимается, тем самым неизбежно отдаляясь. Ты чувствуешь холод и разочарование, но быстро понимаешь, что он просто снимает с тебя очки и кладёт их на тумбочку у кровати.
О это обжигающее чувство, когда он склоняется и снова целует тебя: требовательно, ненасытно, подчиняя, чтобы не возникало больше никаких сомнений, кому ты принадлежишь, и одновременно легонько поглаживает волосы, путается в них пальцами, показывая, что сам зависит от тебя не меньше, чем ты от него. Кнут и пряник, меч без рукояти, палка о двух концах.
Это чувство предвкушения, когда он непослушными пальцами пытается расстегнуть остальные пуговицы на твоей рубашке, но ничего не выходит, и он просто срывает её с тебя, и пуговицы разлетаются по кровати, а некоторые даже падают на пол. Так им и надо. Нечего было мешать.
Это чувство трепета, когда он прокладывает дорожку из поцелуев от шеи и ниже — к ключицам, груди, животу, и вдруг с удивлением встречает на своём пути помеху в виде ремня и брюк. А ты, закрыв глаза, задыхаешься, будучи не в силах сделать ничего больше, кроме как запустить пальцы в мягкие светлые волосы, то поглаживая их, то сжимая, когда очередная волна наслаждения заставляет твоё тело содрогаться от удовольствия.
О это чувство несправедливости, когда на тебе уже нет рубашки, да и брюк тоже скоро не станет, а он полностью одет, и получается, что ты почти и не принимаешь в этом участие, плавясь от наслаждения и позволяя ему делать с собой всё, что заблагорассудится. И ты, поборов желание только принимать ласки, с трудом садишься и, не медля более, стягиваешь с него колючий шерстяной свитер и отбрасываешь его прочь, ибо греховное это дело — скрывать такую красоту, а он скрывает.
Это чувство счастья, когда проводишь руками по красивой белой груди и чувствуешь, как под твоими ладонями сокращаются мышцы, и радуешься, что твои прикосновения производят такой эффект. А когда добираешься до низа живота и легонько, едва касаясь, поглаживаешь нежную кожу и слышишь приглушённый стон и чертыханья, то понимаешь, что всё делаешь правильно, что помнишь, что нужно делать, как нужно и где нужно.
Это чувство волнения и желания, когда он опрокидывает тебя обратно на подушки и, больше не растягивая время и не церемонясь, стаскивает брюки — и твои, и свои собственные. И теперь, когда оба обнажены, нет ничего, кроме вас двоих, ваших тел и вашей любви. И в момент полного единения кажется, что весь мир — ничто, и всё остальное тоже не имеет значения, потому что в этот миг существуете только вы двое.
О это чувство!..
* * *
— Ал, — поцелуй в макушку. — Вставай. Уже полдень.
Нечленораздельно промычав, Альбус перевернулся на другой бок и натянул на голову одеяло.
— Блинчики уже готовы. С малиновым сиропом и горячим чаем.
Всё ещё не вылезая из-под одеяла и не открывая глаз, Ал, тем не менее, уже проснулся, стоило лишь Леру произнести волшебное слово «блинчики».
— Ты испёк для меня блинчики? — донёсся, наконец, из-под одеяла его приглушённый голос.
— Конечно. Для тебя — что угодно, — почувствовав, что одеяло начало потихоньку сползать с головы, Дамблдор недовольно замычал. — Блинчики, Ал, — напомнил Геллерт.
Тяжко вздохнув, словно вылезал не из-под одеяла, а из окопа, прямо на растерзание врагу, Альбус сел и протёр глаза. Тут же на носу, словно из воздуха, появились очки, и мир приобрёл чёткость и ясность. От неожиданности захлопав ресницами, Альбус сфокусировал взгляд на сидевшем в изножье кровати Геллерте.
— Добрый день, мистер Дамблдор, — с серьёзным видом приветствовал его Гриндевальд, но через мгновение ухмыльнулся и, пересев поближе, протянул руку к щеке Альбуса. Ожидая какого-нибудь подвоха, Ал настороженно следил за его движениями, и когда Лер предъявил его взору маленькую пуговицу, растерялся. — У вас тут пуговица к щеке прилипла и оставила миловидный отпечаток.
