Часть 5.
«You want me to act like we've never kissed.
You want me to forget, pretend we've never met.
And I've tried and I've tried, but I haven't yet.
You walk by and I fall to pieces»
Patsy Cline - «I Fall To Pieces»
Гарри двигали только благие намерения. Он всем желал в этом мире добра (даже тем, кто этого добра совсем не заслуживал), он, казалось, хотел и мог перекроить саму реальность, исправить её каким-то чудом. Открытый, как мотылек, что садится на ладонь и крылья свои распахивает в разные стороны. Таким Северус в детстве усики отрывал. Всё, чего Гарри хотел просто и искренне - немного помочь. Это делало его... опасным.
Северус опасность чуял за версту. Про таких, как он, говорят: держит нос по ветру. Научила его этому не война, это животное, инстинктивное чутье было с ним всегда, сколько он себя помнил, и, может, потому он смог сохранить свою никчемную шкуру до сих пор. Он просто знал, где опасно, и держался подальше. Кто-то назвал бы это трусостью, а Северус называл это «новыми замками».
- У тебя окошко на кухне плохо закрывается, - сообщил Гарри, пробравшись в дом. Буднично прошел через гостиную, скинул кеды со стоптанными пятками. Руки болтаются вдоль тела, очередная футболка с разноцветными разводами. Северус следил за ним искоса, сцепив зубы. Сегодня всё было некстати. Нога вела себя просто отвратительно, и всё вообще было отвратительно. Северус устроился в кресле. Старый приемник на его коленях шипел, как кот.
- Можно? - спросил Гарри, бухнувшись на пол у ног Северуса. Дрянной мальчишка не признавал мебели абсолютно, будто его растили в джунглях. Отдав приемник, Северус переключился на сложенную вдвое газету, перекинутую через подлокотник. Развернул, загораживая лицо.
Гарри приходил каждый вечер, так и сяк раскидывая свои вещи повсюду, будто в этом был какой-то коварный умысел. Северус потом находил его браслеты, ленты, значки, шнурки от кед, какие-то почеркушки между страниц старых маминых книг, остатки чая в кружке со сколом у края. Пару раз Гарри забывал очки, у него их было много, с красными, синими, желтыми стеклами. Северус примерил раз для интереса и выяснил: мальчишка же слепой, как крот. Мало того, что стекляшки были с мощными диоптриями, так еще и весь мир вдруг сделался ядовито-желтым. С такими очками никаких самокруток не потребуется - галлюцинации и без того обеспечены. Северус задался мыслью, а видел ли Гарри мир таким, каков он есть, хотя бы раз в жизни? (Словно сам он видел).
- Мировая штуковина, - заявил Гарри знающим тоном. Он крутил колесико, согнувшись в три погибели, пока через шипение не начали пробиваться голоса. Потом вдруг заиграла музыка. Северус скрипнул зубами.
- Тут кое-кто пытается сосредоточиться, - процедил он. Гарри развалился на полу перед ним, положив приемник на живот. Уставился в потолок с мечтательным видом.
- А ты когда-нибудь влюблялся?
Это еще к чему? Северус приподнял бровь, выглянул из-за газеты.
- Вот так, чтоб с ума сходить? Чтобы прямо голову потерять? - грустно спросил Гарри.
- Взгляни на меня только, - прохрипел Северус с кривой усмешкой. Но Гарри даже головы не повернул. - Вопрос не по адресу.
Это всё песня про любовь, звучащая из приемника. Не стоило его и вовсе чинить, если теперь такие беседы пойдут. Северус не желал обсуждать ничего подобного, ни с единой живой душой, но меньше всего - с Гарри. После того, что между ними произошло.
Гарри болтал обо всякой ерунде так, словно им есть, о чем разговаривать. Северус знал, что поездка не приведет к добру, так и получилось: Гарри взбрело в голову, что они теперь близкие люди, едва ли не друзья. Словно им это нужно - вот так встречаться каждый вечер и болтать о пустяках. Никакие мрачные замечания, оскорбления, долгие минуты молчания, никакие попытки Северуса найти себе более важное дело не срабатывали. Гарри всё равно был здесь, приходил, как бродячий пес, всегда в разное время, твердо уверенный, что его ждут. Северус не ждал, просто куда бы ему деться из дома? Так и садился в кресло с книгой, газетой, чашкой. Садился, поворачивал нос к двери, как флюгер, и ждал летнего ветра.
От Гарри пахло цветами, травой, колой и фруктовой жвачкой, свежей краской, костром и потом. Северус чувствовал этот запах даже по ночам, маясь бессонницей, то на левом боку, то на правом. Запах накатывал на него волнами, как наваждение, и Северус садился в постели, обеспокоенно вслушиваясь в тишину ночного дома. Мать шутила когда-то, что если он влюбится, то непременно носом. Ни с того ни с сего вспомнилось, к чему - кто его разберет. Северус к мозгоправам не обращался и не вникал во всякие эти новые модные штучки, все эти россказни про подсознание и сублимацию. Он не забивал голову всякой ерундой, вместо этого взялся за грандиозную перестановку и расчистил чердак, выгреб оттуда тонны мусора, в том числе и пластинки, от которых Гарри (предсказуемо) пришел в восторг. Приемник был одной из последних находок, и стоило расколотить его на кусочки, вышвырнуть из окна. А Гарри отправить следом.
Острый спазм, пронзивший ногу, заставил Северуса зажмуриться. Дыхание перехватило. Дрогнувшими руками он встряхнул газету, снова закрывая лицо.
- Мне казалось, что я влюблялся, но потом выяснилось, что это всё была ерунда, - протянул Гарри рассеянно, поглаживая приемник кончиками пальцев. - Смешно, да? Столько разговоров об этой любви, а всё равно никогда заранее не узнаешь. Думаешь, что вот она, любовь, и плетешь ей венки... или ему... и целуешься под деревом, и всё остальное... ну... живешь, как ни в чем не бывало. А потом встречаешь кого-то, и ты понимаешь: вот оно как. Когда всё по-настоящему. Вот как это ощущается.
- Если ты пришел сюда разглагольствовать... - прохрипел Северус; Гарри сел, прижимая к груди приемник.
- Что с тобой? - спросил удивленно. - Что-то не так?
«Всё не так», - следовало ему сказать. «Катись отсюда», - следовало сказать. Северус втянул носом воздух, аккуратно сложил газету и отбросил её в сторону.
- Всё. В полном. Порядке, - выдохнул ровно. Гарри склонил голову к плечу, встопорщенные волосы торчали во все стороны. - Ради всего святого, выключи эту дрянь.
- Ладно, - кротко откликнулся мальчишка. Щелкнул рычажком, оборвав припев. - У тебя глаз дергается.
Северус опустил лицо, прижал палец к нижнему веку. Великолепно, разве нет? Калека с нервным тиком, чудесная компания. Поговорим о любви, Гарри, почему бы и нет? Поговорим, черт подери, о любви, будь она проклята. О вечной жизни, зубных феях и вселенской справедливости, обо всех этих прекрасных несуществующих вещах.
- Это всё нога? - тихо спросил Гарри. Кровь бросилась в лицо, Северус отвернулся.
- Пошел вон!
- Ясно.
Вселенская справедливость; зубные феи; вечная жизнь... возможно, всё это доступно Гарри. Мальчишка неуязвим. Будто под незримой защитой - его не ранить, не задеть. Он не отражает зло: поглощает его, как вода, расступается и впускает в себя, невредимый. Все пули и стрелы, камни и палки, все резкие слова - всё это должно быть в нем, глубоко внутри, сплетаться в гладкий узел, и дальше - метаморфозы... песчинка, становящаяся жемчужиной. Не жемчужина чудо - чудо моллюск.
Возможно, Гарри и любовь по плечу.
- Ясно, - только и сказал он, невозмутимый. Подполз поближе, закатал штанину, обнажая его жилистую волосатую ногу, поставил её к себе на колено. Северус мог лишь таращиться на это, вцепившись в подлокотники.
- Какого черта ты творишь? - да, и это еще он мог пробормотать. Гарри пожал плечом, футболка сползла, в растянутом вороте показалась ключица.