Ал потёр щёку, на ощупь отметив, что Гриндевальд был прав.
— Кто же, интересно, тут пуговицы разбросал? — ехидно осведомился он. В мозгу сложилась целая проповедь, каким плохим был Геллерт и как сильно ему нужно было учиться терпению и толерантности, но возможности явить её на свет белый его лишили самым наглым образом — заткнув рот поцелуем.
— Я рад, что ты вернулся, — отстранившись, шепнул Лер.
— Я вообще-то вернулся ещё вчера, — фыркнул Ал. — Теперь вас с добрым утром, мистер Гриндевальд.
— Вчера я забыл это сказать, — Лер пожал плечами.
— Да, — протянул Дамблдор, — ты же был так занят, срывая пуговицы с моей рубашки! Как же тут всё упомнить?
Геллерт засмеялся.
— Это камень в мою сторону? — осведомился он. — Мимо, Ал, мимо.
Чмокнув Дамблдора в щёку, Лер собрался было вставать, но Альбус придержал его за руку, хитро улыбнувшись.
— Ты знаешь, — задумчиво протянул он. — Сейчас на мне нет рубашки...
— Ты что же, — усмехнулся Геллерт, — соблазняешь меня? — улыбка Ала стала ещё шире. — Я-то не против, но вот твой брат, которому я строго-настрого запретил прикасаться к блинчикам, пока ты не спустишься, думаю, будет не в восторге. Так что умывайся и одевайся.
— Поможешь мне? — широко раскрыв глаза, поинтересовался Ал.
— Если я буду тебе помогать, Аберфорт поест только завтра, — усмехнулся Лер. — Но я польщён, — быстро поцеловав Альбуса в лоб, он стремительным, но плавным движением поднялся на ноги.
— Завтра? — недовольно фыркнул Дамблдор. — Не обольщайся.
— Люблю тебя, — проворковал Геллерт и, увернувшись от полетевшей в него подушки, скрылся за дверью, тихо смеясь.
* * *
— Так какие планы на каникулы? — спросил Геллерт, когда полностью собранный Альбус спустился в столовую.
— Не знаю, как насчёт ваших... — протянул Эбби, потягивая из стакана сок. — А нет, знаю.
— Правда, что ли? — Гриндевальд вскинул брови. — Ну, просвети нас, а то получается, что ты знаешь обо мне больше меня самого.
— Ломать кровать одну за другой и не давать мне спать, — невинно ответил Эбби. Альбус поперхнулся чаем; Лер, широко и опасно улыбаясь, похлопал его по спине. — Поздравляю, кстати.
— С чем? — угрюмо вопросил Ал, думая, что ребёнок стал совсем невыносим.
— С удачным примирением! — захихикал Аберфорт. — И в следующий раз потише, пожалуйста. Нет, я, конечно, рад за вас и всё такое...
— Небось, специально стоял под дверью и подслушивал, — ехидно вставил Лер.
— Стоп! — Алу это надоело и он хлопнул ладонью по столу. — Это, — он бросил злобный взгляд в сторону брата, — разговор не для завтрака.
— Так уже обед, — невинно хлопая глазами, улыбнулся Эбби.
Альбус смерил его тяжёлым взглядом, а потом посмотрел на Лера:
— А ты не поощряй его.
— Да, сэр! — отсалютовал Гриндевальд, ухмыльнувшись. Аберфорт же, несколько раз всхлипнув, не выдержал и захохотал, согнувшись над своей тарелкой.
Спокойствие восстановилось только через несколько минут, когда Эбби перестал смеяться и икать, а Геллерт, чтобы снова не смущать мальчика, скрыл ухмылку за стаканом с апельсиновым соком.
— Спасибо за блинчики, Лер, — решив, что собеседники достаточно успокоились для продолжения разговора, невозмутимо сказал Ал, решив не заострять на неловком моменте внимание. Нет, он не стыдился ни своей любви, ни секса, но в самом деле! Не за столом же!
— Почему это ты его благодаришь? — снова встрял Эбби. — Вообще-то, блинчики Батильда принесла. Ай! — он опустил руку под стол. — Ал! Он меня бьёт!
Альбус с серьёзным лицом повернулся к Гриндевальду.
— Для меня — что угодно? — он выгнул бровь.
Геллерт состроил извиняющуюся гримасу.
— Ну, Ал! Ты представь, где я и где готовка! Нет, конечно, если хочешь новый дом, я могу сжечь этот, не вопрос...
Альбус покачал головой и, уставившись в тарелку, улыбнулся.
— Как там Батильда? — поинтересовался он, бросив взгляд на Гриндевальда. — Как восприняла твоё исключение?
Геллерт дёрнул плечом.
— Смотрела на меня с час, курила эту свою адскую трубку, выпускала в меня кольца дыма, а потом сказала, что не удивлена. Сказала, мол, странно, что я вообще так долго продержался, учитывая, что родителей исключили на шестом курсе. Предрекла быть осторожным, чтобы не умер так же рано, как они, выпустила в мою сторону ещё парочку колец и ушла дальше писать свою книжонку. На этом воспитательная беседа была официально закончена. Ну, ты знаешь, всё в её духе.
Да, Альбус знал. Батильда была хорошей женщиной, умной, талантливой, современной для своих пятидесяти с хвостиком лет, но, к сожалению, материнских навыков в ней не было ни грамма. Поэтому и семейная жизнь её не сложилась, и муж ушёл к другой. А потом на голову свалился внук старшего брата — четырёхлетний Лер, её «маленькое прекрасное проклятье», как она его называла. Впрочем, от этого её жизнь мало изменилась. Бэгшот и Гриндевальда связывали странные отношения. Ни та, ни другой не лезли в личную жизнь друг друга, даже общались в день по фразе, но при этом Ал знал, что Батильда любила Лера, да и тот по-своему был привязан к женщине. Альбус тоже любил её. Батильда была умна, рассказывала интересные истории о событиях, которые происходили сотни и тысячи лет назад. Даже бесконечные войны гоблинов из её уст звучали захватывающе и фантастически. А ещё она была первой, кто протянул руку помощи Дамблдорам, когда те только переехали в Годрикову Впадину. И она здорово помогала Алу в трудные моменты жизни — когда он ссорился с Лером или когда умерли мать и Ариана.
— Кстати, Лер, — позвал Альбус. — Что ты вчера вечером делал у меня в спальне?
Гриндевальд посмотрел на него так, словно сомневался в его умственных способностях.
— Ждал тебя. Что я ещё мог там делать?
— Да, — нетерпеливо согласился Ал. — Но я писал, что не приеду.
— Я верил, что приедешь, — Лер улыбнулся и положил ладонь на руку Дамблдора.
— Так, — глубоко вздохнув, начал Альбус. — Как долго уже работает эта ваша конторка? — заметив, что Аберфорт боком, стараясь остаться незамеченным, выбирается из-за стола, Ал жёстко приказал: — Сидеть, молодой человек. Геллерт, — осадил он начавшего ухмыляться Гриндевальда. — Ты следишь за мной? Зачем? Я... разве я когда-нибудь что-то скрывал от тебя?
— Ал...
— Больше такого повториться не должно, — жёстко отрезал Дамблдор.
— Альбус, — упрямо начал Лер, но Ал перебил:
— Ясно? — никакого ответа. — Геллерт, тебе ясно?
— Ясно, — сквозь сжатые зубы процедил тот.
Воцарилось тяжёлое, вязкое молчание, буквально мешавшее дышать.
— Так какие планы на сегодня? — Эбби попытался разрядить обстановку и вернуть прежнюю весёлую атмосферу.
— Думаю, мне нужно купить новую рубашку, — Альбус уже жалел, что говорил с Геллертом в подобном тоне, и, дабы загладить свою вину, протянул ногу под столом к ноге Лера. — Вчерашняя... порвалась, — от этой фразы Лер снова заулыбался и покосился на Альбуса.
— А-а, — протянул Аберфорт, поднимаясь со стула. — Да-да, конечно. Я тогда схожу к Батильде и, может быть, загляну к Араминте и Руди.