- Вообще-то, я никогда не задумывался раньше об этом. Не особо, - продолжил Гарри тихонько, пока его пальцы сосредоточенно, внимательно исследовали лодыжку. - Я знаю, что любовь, как вода, она повсюду, и мы сами из неё сделаны, и плаваем в ней, и можем не замечать, но если её не станет, все мы сразу возьмем и вымрем...
- Какой бред, - Северус не мог пошевелиться, мог лишь смотреть на склоненную макушку Гарри, на прядки, которые торчали над атласной лентой, пересекающей лоб. - Отпусти мою чертову ногу.
- ...и что любовь это сила, я тоже знаю, и вроде как знал всегда, но ведь при этом столько вопросов всё равно остается.
«Он не в себе», - решил Северус. Должно быть, это все дурман из самокруток. Когда пальцы Гарри задевали темные волоски на ноге, мурашки пускались маршировать по спине, и Северус стискивал зубы так сильно, что они должны были уже раскрошиться.
- Вот, например, я люблю всех своих друзей, а они любят меня. И я целую их, а они меня, и это нормально. Это просто... нормально. Но есть другие поцелуи. После них всё меняется, и глупо даже притворяться, будто всё по-прежнему.
Северус не мог дышать. Он натурально задыхался, и что там! Он вытянулся в струнку в кресле, горло сжалось, в висках стучали барабаны: крепкий, глухой звук, атака, наступление. Всё, чего хотел Северус - отступить, сбежать, найти укрытие, но Гарри крепко держал его. Словами и пальцами.
- Иногда мне кажется, это потрясно - влюбиться так сильно. А иногда я думаю, что просто болван, - Гарри хмыкнул. Болван, вот уж точно. Его пальцы мягко и уверенно сжимали и массировали лодыжку, поднимались к икре, скользили под колено, к закатанной штанине. Он мог ощутить шрамы, конечно же, он мог. Они не бросались в глаза, но выпирали на коже, длинные и отвратные, как дождевые черви. И Гарри касался их, накрывал ладонью, будто мог стереть.
Он прикасался так, как не должен прикасаться к мужчине.
- Ты просто мальчишка, - прохрипел Северус. - Ты еще ничего не смыслишь в этом. Должны быть границы, существуют правила...
- Какие еще границы? - вскинул Гарри глаза. Насмешливый. Северус скривил губы.
- Ну, разумеется, не для вас, хиппи. Свободная любовь, верно?
- А разве любовь может быть несвободной? - Гарри вновь склонился над костлявой ногой. - Ты хочешь узнать про секс? Мальчишки им занимаются.
- Я не хочу ничего знать! - вышло слишком резко, слишком громко. Слишком отчаянно. Поражение по всем фронтам. Северус с ужасом понял, что не будет спасения. Гарри чувственно сжал его ступню, обхватил ладонями, теплыми, мягкими, и Северус понял: пропал. Тело выдавало его, обнажало всю правду, уродливую, болезненную истину. Он мог бы держать лицо, это давалось ему превосходно, он мог бы держать лицо, если бы сумел сохранить дистанцию - но теперь всё это не имело смысла, ведь его брюки топорщились в паху так, словно бы там кто-то собрался установить палатку.
- У меня были и любовники, и любовницы. Я думаю, сексу придают слишком уж большое значение, и зря, - продолжал Гарри беззаботно, его руки гладили, ласкали. Северус выхватил подушку, смятую за поясницей, и прижал к паху, накрывая стояк. Он не мог стонать, не мог издать ни единого звука, в надежде, что Гарри не заметит. Глаз снова дергался.
- Это ведь просто тело, это так естественно. Для меня загадка - что творится здесь, - Гарри прижал палец к груди, но тут же снова вернулся к ступне Северуса, массируя и разминая. - Я как будто другой стал. Спать не могу.
«Скажи что-нибудь новое».
- А когда сплю, мне часто снится, что я сгораю. Будто я весь в огне, но мне не больно, я просто превращаюсь в пепел.
Технически, Северус не был девственником. Чисто технически.
Он не мог больше это выслушивать. Он не мог больше это терпеть: все эти прикосновения, и запах, и ровный, задумчивый голос. С каждой секундой жар становился сильнее, боль давно отступила, а лучше бы терзала его. Да, лучше бы кости ныли, и плоть, лучше бы тело окаменело от боли и не чувствовало этой нежности, этих заботливых пальцев. Лучше для кого? Для его гордости.