— Только не дразни их Хогвартсом! — крикнул вдогонку Ал. — Им ещё больше двух лет ждать. Будь взрослее.
— Конечно, конечно, буду хорошим нянькой! Спасибо за блинчики, Лер! Было очень вкусно! — Аберфорт скрылся за поворотом, но тут же просунул голову обратно в столовую. — Ах да. Мою кровать даже не смейте использовать для своих страстей.
— Эбби! — закричал Ал, но младший Дамблдор, смеясь, уже успел исчезнуть, а через несколько мгновений щёлкнул замок и хлопнула дверь.
— Терпеть его не могу, — улыбаясь, проговорил Геллерт.
— Радуйся. Это взаимно, — хмыкнул Альбус.
* * *
— Альбус! — едва они вошли в маленькое ателье, навстречу им выбежала сияющая от счастья маленькая женщина лет сорока в платье цвета охры. — Смотрю я в окно, и вижу вас! Думаю, ты не ты! Ты, получается!
— Добрый день, мадам Эллана, — улыбнулся Дамблдор. Эту женщину он знал всю жизнь. Точнее, это она знала его всю жизнь. Будучи подругой юности его матери, Эллана Рогволд была частым гостем в их доме — и в прежнем, и в нынешнем. — Рад вас видеть.
— Ты не представляешь, как я рада тебя видеть, дорогой! — ущипнув его за щёку, мадам Эллана перевела взгляд на хмурого Лера, стоявшего позади. — Геллерт. И тебя я рада видеть, — улыбка её стала более сдержанной. Глянув на Гриндевальда, Ал увидел самую миловидную и одновременно самую ядовитую из его улыбок. — Вы как, по делу или на чашечку чая? — проходя вглубь помещения и жестом приглашая их следовать за ней, поинтересовалась мадам Рогволд.
— Мне нужна пара новых рубашек, мадам Эллана, — ответил Альбус, осматривая нисколько не изменившееся помещение. Вокруг всё так же стояли манекены и многочисленные столы, на которых были разложены ткани всевозможных типов и цветов.
— Уже вырос, милый?
— Да, можно и так сказать, — Ал еле удержался от улыбки и, хитро покосившись на Лера, отметил, что тот в свою очередь тоже весело на него смотрит.
— Ну, хорошо. Раздевайся и иди сюда, — деловито приказала мадам Рогволд, махнув рукой в сторону небольшого возвышения.
Быстро сняв мантию и свитер, Альбус поёжился — всё-таки не лето ещё. Геллерт же расположился в глубоком кресле и внимательно следил, как мадам Эллана, вооружившись лентой и пергаментом с пером, снимает мерки горла, груди, талии, плеч и запястий и делалет какие-то пометки. По мнению Альбуса, всё это длилось слишком долго, и, чтобы хоть немного отвлечься от нудной рутины, он посмотрел на Геллерта. Зря он это сделал. От взгляда Лера пересохло во рту, а по телу пробежала волна жара. Взгляд Гриндевальда, словно лезвие, вспарывал кожу и плоть, проникал в самые далёкие и потаённые уголки сознания и души Ала. Зрачки Лера расширились, дыхание было резким и отрывистым, а пальцем он поглаживал нижнюю губу. И Альбусу стало всё равно и на рубашку, и на мадам Эллану. Он готов был наброситься на Лера прямо здесь и прямо сейчас, готов был целовать эти губы до головокружения, до боли, готов был ласкать это тело, дарить любовь и нежность...
— Всё, дорогой, — отойдя на пару шагов назад, мадам Эллана заглянула в пергамент, проверяя, всё ли записала. — Одевайся, а то замерз, поди. Придёшь на примерку через два дня. И брата приводи! Давно я не видела этого маленького хулигана!
Ал перевёл взгляд на женщину.
— Да, конечно, спасибо, — бессвязно пробормотал он и принялся быстро натягивать на себя одежду.
— Не за что, дорогой, — проворковала мадам Рогволд. — Ты же знаешь, я всегда рада тебе помочь.
— Да. Ещё раз спасибо, — ухватив Лера за рукав, Дамблдор потащил его к выходу. — До свидания!
— До свидания, милый! И не забудь...