В паху было тесно, в животе скрутился тугой ком, бедра подрагивали. Чем крепче Северус прижимал подушку к своему стояку, тем сильнее ему хотелось застонать. Пот выступил на лбу, во рту пересохло.
Гарри будто и не понимал, что натворил.
- Кажется, что я на куски разваливаюсь, - радостно поведал он босой ступне.
Политика отрицания. Это срабатывало прежде, срабатывало всегда. Это сработало с ними - всех их, ветеранов, прошедших огонь, и воду, и джунгли - всех будто объявили невидимками, не замечали и не трогали, и кто-то был рад этому, кто-то не очень. Тупик, в котором жили бедняки, значился на картах, но знали о нем лишь те, кто там жил - а в остальном мире знали о небывалом расцвете, щедрых зарплатах и всяческом изобилии. И Северус, даже он отрицал внутри самого себя - то темное, давнее, стыдное, что таилось в нем. То, из-за чего отец называл его «девчонкой», и над чем подшучивали солдаты в его взводе, даже не подозревая, что все их грязные анекдоты касаются его в той или иной мере. Это следовало отрицать особо тщательно, чтобы сохранить свободу, сохранить достоинство, сохранить рассудок, по меньшей мере. Речь не шла о душе: Северус не сомневался, что если где-то существует ад, там его уже поджидают.
Политика отрицания: если что-то не дает тебе жить, просто отрицай это.
Это не сработало с Гарри.
- Ты поцеловал меня, - сказал он, оставив в покое несчастную ногу. Поднял лицо, серьезный, бледный, и вдруг улыбнулся, глядя на подушку, на Северуса, впившегося в эту подушку всеми пальцами. В глазах его вспыхнуло понимание.
Он улыбался, будто имел хоть какое-то право.
Северус вскочил на ноги так резко, что едва не опрокинул Гарри на спину. Схватил мальчишку за шкирку, поднимая и толкая в сторону прихожей.
- Концерт окончен! - рявкнул он, выпихивая незваного гостя. - Проваливай, убирайся!
- Сколько можно меня прогонять? - Гарри отпихнул его руки. - Ты ведь знаешь, что не сработает!
- Я не желаю твоей компании, чертов идиот! - Северус теснил его к двери, неотвратимо, он будто сделался выше ростом, шире, в ярости он всегда раскидывал руки, увеличивался.
- А по-моему, как раз желаешь! - дерзко выкрикнул Гарри, кивнув вниз, туда, куда ему смотреть вообще не следовало. Северус мог умереть от унижения, но он предпочел бы придушить свидетеля.
- Это тебя не касается!
- Касается!
- Ты спятил, если считаешь...
- А, может, я хочу!
- Я никогда больше тебе не позволю...
- Ты ведь поцеловал меня!..
Они орали, как два идиота. Любой мог их услышать. Они орали у распахнутой двери, и с улицы в прихожую лился лунный свет, и Гарри, взъерошенный, упрямый, был облит этим светом по контуру, его силуэт ослепительно сиял, даже если бы Северус закрыл глаза, под сомкнутыми веками проступил бы этот силуэт.
- Я, кажется, тебя люблю, - вдруг спокойно признал Гарри.
И это был конец. Это был удар снаряда о землю, это была вспышка, убившая всё, это был фонтан осколков, который никто уже не увидел, - осколки прошивали сердце Северуса, шинковали его свинцом, железом, делали тяжелым, огромным, распирающим грудь. Никогда прежде никто так не поступал с ним, ни один его злейший враг - из тех, назначенных, кому дали в руки оружие и велели убить - не мог бы нанести такой сокрушительный урон.
- Думай, о чем говоришь, - побелевшими губами произнес Северус.
- Я ду...
Гарри не смог закончить, возможно, из-за руки, вдавившейся ему в горло, или из-за резкого удара о стену. Ужас, охвативший Северуса, был стремительным и громким, и ни одна мысль, ни одно чувство не могли пробиться через весь этот адов шум в голове, только глухие инстинкты, что всегда вели в моменты наибольшей опасности.
Эти инстинкты велели прижать Гарри к стене, а потом прижаться к его рту своим ртом, так крепко, как только возможно.