Что он должен был не забыть, Альбус уже не услышал — дверь ателье захлопнулась, отрезая их от мадам Элланы.
Не успел Ал опомниться, как Лер прижал его к стене и впился в губы поцелуем. Оторвавшись, он срывающимся, полным страсти шёпотом спросил:
— Домой?
Альбус еле заметно кивнул, и они аппарировали прямо на кровать — к счастью, не Эбби, — не заботясь о том, что их могут увидеть магглы.
* * *
Каникулы прошли, по мнению Ала, слишком быстро.
В первые пару дней они с Эбби обошли всех соседей, а у Батильды были даже два раза, а у близнецов Араминты и Рудольфа — все четыре. Дети были любопытны, игривы и сообразительны, и чем-то напоминали Альбусу Гарри — то ли характером, то ли вечно растрёпанными волосами, которые приводили их мать в безысходность.
Но следующие десять дней Альбус практически не вылезал из спальни. Во-первых, там было тепло, во-вторых, можно было спать, сколько душе угодно, и в-третьих, там компанию ему составлял Лер, что было, пожалуй, самой весомой причиной.
Эти дни были для Альбуса маяком в чёрной ночи, тёплым костром после долгого скитания по сырым лесам. Эти ночи были для него ночами тепла и уюта после бесконечных холодных и одиноких ночей в Хогвартсе. Эти каникулы — то, что ему было нужно, жизненно необходимо, и когда он, наконец, их получил, новая волна силы и вдохновения накатила, прогнала чувство не покидавших его до этого тревоги и холода.
И когда наступило время уезжать, Альбус был готов на всё что угодно, лишь бы остановить время, заставить часы замедлить ход.
— Это же очень важно для тебя, да? — спросил Лер, когда они лежали в кровати вечером в последний день каникул. — Я имею в виду, учёба, — Ал молчал, млея от того, как Гриндевальд лениво перебирает его волосы. — Так что даже не думай о том, чтобы остаться, Ал. Ты — не я, — словно прочитав его мысли, добавил Геллерт. — Ты — будущее этого дурацкого мира. Ты — наше будущее. Ты — моё будущее. К тому же, осталось совсем чуть-чуть, и, когда ты вернёшься, я буду ждать тебя здесь, лёжа на этой самой кровати и грея тебе место. А всё знаешь почему?
Альбус мотнул головой.
— Потому что я тебя люблю.
* * *
Гарри полностью погрузился в проект... нет, не в проект, одёрнул он себя. В поиски информации, как вернуться домой. Проект был чем-то дополнительным, несущественным.
Несколько раз он ходил в Запретную секцию, на этот раз действуя очень осторожно и аккуратно; литературы там было больше, чем он мог себе представить, но, как назло, ничего конкретного. Те книги, которые более или менее приглядывались ему, оказывались абсолютно бесполезными.
Однажды Гарри решил попросить книги у Выручай-комнаты, ни на что особо не надеясь. Желание его комната исполнила-таки, но воодушевлённый Гарри не нашёл ничего, кроме механических и исторических описаний маховика времени, часов и всевозможных зелий взросления или омоложения. Были здесь и талмуды с ритуалами, открыв которые, Поттер сразу же их закрывал и просил комнату никогда больше их ему не показывать.
А потом он чисто случайно наткнулся на ритуал беседы с душами усопших. Коричневые розы, кровь кошки, Хэллоуин — всё указывало на то, что это был именно тот ритуал, который проводила Райне. Примечание, что ничего дурного ритуал сам по себе не представлял — просто возможность попросить совета у умерших родственников, — несказанно успокоило его, но неприятный осадок никуда не исчез. Зрелище было то ещё. Любителя таких надо очень тщательно поискать.
Гарри убеждал себя, что ещё не всё было потеряно, что где-то должно быть что-то такое, что поможет ему, ведь не сам же Дамблдор выдумал способ переместить его во времени! Или... что, если Альбус действительно сам создал эту магию? Он был умён, и он был единственным, кого боялся Волдеморт. И он победил на дуэли Гриндевальда, положив тем самым конец первой войне. Что, если Ал создаст этот способ лет через сорок? Гарри не смог удержать смешка. В таком случае вместо молодого, полного сил восемнадцатилетнего парня Волдеморт увидит своего ровесника, со вставной челюстью и трясущимися руками.
«Нет. Абсурд, конечно. Выход есть. Должен быть», — думал Гарри и, несмотря на эти мысли, бесцельно бродил по коридорам, предаваясь размышлениям.
«Да ты же уже и не хочешь никуда возвращаться! Потому и не ищешь!» — выдал однажды внутренний голос.
Это заявление возмутило и шокировало Поттера.
«А ты не думал, — ядовито поинтересовался он. — Что после стольких тщетных поисков у меня уже просто-напросто опускаются руки? Нет бы подбодрить, сказать, мол, Гарри, у тебя всё получится, просто верь!»
«Ага, чёрта с два тебе, а не поддержка!» — буркнуло внутреннее «я».
«О чём я и говорю», — пожал плечами Гарри, в глубине души всё-таки задетый этим замечанием.
А ещё он ждал, торопил время, когда уже, наконец, закончатся каникулы и приедет Ал. Пусть вместе с ним вернётся раздражающий Аберфорт и остальные слизеринцы — всё это ерунда. Лишь бы Альбус вернулся поскорее.
И Гарри считал дни. Он и часы бы считал, и минуты, но вовремя одёргивал себя, напоминая, что это уже был маразм.
В последний вечер каникул, вместо того чтобы уснуть и не заметить, как пролетит время, он представлял Альбуса и их завтрашнюю встречу.
Сон сморил его только под утро.
* * *
Альбус был мрачен. Сомнений относительно последнего семестра у него не возникало: это будет самый худший семестр в его жизни. Он уже скучал по Леру. Это было больно и мучительно, и хотелось вернуться домой, а ещё хотелось заесться шоколадом и клубникой.
Эбби предпочёл с самого утра держаться от злого брата подальше; Малфой тоже уяснил, что было лучше Дамблдора не нервировать, когда тот практически захлопнул перед его носом дверь купе, перед этим нагрубив. В итоге в школу Ал возвращался в одиночестве, что вполне его устраивало.
Подземелья встретили его напряжённой тишиной и осуждающими взглядами. Малфой, трепло, не успев раздеться и занести чемодан в спальню, уже со всем факультетом поделился новостью, что Дамблдор пребывал не в духе. Оставалось только гадать, что именно он там наплёл, но желания делать это у Альбуса не возникало. Не обращая ни на кого внимания, он прошёл в спальню.
Возвращение в родную обитель сразу не задалось: Альбус, запнувшись за какую-то книгу, чуть ли не пробороздил носом пол, но, слава Мерлину, Моргане, Мордреду, королю Артуру и чёрт знает кому ещё, обошлось. Обведя спальню взглядом, он присвистнул. Повсюду валялись книги и пергаменты. Их были десятки, и нельзя было и шагу сделать, чтобы не наступить хотя бы на один. И посреди всего этого ужаса, завернувшись в несколько одеял, мирно спал Гарри. Ал улыбнулся. Думая о Лере, он совсем забыл, что у него ещё был Гарри. И стоило вернуться в Хогвартс хотя бы для того, чтобы увидеть эту картину.
— Гарри, — позвал он.
Гарри завертелся, ёрзая и зарываясь ещё глубже в одеяла, но вдруг резко сел. Нашарив на тумбочке очки и поспешно нацепив их, он уставился на Альбуса. А в следующее мгновение уже повис на нём, обнимая за шею и что-то весело бормоча про то, что хотел встретить его на станции, но, по-видимому, проспал. Ал крепко прижал его к себе, чувствуя, как счастье и любовь снова наполняли его, и вдохнул уже немного забывшийся запах его волос.
О это двоякое чувство! Оно сводило его с ума, разрывало на части. Но теперь Альбус был точно уверен, что будет по-настоящему счастлив лишь тогда, когда ему не придётся метаться. Когда Лер и Гарри будут в одном месте — рядом с ним.
Примечания:
(1) Спонсор этого эпизода — трэк Ellie Goulding — I Know You Care, который сделает всё в тысячу раз грустнее.